Рюкзак, с которого всё началось

Прошло три месяца. Эмма поймала себя на том, что перестала замечать, где заканчивается её пространство и начинается Дженнино. Их вещи перемешались окончательно. Футболки висели рядом, зубные щётки стояли в одном стакане, а на кухонной полке образовался особый ряд баночек со специями, которые они купили вместе в один из воскресных походов в супермаркет. В то утро Эмма проснулась оттого, что Дженна во сне закинула на неё ногу. Тяжёлую, тёплую, совершенно бесцеремонную. Эмма открыла глаза, посмотрела на потолок, который уже стал таким родным, и улыбнулась. — Ты спишь? — шепнула она. — Ага, — сонно ответила Дженна, даже не открывая глаз. — Тогда убери ногу. — Неа. Эмма вздохнула и сдалась. Она лежала, чувствуя тяжесть ноги Дженны на своих бёдрах, слушала её ровное дыхание и думала о том, как сильно изменилась её жизнь. Три месяца назад она просыпалась в своей пустой однушке от будильника, пила кофе в одиночестве и ехала в такси, чтобы слушать чужие разговоры. А теперь... Теперь у неё было это. Утро. Воскресенье. Дженна. И никуда не надо спешить. — О чём думаешь? — голос Дженны выдернул её из мыслей. — О том, какая ты тяжёлая. — Врёшь. Ты улыбалась. — У меня лицо такое. Дженна наконец открыла глаза — карие, сонные, но уже с той самой хитринкой. — Врёшь, — повторила она и потянулась целоваться. Это было их утренним ритуалом. Сначала поцелуй, потом кофе, потом разговоры. Иногда в обратном порядке. Но поцелуй всегда был первым. — Сегодня суббота? — спросила Дженна, оторвавшись. — Воскресенье. — Ещё лучше. Значит, можно ничего не делать. — Мы и так ничего не делаем. — Значит, можно продолжать. Они провалялись в постели ещё час. Обсуждали всякую ерунду. Что приготовить на завтрак, не пора ли полить цветы на подоконнике, почему кошка снова сбросила книгу с полки. — У нас нет кошки, — напомнила Эмма. — Это вопрос времени, — серьёзно ответила Дженна. — Я хочу кошку. Чёрную. Пушистую. И назову её Рита. — Рита? — В честь Риты Хейворт. Моя бабушка её обожала. Эмма представила чёрную пушистую кошку с именем старой голливудской актрисы и рассмеялась. — Ты невыносима. — Ты меня любишь. — Люблю, — согласилась Эмма и удивилась тому, как легко это слово сорвалось с языка. Они ещё никогда не говорили друг другу этого. Всё было и так понятно — во взглядах, в прикосновениях, в том, как Дженна каждый вечер ждала её с работы и как Эмма приносила ей кофе, когда та засиживалась за кодом допоздна. Но вслух ни разу. Дженна замерла, глядя на неё широко раскрытыми глазами. — Что? — спросила Эмма, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Повтори. — Ты слышала. — Я хочу услышать ещё раз. Эмма глубоко вздохнула, собираясь с духом. Посмотрела в эти тёмные глаза, в которых сейчас не было никакой хитринки — только надежда и что-то очень уязвимое. — Я тебя люблю, — сказала она твёрдо. — Дурацкую, невыносимую, с твоими носками по всей квартире и привычкой работать по ночам. Люблю. Дженна молчала несколько секунд. А потом улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Эммы внутри всё переворачивалось. — Я тоже тебя люблю, — сказала она. — С твоим уродливым пледом, с твоей привычкой воровать мои футболки и с тем, как ты смешно морщишь нос, когда злишься. — Я не морщу нос. — Морщишь. И это самое прекрасное, что я видела в жизни. Они снова целовались, и это было уже не утреннее ленивое прикосновение, а что-то большее. Подтверждение, обещание, начало чего-то нового. Потом всё же пришлось вставать. Дженна первой вылезла из-под пледа и, накинув Эммину футболку, ушла на кухню варить кофе. Эмма слышала, как она гремит чашками, напевает что-то под нос, открывает холодильник. Обычные утренние звуки. Но теперь они звучали иначе. Потому что за ними было это слово. Люблю. — Ты идёшь или как? — крикнула Дженна из кухни. — Иду. Эмма натянула джинсы, сунула ноги в тапки и пошла на кухню. Дженна стояла у плиты, помешивая яичницу. Солнце заливало кухню, и в его свете Дженна казалась почти нереальной — растрёпанная, в чужой футболке, с сонным лицом и счастливыми глазами. — Кофе на столе, — кивнула она. — Садись. Эмма села за стол, обхватила ладонями горячую кружку и смотрела, как Дженна хлопочет у плиты. И думала о том, что вот оно — счастье. Не в больших событиях, не в подарках и не в громких словах. А в этом. В обычном воскресном утре, в яичнице, в кофе, в девушке у плиты, которая напевает что-то себе под нос. — Знаешь, — вдруг сказала Дженна, не оборачиваясь, — я раньше думала, что любовь — это что-то сложное. Надо соответствовать, надо стараться, надо быть кем-то другим. А с тобой... я просто есть. И этого достаточно. — Этого более чем достаточно, — тихо ответила Эмма. Дженна обернулась, посмотрела на неё долгим взглядом и улыбнулась. — Завтрак готов, Эмс. Она поставила на стол две тарелки с яичницей, придвинула к Эмме хлебницу и села напротив. Они ели молча, но это было то самое молчание, которое бывает только между своими — когда не надо заполнять паузы словами, потому что и так всё понятно. — Чем займёмся сегодня? — спросила Дженна, доедая. — Можем ничем не заниматься. — Звучит как план. — А вечером... — Эмма замялась. — Вечером я хочу тебя кое-куда пригласить. — Куда? — Помнишь, ты говорила про кошку? Дженна уставилась на неё, не веря. — Ты серьёзно? Прямо сегодня? — В приюте сказали, можно приехать в любое время, познакомиться с животными. Я подумала... если мы всё равно хотели, то почему бы не сегодня? Дженна молчала секунд пять, а потом вскочила, обежала стол и повисла у Эммы на шее. — Ты самая лучшая, — выдохнула она куда-то в плечо. — Самая самая. — Я знаю, — улыбнулась Эмма, обнимая её в ответ. — Но спасибо, что напомнила. Они просидели в обнимку ещё несколько минут, пока Дженна не отстранилась с горящими глазами. — Тогда нам надо подготовиться! Взять переноску! Купить корм! И ещё лоток и наполнитель, и игрушки, и лежанку, и... — Дженна. — Что? — Дыши. Дженна рассмеялась и чмокнула её в нос. — Я просто счастлива. Очень. И это всё ты. — Это всё мы, — поправила Эмма. — Мы, — согласно кивнула Дженна. До приюта ехали молча, но это было то молчание, которое звенит от предвкушения. Дженна сидела на пассажирском сиденье и теребила край своей толстовки. Эмма то и дело косилась на неё и улыбалась — такой взволнованной она видела Дженну только однажды, в ту самую ночь под дождём. — Ты как? — спросила Эмма, выруливая на окраину города. — Я как будто сейчас рожу, — выдохнула Дженна. — Усыновление — это же почти как роды, да? Только кошачьи. — Я не знаю. Я не рожала. И не хочу. — И я нет. Но мне кажется, ощущения похожи. Эмма рассмеялась и накрыла своей ладонью ладонь Дженны, сжатую в кулак. — Расслабься. Мы просто едем выбирать кошку. Если никто не понравится — уедем без кошки. — Ты издеваешься? Там все понравятся. Я хочу забрать всех. — В квартиру сто котов не влезут. — Очень жаль. Приют оказался небольшим частным домиком на окраине. Их встретила женщина лет пятидесяти в растянутом свитере и с добрыми усталыми глазами. — Вы звонили насчёт котёнка? — спросила она, вытирая руки о джинсы. — Проходите, я покажу наших хвостиков. Они вошли в дом, и Эмма сразу же услышала разноголосое мяуканье, доносящееся из дальней комнаты. Дженна вцепилась в её руку так, что побелели костяшки. — Там их много? — шёпотом спросила она. — Штук пятнадцать, — ответила женщина. — Мы забираем с улицы, лечим, стерилизуем, пристраиваем. Сейчас как раз сезон — к осени всегда много котят. Она открыла дверь, и они вошли в просторную комнату, заставленную клетками и лежанками. Коты и кошки всех мастей и возрастов — рыжие, чёрные, полосатые, пушистые и гладкошёрстные проводили их настороженными взглядами. Кто-то продолжал спать, кто-то подошёл к решётке, кто-то демонстративно отвернулся. — Ой, — только и сказала Дженна. Она отпустила руку Эммы и медленно пошла вдоль клеток, заглядывая в каждую. Эмма следовала за ней, наблюдая. Было в этом зрелище что-то удивительно трогательное. Дженна, обычно собранная и немного отстранённая, сейчас приседала перед каждой клеткой, разговаривала с котами шёпотом, просовывала пальцы сквозь прутья, чтобы их погладить. — Смотри, — сказала она, замирая у одной из клеток. — Смотри, какой. Эмма подошла ближе. В клетке сидел небольшой чёрный котёнок с белыми носочками на лапах и белым пятнышком на груди. Он не метался по клетке, не прятался в угол, а сидел и смотрел на них немигающим взглядом жёлтых глаз. Спокойно. Изучающе. Будто тоже выбирал. — Он похож на маленького пингвина, — сказала Дженна. — Из-за белой грудки. — Ты же хотела чёрную кошку. — А он почти чёрный. И вообще, я хочу его. Подошла женщина, посмотрела на котёнка и улыбнулась. — Хороший выбор. Это мальчик, месяцев пять. Очень умный, спокойный, но игривый. Его подбросили к нам месяц назад, уже взросленького. Ручной, к лотку приучен. — Почему его до сих пор не забрали? — спросила Эмма. — Люди почему-то не любят чёрных. Глупые предрассудки. А он замечательный. Дженна посмотрела на Эмму. В её глазах было что-то такое... умоляющее и счастливое одновременно. — Можно? — спросила она. — Можно его? — Это же мы вдвоём решаем, — улыбнулась Эмма. — Ты хочешь? — Очень. — Тогда забираем. Через полчаса они вышли из приюта с переноской, в которой сидел чёрный котёнок. Он не мяукал, не бился о стенки, а сидел смирно и с любопытством разглядывал улицу сквозь решётку. — Он такой спокойный, — удивилась Дженна, усаживаясь в машину и ставя переноску себе на колени. — Прям философ какой-то. — Может, он в прошлой жизни был мудрецом. — Или программистом. — Программисты не бывают спокойными. Ты вон всё время дёргаешься постоянно. Дженна показала ей язык и снова уставилась на котёнка. — Придумала, — вдруг сказала она. — Мы назовём его Маяк. — Маяк? — Ну да. В честь того места. Где мы впервые поцеловались по-настоящему. Где ты сказала, что влюбляешься. Эмма посмотрела на неё долгим взглядом, и внутри разлилось что-то тёплое и огромное. — Маяк, — повторила она. — Идёт. Но тогда уж полное имя — Маяк Тёмный Ориент, или как там у котов с родословными? — Маяк Тёмный Программист, — поправила Дженна. — А по паспорту просто Маяк. — По какому паспорту? — Который мы ему сделаем. С фотографией. Котёнок в переноске зевнул, показав розовый язык, и свернулся клубочком, явно намереваясь поспать. — Смотри, он одобрил, — сказала Дженна. — Уснул. — Или просто устал от наших разговоров. Дома их встречала пустая квартира, но Эмма вдруг почувствовала, что она уже не кажется пустой. Впереди был вечер, и Маяк, и они с Дженной. Дженна открыла переноску прямо посреди гостиной. Котёнок высунул нос, осторожно вышел наружу и замер. Он осмотрелся — перевёл взгляд с книжных стеллажей на диван, с дивана на проигрыватель, с проигрывателя на девушек, застывших в ожидании. Потом сделал несколько осторожных шагов, обнюхал ножку стула, коврик, край дивана. — Он осваивается, — шёпотом сказала Дженна. — Тсс, не спугни. Маяк добрался до дивана, ловко запрыгнул на него, покрутился на месте и улёгся ровно посередине, на том самом зелёном пледе, который Дженна называет уродливым. Устроил голову на лапах, посмотрел на них жёлтыми глазами и довольно зажмурился. — Кажется, он выбрал своё место, — усмехнулась Эмма. — Это наш кот, — выдохнула Дженна. — Наш. Она подсела к дивану, осторожно протянула руку и почесала Маяка за ухом. Кот довольно заурчал, подставляя голову. — Слышишь? Он мурчит. — Слышу. — Это он нам говорит, что ему хорошо. — Или что мы теперь обязаны его кормить. Дженна засмеялась и посмотрела на Эмму снизу вверх. Счастливая, растрёпанная, с блестящими глазами. — Спасибо тебе, — сказала она тихо. — За всё. За сегодня. За него. За нас. Эмма присела рядом на корточки, обняла её за плечи. — Это тебе спасибо. Что пришла тогда под дождь. Маяк на диване перевернулся на спину, подставляя пушистый живот, и замурчал громче. Будто одобрял.