ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Она не считала дни. Они слились в одну серую, бесконечную ленту, где утро ничем не отличалось от вечера, а вторник — от воскресенья. Просто однажды она проснулась и поняла, что не может встать. Не то чтобы «не хочется» или «лень». А именно физически не может. Тело отказалось подчиняться сигналам мозга. Горло саднило огнем, будто его драли наждачной бумагой. Голова раскалывалась на части, тяжелая, чугунная, готовая лопнуть по швам от каждого удара пульса в висках. Кости ломило так, будто их выкручивали из суставов медленно и с наслаждением. Гермиона попыталась сесть — и мир вокруг поплыл, закружился в диком хороводе, прежде чем она рухнула обратно на диван, больно ударившись затылком о подлокотник. Она лежала, тяжело дыша, и смотрела в потолок. Каждая клетка тела кричала от боли. Жар поднимался волнами, бросало то в жар, то в ледяной озноб. Плед, насквозь промокший от пота, противно лип к телу, но сил скинуть его не было. Телефон. Нужен телефон. Она протянула руку к журнальному столику, где валялся мобильный. Пальцы дрожали, еле слушались, промахивались мимо цели. Наконец, удалось схватить холодный пластик. Экран загорелся, на секунду ослепив. 40% заряда. И уведомления. Ноль пропущенных вызовов. Ноль сообщений. Четыре дня. Она провалялась здесь, больная, возможно, при смерти, четыре дня — и ни одного звонка, ни одной попытки узнать, жива ли она. Ни от Рона, который взял «паузу». Ни от Гарри, который обещал быть всегда. Ни от Джинни, которая так любила говорить правду в лицо. Ни от Молли, которая так заботилась о её моральном облике. Ноль. Гермиона смотрела на пустой экран, и внутри, в самой глубине пустоты, что-то кольнуло. Острая, но короткая боль. Последний нерв, который ещё не отмер. Она открыла контакты. Гарри. Палец завис над кнопкой вызова. И что она ему скажет? «Я заболела, привези лекарства, умоляю»? А он? Он приедет? Или скажет, что устал? Что она опять его мучает? Что у него работа, семья, свои проблемы? Джинни. Смешно. Джинни просто пошлёт её куда подальше. Скажет, что она сама виновата, что надо было мыться и улыбаться, тогда и иммунитет был бы крепче. Рон. Рон на «паузе». Он имеет полное право не отвечать. Он, наверное, уже отмечает свободу с Лейлой или той блондинкой. Молли. Молли скажет: «Соберись, тряпка. Возьми себя в руки. Мои дети в войну выживали, а ты с простудой справиться не можешь». Гермиона отшвырнула телефон. Он стукнулся о пол, отскочил и затих где-то под диваном. Экран погас. Она лежала и смотрела в потолок. В висках стучали молоты. Горло горело так, что слюну было больно глотать. Она попыталась сглотнуть — и закашлялась. Кашель рвал грудь изнутри, сухой, надсадный, до боли в ребрах, до слез, которые всё-таки выступили на глазах, но тут же высохли. Нужна вода. Лекарства. Жаропонижающее. Антибиотики. Хоть что-то. Она снова села, стиснув зубы, чтобы не закричать от боли в висках. Мир качнулся и поплыл, но она удержалась, вцепившись в спинку дивана. Встала. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за стену, чтобы не рухнуть. — Соберись, тряпка, — прошептала она вслух. Голос был чужим, хриплым, простуженным до неузнаваемости. Она оделась. Те же джинсы, тот же свитер, мамина кофта сверху, мамино пальто. Ботинки налезли с трудом — ноги опухли от жара и обезвоживания. Шнурки она даже не стала завязывать, просто сунула языки внутрь. Ключи. Где ключи? Поиски заняли вечность. Она нашла их в кармане другой куртки, висящей в прихожей, когда уже готова была сесть на пол и сдаться. Выходя, она взглянула на разбитое зеркало. В трещинах отражалась растрепанная, страшная, больная женщина с дикими глазами и землистым цветом лица. — Ты ещё жива, — сказала она своему отражению. — Дура. Дверь захлопнулась, отрезая её от последнего убежища. Ближайший круглосуточный магазин находился в десяти минутах ходьбы, но в её состоянии эти минуты растянулись в бесконечность. Гермиона шла медленно, держась за штакетник заборов, за мокрые стволы деревьев, за всё, что попадалось под руку. Ноги заплетались, подкашивались в коленях. Голова кружилась, и приходилось останавливаться каждые несколько шагов, чтобы мир перестал вращаться вокруг оси. Холодный ноябрьский ветер пробирал до костей, несмотря на пальто. Он задувал под воротник, леденил шею, выдувал последние остатки тепла из продрогшего тела. Дождь уже закончился, но воздух был сырым, тяжелым, пропитанным влагой и холодом. Ночь. Одиннадцатый час. Улицы пустынны, только редкие машины проезжают мимо, обдавая брызгами из луж. Фонари отбрасывали желтые, дрожащие круги света на мокрый асфальт. Она дошла. Стеклянные двери круглосуточного супермаркета разъехались с тихим шипением, впуская её в мир света, тепла и стерильной чистоты. Внутри играла тихая, ненавязчивая музыка — какая-то попса, которую она не узнала и знать не хотела. Пахло выпечкой и кофе, и от этого запаха желудок болезненно сжался. Гермиона взяла корзинку — пластиковую, с прорезиненной ручкой. Пошла к полкам с лекарствами, стараясь держаться прямо, не шататься. Ноги еле слушались. Парацетамол. Антибиотик широкого спектра. Витамин С. Леденцы от горла. Вода. Чай. Что-то из еды, что можно съесть без готовки — йогурты, печенье, бананы. Она стояла перед полкой, вглядываясь в этикетки, но буквы расплывались перед глазами, прыгали, сливались в нечитаемые строки. Жар то поднимался, заливая лицо краской, то отступал, оставляя после себя ледяную дрожь. Нужно сосредототься. Парацетамол. Вот он. Взять. — Да как это работает, черт возьми? — раздалось слева. Голос низкий, раздраженный, с тем особенным, аристократическим прононсом, который она узнала бы из тысячи. Гермиона медленно повернула голову. У касс самообслуживания стоял он. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем черном пальто с бархатным воротником. Он сжимал в руках бутылку минеральной воды и смотрел на терминал оплаты с таким выражением лица, будто тот его лично оскорбил, плюнул в душу и перешел на сторону врага. — Оплата картой... приложите карту... — бубнил механический женский голос из динамика. Мужчина приложил карту к считывателю. Ничего. Приложил ещё раз, сильнее, будто это могло помочь. Опять тишина. — Чтоб тебя, — рявкнул он и с размаху хлопнул ладонью по экрану терминала. Терминал обиженно пискнул. Гермиона замерла, забыв про парацетамол в руке. Она узнала этот профиль. Острые, точеные скулы, прямые светлые волосы, зачесанные назад, безупречная линия подбородка. Манера стоять — спина прямая, как струна, плечи развернуты, подбородок вздернут. Драко Малфой. Здесь. В маггловском круглосуточном супермаркете. В одиннадцать часов вечера. В этом забытом богом районе на задворках Лондона. Это было настолько нереально, настолько абсурдно, настолько выбивалось из всякой логики, что Гермиона застыла статуей, сжимая в руках пачку парацетамола, и смотрела, как Малфой пинает ногой бедный терминал. — Сдохни, тварь, — процедил он сквозь зубы с такой искренней ненавистью, будто терминал был его личным врагом номер один. — Карту надо вставить, а не приложить, — сказала Гермиона. Голос вырвался сам собой, хриплый, простуженный, злой, лишенный всяких эмоций. — Терминал старый. Чип не считывает. Малфой резко обернулся, будто его ударили током. Несколько долгих секунд он просто смотрел на неё, пытаясь совместить этот образ с тем, что хранила его память. Потом на его холеном, аристократическом лице отразилось узнавание. И следом — недоверчивое, ошеломленное изумление. — Грейнджер? — выдохнул он так, будто увидел привидение. Что, в общем-то, было недалеко от истины. — Малфой, — ответила она. Без интонаций, без удивления, без ничего. Просто констатация факта. Слишком больная и уставшая для любых эмоций. Он окинул её взглядом. Профессиональным, цепким, ничего не упускающим. Увидел всё. Грязные, нечесаные волосы, свалявшиеся в колтуны. Осунувшееся, серое лицо с провалившимися глазами. Старую, растянутую кофту, выглядывающую из-под пальто. Дрожащие руки. Пакет с лекарствами в корзинке. — Ни хрена себе, — сказал он медленно, растягивая слова. — Ты чего здесь делаешь? И выглядишь... — он запнулся, подбирая слово, но в его лексиконе, видимо, не нашлось ничего достаточно мягкого. — Как будто тебя дракон переехал. И не раз. Она промолчала. Подошла к его терминалу. Взяла из его ослабевших пальцев карту — платиновую, тяжелую. Вставила в щель. Дождалась писка. Ввела сумму с его бутылки. Вытащила чек. Протянула карту обратно. — Держи. Работает. Она развернулась и пошла обратно к полкам, оставляя его стоять с открытым ртом. Малфой не уходил. Он стоял и смотрел ей вслед сквозь стеллажи с чипсами и газировкой. Потом, видимо, какой-то механизм в его голове щелкнул, включилось что-то, чему она не знала названия, и он двинулся за ней. — Грейнджер, — он догнал её в два шага, его длинные ноги легко покрыли расстояние. Встал рядом, когда она взяла с полки упаковку амоксициллина. — Ты чего такая? Заболела? Грипп? — Тебе какое дело? — буркнула она, не глядя на него. — Просто интересно, — усмехнулся он, но усмешка вышла какой-то натянутой, неуверенной. — Гляжу, Уизли тебя совсем не кормит? Или это новая мода у гриффиндорцев — ходить в шмотках с благотворительной распродажи? Он кивнул на её мамину кофту, на вытянутый локоть, на болтающуюся нитку. И тут внутри что-то оборвалось. Лопнула последняя струна, которая ещё держала всё это в узде. Гермиона медленно, очень медленно повернулась к нему. В её глазах, глубоко запавших, окруженных черными кругами, не было слез. Там горела злость. Глубокая, черная, вымороженная, как космос, злость, которая копилась семь месяцев, не находя выхода. — Ты хочешь знать, что со мной, Малфой? — спросила она тихо, почти шепотом. — Хочешь поиздеваться? Повеселиться за счет убогой Грейнджер? Давай. Издевайся. У тебя отличный шанс. Он опешил от такого тона, от такой открытой, незащищенной агрессии. Отшатнулся даже слегка. — Я просто... — Мои родители погибли, — перебила она. Голос сорвался на хрип, но она продолжила, выдавливая из себя слова, как выдавливают гной из раны. — Семь месяцев назад. Разбились в аварии на трассе. Я их хоронила. Одна. В закрытых гробах, потому что их... их собрать было не во что. Я сидела на кладбище под дождем и смотрела, как два гроба опускают в землю. Одна. Он замер. Усмешка сползла с его лица, как маска. — А те, кому было дело, — она усмехнулась горько, криво, и этот оскал был страшнее любых слез, — они устали. Семь месяцев депрессии — это слишком много для лучших друзей. Для героев войны. Для семьи, которой я стала почти родной. Для парня, который сегодня, только что, сказал мне, что нам нужна «пауза». Потому что я его позорю. Потому что с такой, как я, нельзя в люди выйти. Она сделала шаг к нему. Он не отступил. — Я сижу в доме родителей одна. Я не ем. Я не сплю. Я медленно сдыхаю там, в темноте, среди плесени и грязи. Я заболела сегодня, и мне некому позвонить, чтобы принесли воды или вызвали врача. Поэтому я, больная, в час ночи, с температурой под сорок, тащусь в этот гребаный магазин, потому что мне нужно выжить. Хотя я сама не знаю, зачем. Она смотрела ему прямо в глаза. В упор. Без страха, без стыда, без ничего. — И тут появляешься ты. Драко Малфой. В каком-то занюханном районе, где даже приличных ресторанов нет. Пытаешься купить воду и не знаешь, как работает касса. И начинаешь меня цеплять за внешний вид. Она перевела дыхание, и это дыхание обожгло горло. — Нравится, Малфой? Хорошее зрелище? Самая умная ведьма своего поколения, гроза Слизерина, теперь собирает парацетамол в дешевом супермаркете, потому что у неё никого не осталось. Потому что все, кого она любила, её бросили. Можешь рассказать своим друзьям. Пусть посмеются от души. Скажи Панси, что Грейнджер окончательно опустилась на дно. Она развернулась и, пошатываясь, пошла к кассе. — Грейнджер... — Отвали, Малфой. Она расплатилась на обычной кассе с сонной продавщицей, сунула покупки в пакет и, не оглядываясь, направилась к выходу. Стеклянные двери разъехались, впуская холодный, промозглый воздух ноябрьской ночи, и она шагнула в эту темноту, оставляя за спиной свет, тепло и Драко Малфоя с бутылкой воды в руке. Драко стоял посреди ярко освещенного магазина, сжимая в пальцах пластиковую бутылку, и смотрел на закрывающиеся двери, за которыми исчезла её сгорбленная, шатающаяся фигура. — Какого хрена, — пробормотал он вслух, не замечая, что говорит. Он не знал. Он правда ничего не знал. Слышал краем уха, краем сознания, что у Грейнджер какие-то проблемы, что она отошла от дел, что-то там с родителями. Но не вникал. Своих проблем после войны хватало с избытком — суды, чистка имени, восстановление рода, бизнес, бесконечные сделки. А она... она выглядела так, будто её выпотрошили, выскребли всю внутренности и оставили умирать на обочине жизни. И эти идиоты, эти гребаные «золотые мальчики», которых так превозносил весь магический мир, они просто... взяли паузу? Бросили её? Он вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, заставив поежиться. Её силуэт уже скрывался в темноте, между голых, мокрых деревьев. Она шла медленно, спотыкаясь, шатаясь, хватаясь за стволы и заборы, как пьяная. Или как смертельно больная. Драко смотрел ей вслед, и внутри него, где-то глубоко, в тех закоулках души, которые он считал давно атрофировавшимися, зашевелилось что-то незнакомое. Не жалость — жалость он презирал, считал её уделом слабаков. Что-то другое. Злость. Слепая, кипящая злость на рыжего идиота, на Поттера с его вечным геройством, на эту долбаную семейку, которая её сожрала и выплюнула. — Идиотка, — сказал он вслух ветру. — Надо было так расклеиться. Он резко развернулся и пошел к своей машине — арендованному «Ягуару», который заглох в двух милях от какой-либо местности. Пришлось тащиться пешком до этой дыры. И надо же было нарваться на неё. Драко сел в салон, завел двигатель. Машина послушно заурчала, оживая. Он вырулил с парковки и медленно поехал в ту сторону, куда ушла она. В свете фар мелькнул её силуэт. Она уже почти дошла до своего дома — старого, двухэтажного, с облупившейся краской и темными окнами. Остановилась у калитки, прислонилась к ней лбом, будто собираясь с силами. Драко притормозил, наблюдая. Она постояла так с минуту, потом толкнула калитку и исчезла в темноте палисадника. — Черт, — выдохнул он и вдавил педаль газа, уезжая прочь. Но образ не уходил. Всю дорогу обратно в Лондон, в его шикарную квартиру с панорамными окнами, перед глазами стояла она. Грязные волосы, безумные глаза, мамина кофта. И этот голос, полный такой вымороженной, ледяной боли, что у него самого свело скулы. Он ворвался в свою квартиру, даже не сняв пальто. Схватил со стола портключ и через минуту уже стоял в гостиной особняка Ноттов в Уилтшире. В комнате было шумно. Блейз Забини развалился в кресле с бокалом огневиски, Теодор Нотт сосредоточенно раскладывал пасьянс на низком столике, а Панси Паркинсон красила ногти на диване, даже не подняв головы на его появление. — О, явился, — лениво протянул Блейз. — Где тебя носит? Мы уже думали, ты решил остаться в маггловском мире насовсем. Драко не ответил. Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрел на них невидящим взглядом. — Ты чего? — Тео поднял бровь, отрываясь от карт. — На тебе лица нет. — Грейнджер, — выдохнул Драко. Панси подняла голову, удивленно вскинув идеально выщипанные брови. — Что — Грейнджер? Ты её видел, что ли? — Видел, — Драко провел рукой по волосам, пытаясь успокоиться. — В маггловском магазине. В каком-то забытом богом районе. Она... она выглядит хуже смерти. Блейз присвистнул и сел прямо. — Да ладно? Та самая Грейнджер? Золотая девочка? — Та самая, — Драко наконец скинул пальто, бросил его на спинку стула. — У неё родители погибли. В аварии. Не магической. Маггловской. В комнате повисла тишина. — Я слышала что-то такое, — медленно сказала Панси, откладывая лак. — Но думала, это просто слухи. И что? Она в трауре? — Она в... — Драко запнулся, подбирая слово. — Она не в трауре. Она умирает. Медленно, в одиночестве, в доме родителей. Уизли её бросил. Взял, блядь, «паузу». Поттер и Уизли, похоже, тоже забили. — Вот это поворот, — Теодор откинулся на спинку дивана, задумчиво глядя на Драко. — И что тебе до неё? Ты же её ненавидел. — Не знаю, — честно ответил Драко. — Не знаю, что мне до неё. Но я не могу выкинуть это из головы. Она стояла там, в этой убогой кофте, с температурой, тряслась вся, и говорила... говорила такое... — Что говорила? — Панси подалась вперед, в её глазах загорелся нездоровый интерес. — Что некому позвонить. Что все бросили. Что она никому не нужна, — Драко сжал кулаки. — И знаете, что самое поганое? Она была права. Блейз и Тео переглянулись. Панси задумчиво покусывала губу, глядя на Драко с новым, оценивающим выражением. — Ты хочешь ей помочь, — сказала она. Не спросила, утвердила. — Я хочу... — Драко осекся. — Я не знаю, чего я хочу. Но она... она не заслужила такой участи. Как бы я к ней ни относился. — Ну, — Теодор пожал плечами, — если тебе так неймется, мы можем разузнать подробности. Что там у неё, как, с кем. У меня есть связи в Министерстве. — И если ты собираешься её спасать, — добавил Блейз с кривой усмешкой, — имей в виду: мы в деле. Слишком уж забавно будет посмотреть на рожи Уизли и Поттера, когда их брошенная Гермиона появится под руку с Драко Малфоем. Панси фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Ладно, — Драко выдохнул, чувствуя, как внутри оседает странное, незнакомое спокойствие. — Разбирайтесь. А я... я пока просто не могу это забыть. А в это время в темном, холодном доме на Уэйверли Креснт Гермиона, не раздеваясь, рухнула на диван. Пакет с лекарствами упал на пол, рассыпая коробки. Она даже не пошевелилась, чтобы собрать их. Она лежала, глядя в потолок, и в голове крутилось одно-единственное слово: Малфой. Малфой, который смотрел на неё не с насмешкой. Не с презрением. А с чем-то другим, чему она не могла подобрать названия. — Плевать, — прошептала она в тишину. — На всё плевать. Она протянула руку, нашарила упаковку парацетамола, вытряхнула две таблетки на ладонь. Проглотила, даже не запивая — просто давясь сухим порошком. Потом подтянула бутылку воды, сделала несколько жадных глотков. Голова кружилась. В ушах шумело. Она закрыла глаза и провалилась в тяжелый, больной, лихорадочный сон без сновидений. Впервые за долгое время ей ничего не снилось. Только темнота. Глубокая, спокойная, почти ласковая темнота.