ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Она проснулась от того, что не могла дышать, и это было настолько привычным, что даже не испугало. Просто очередное утро в череде бесконечных, одинаково серых утр, когда открываешь глаза и первое, что чувствуешь — не облегчение от того, что прожил ещё одну ночь, а глухое раздражение: опять надо вставать, опять надо что-то делать, опять надо существовать в этом теле, которое болит каждым своим сантиметром. Нос заложило полностью, будто кто-то залил его цементом. Горло саднило так, словно его драли наждачной бумагой крупной зернистости, и каждый вдох отдавался в груди сухим, надсадным свистом. Гермиона попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, будто к ним привязали свинцовые грузила, и пришлось приложить усилие, чтобы разлепить их хотя бы наполовину. Серый свет пробивался сквозь плотные шторы, которые она не открывала уже — она не помнила сколько. Месяц? Два? Больше? Диван, на котором она лежала, продавился под тяжестью тела, приняв форму, идеально повторяющую изгибы её худого, измученного тела. Плед сполз на пол ещё ночью, и она не стала его поднимать — сил не было, да и холод уже стал настолько привычным, что перестал ощущаться как что-то дискомфортное. На журнальном столике, покрытом слоем пыли, валялись пустая упаковка от парацетамола, надкусанный леденец от горла, который она так и не смогла дожевать, и пластиковая бутылка с водой без крышки. Она не помнила, как доела леденец. Не помнила, как пила воду. Память заканчивалась на моменте, когда она рухнула на диван, даже не раздевшись, даже не сняв мамину кофту, которая теперь пахла не мамой, а потом и болезнью. Тело было чужим. Оно болело целиком, от корней волос до кончиков пальцев на ногах, и эта боль была не острой, а тупой, разлитой, въевшейся в каждую клетку. Гермиона попыталась сесть — и тут же закашлялась. Кашель вырвался из груди грубым, надсадным лаем, раздирающим горло, сотрясающим всё тело. Лёгкие протестующе заскрежетали, и на несколько секунд перед глазами поплыли черные круги. Она всё-таки села, вцепившись в подлокотник побелевшими пальцами. Мир качнулся, поплыл, накренился, и пришлось зажмуриться и переждать, пока вращение прекратится. Сколько времени? Она нашарила телефон на полу — он упал ещё вчера, и она не стала его поднимать. Экран загорелся, на секунду ослепив. 11:47. Она проспала почти двенадцать часов. Телефон показывал сорок семь процентов заряда. И ноль пропущенных вызовов. Ноль сообщений. Гермиона смотрела на пустой экран и чувствовала, как внутри, в самой глубине той бездны, куда она провалилась, что-то сжимается в тугой, болезненный узел. Не боль. Уже нет. Боль закончилась где-то на втором месяце, когда она перестала ждать звонков и надеяться на чудо. Это было что-то другое. Сухое, горькое, похожее на принятие. На окончательное, бесповоротное осознание того, что она действительно одна. Они правда не позвонят. Она усмехнулась. Хрипло, надрывно, и усмешка тут же перешла в кашель, кашель — в спазм, и пришлось согнуться пополам, обхватив себя руками, чтобы продышаться, чтобы лёгкие перестали выворачиваться наизнанку. — Молодцы, — прошептала она, когда смогла говорить. Голос звучал как скрип несмазанной двери. — Хоть в чём-то последовательны. Она встала. Ноги дрожали, подкашивались в коленях, и пришлось держаться за стены, за мебель, чтобы дойти до ванной. В коридоре она на секунду остановилась перед разбитым зеркалом — тем самым, которое разбилось ещё месяц назад, когда она в очередной раз уронила что-то тяжёлое, проходя мимо. Она не стала убирать осколки. Просто обходила их, а они лежали на полу, тускло поблескивая в полумраке. Из осколков на неё смотрело чудовище. Волосы свалялись в жуткие колтуны, слипшиеся у затылка в один сплошной ком. Лицо было серым, землистым, с нездоровым, ярким румянцем на скулах — жар. Глаза мутные, стеклянные, окруженные глубокими черными кругами. На лбу выступила испарина, хотя в доме было холодно, и эта влага смешивалась с грязью, стекая по вискам. — Красавица, — прохрипела она своему отражению. — Мисс Вселенная. Неудивительно, что Рон сбежал. Она отвернулась и побрела дальше, в ванную. Холодная вода немного привела в чувство. Она умылась, кое-как причесалась пальцами — расчёску никто не видел уже несколько месяцев, она затерялась где-то в этом бардаке — и посмотрела на себя в зеркало уже без осколков, просто в мутное стекло. Результат был чуть лучше, но не намного. Лицо приобрело более-менее человеческие очертания, но глаза по-прежнему смотрели мертво, а губы трескались и кровоточили в уголках. Она подумала: может, принять душ? По-настоящему. С мылом. Горячей водой. Смыть с себя семь месяцев грязи, пота, слез и отчаяния. Но сил не было. Тело отказывалось даже думать о таком подвиге. Она просто вернулась в гостиную, упала на диван, даже не поправив плед, и закрыла глаза. Телефон молчал. Гарри молчал. Рон молчал. Джинни молчала. Даже Молли, которая обычно долбила совами каждую неделю с требованием приехать на обед, замолчала. Видимо, в Норе состоялся семейный совет, и на нём единогласно решили: «Пауза» — это всерьёз. Что она теперь — не их проблема. Не их забота. Не их ответственность. Она лежала и смотрела в потолок, на разводы от протечек, которые становились всё больше и больше, и в голове крутились обрывки мыслей, не складывающиеся в связное целое. Мама. Папа. Гроб. Дождь. Рон говорит: «Пауза». Джинни смеётся с подругами за столом. Молли: «Ты нас мучаешь». Гарри молчит и смотрит в окно. Малфой в магазине. «Выглядишь, будто тебя дракон переехал». Малфой. Она вспомнила его лицо, когда она выплеснула на него всё. Всю эту боль, всё это отчаяние, всю эту грязь, которая копилась семь месяцев. Он выглядел так, будто его ударили. Неожиданно. Больно. Он не знал. Не ожидал. И она... она просто ушла, оставив его стоять посреди магазина с бутылкой воды в руках. — Плевать, — прошептала она в тишину, и слово упало в пустоту, не встретив отклика. — Мне на всех плевать. Она не знала, сколько так пролежала. Час? Два? Три? Время текло вязко, как патока, как смола, как жидкое стекло, застывающее на воздухе. Иногда она проваливалась в забытьё, иногда выныривала, но грань между сном и явью стёрлась окончательно. Жар то накатывал удушливой волной, заставляя сбрасывать плед, то отступал, оставляя после себя ледяную дрожь. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу, и каждое движение челюстью отдавалось болью. Нужно встать. Нужно попить. Нужно принять ещё таблетку. Там, на полу, валяется пакет с лекарствами, который она так и не разобрала. Но встать не получалось. Тело отказывалось подчиняться сигналам мозга, игнорировало команды, лежало пластом, вжавшись в продавленный диван. И в этот момент — стук в дверь. Гермиона вздрогнула всем телом, будто её ударило током. Сначала она подумала, что ей показалось. В ушах шумело от температуры, звенело, гудело, могло и померещиться. Но стук повторился. Настойчивый. Требовательный. Кулаком — не вежливое «тук-тук», а глухое, тяжёлое «бум-бум-бум». Она села. Голова закружилась, комната поплыла перед глазами. Пришлось зажмуриться и переждать, вцепившись в диван. Стук стал громче. Кто-то не просто стучал — кто-то долбил в дверь с такой силой, что, казалось, она вот-вот слетит с петель. — Грейнджер! — рявкнули с той стороны. — Открывай! Этот голос она узнала бы из тысячи, даже сквозь шум в ушах, даже сквозь температуру, даже в бреду. Низкий, с лёгкой хрипотцой и тем неуловимым аристократическим прононсом, который не спутаешь ни с чем. Драко Малфой. Гермиона замерла, не веря своим ушам. — Грейнджер, я знаю, что ты там! — голос стал ещё громче. — Открывай, или я вынесу эту чёртову дверь к чёртовой матери! — Вали отсюда, Малфой! — крикнула она в ответ, но голос сорвался, вышел жалким, хриплым писком, который вряд ли долетел даже до прихожей. — Нет, — ответили из-за двери. Коротко. Жёстко. И снова тяжёлый стук кулаком. — Открывай. Я не шучу. Она встала. Ноги заплетались, подкашивались, и каждый шаг давался с таким трудом, будто она шла по колено в песке. Пришлось держаться за стены, за мебель, за косяки, чтобы просто добраться до прихожей. Разбитое зеркало на стене отразило её мельком — страшную, растрёпанную, в маминой кофте, с дикими глазами и трясущимися руками. Она открыла дверь. Малфой стоял на пороге. В том же чёрном пальто, что и вчера, с бархатным воротником, поднятым от ветра. За его спиной было серое ноябрьское утро, моросил мелкий, противный дождь, и капли блестели на его светлых волосах. Он окинул её быстрым, цепким взглядом. Увидел всё. Бледность до синевы. Испарину на лбу. Дрожь в руках, которой она не могла управлять. Мамину кофту, в которой она спала уже вторые сутки, пропитанную потом. — Ты жива? — спросил он. Без насмешки. Без издевки. Просто констатация факта. — Как видишь, — ответила она и попыталась захлопнуть дверь. Он выставил ногу, блокируя. Ботинок упёрся в косяк, и дверь со стуком ударилась о его голень, но он даже не поморщился. — Не так быстро. — Малфой, вали отсюда, — она попыталась говорить твёрдо, но голос предательски дрожал, срывался на хрип. — Я не хочу тебя видеть. Ни сегодня. Ни вообще. — А я не спрашиваю, чего ты хочешь, — он толкнул дверь, и она, не имея сил сопротивляться, отступила на шаг, пропуская его в прихожую. — Ты вчера вывалила на меня такое, что мне теперь фиг заснёшь. Я пришёл разобраться. — Нечего разбираться, — она попятилась, вжимаясь в стену. — Всё, что я сказала — правда. А теперь проваливай. Она развернулась и пошла обратно в гостиную, потому что стоять на месте было невозможно — ноги тряслись, подкашивались, и нужно было либо сесть, либо упасть. Она выбрала первое. Но не дошла. Ноги подкосились прямо в дверях гостиной, и она схватилась за косяк, чтобы не рухнуть на пол. Малфой оказался рядом мгновенно. Подхватил под локоть, поддерживая. — Отвали, — она попыталась вырваться, но сил не было даже на это. — Сиди уже, — он практически довёл её до дивана и усадил. Не сильно, но настойчиво, почти силой. — Ты зелёная, Грейнджер. И горишь вся. — Я в порядке. — Ты врёшь, — он сел в кресло напротив, даже не спрашивая разрешения. Снял пальто, бросил на спинку. Под пальто оказался тёмно-серый свитер крупной вязки, обтягивающий широкие плечи, и от этого простого, будничного движения веяло такой уверенностью, такой спокойной силой, что у неё на секунду перехватило дыхание. — Итак, я слушаю. — Что слушаешь? — она смотрела на него с недоумением, смешанным с раздражением и чем-то ещё, чему она не могла подобрать названия. — Всё. Про родителей. Про Уизли. Про то, почему ты живёшь в этом... — он обвёл рукой комнату, и в его жесте не было брезгливости, только констатация. — В этом свинарнике. — Это не твоё дело. — Стало моим, когда ты вчера вылила на меня ушат дерьма в магазине, — спокойно ответил он. Голос был ровным, без эмоций. — Я не просил, но получил. Теперь буду разбираться. Она смотрела на него и не верила своим глазам. Драко Малфой сидел в её гостиной, в её доме, в котором не был ни один человек за последние семь месяцев, и требовал, чтобы она рассказала ему о своих проблемах. Не насмехался. Не издевался. Просто сидел и ждал. — Ты издеваешься? — спросила она, и в голосе проскользнула та самая гриффиндорская дерзость, которую она считала давно умершей. — Нет. — Зачем тебе это? Он помолчал. Несколько долгих секунд смотрел куда-то в сторону, на зашторенное окно. Потом перевёл взгляд на неё. — Не знаю, — сказал он наконец. — Может, потому что я тоже знаю, каково это — когда все отворачиваются. И когда остаёшься один. Она хотела съязвить. Хотела сказать что-то колкое, ядовитое, как раньше. Хотела напомнить ему, кто он, и кто она, и что между ними было. Но вдруг поняла, что у неё нет на это сил. Совсем нет. Ни на злость, ни на ненависть, ни на сарказм. Она просто закрыла глаза и откинулась на спинку дивана, чувствуя, как кружится голова и как жар снова накатывает волной. — Уходи, Малфой, — прошептала она. — Пожалуйста. Я очень устала. Тишина. Только её дыхание — хриплое, тяжёлое. Потом скрип кресла. Шаги. Она подумала, что он уходит, и почувствовала странное, почти неуловимое облегчение. Вместо этого она услышала, как открывается холодильник на кухне. И следом — полный ужаса выдох. — Грейнджер, — донёсся его голос из кухни, и в нём впервые появилась эмоция. — Какого хрена? У тебя там биологическое оружие! Там, блядь, плесень дышит! Она не ответила. Просто лежала, глядя в потолок. Шаги обратно. Он стоял в проёме кухни и смотрел на неё. В его глазах было что-то странное — смесь омерзения и... сочувствия? — Когда ты ела в последний раз? — спросил он. — Не помню. — Лекарства есть? — Вчера купила. Парацетамол. Где-то там, — она махнула рукой в сторону прихожей. — А пожрать? — он выделил последнее слово с особым нажимом. — Не хочу. — Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Я спрашиваю, есть ли у тебя еда в доме? — Нет. Он выругался. Длинно, витиевато, с использованием магических терминов, которых она даже не знала. Выражения были такими цветистыми, что в другое время она бы удивилась его словарному запасу. — Лежи, — бросил он и снова ушёл на кухню. Она слышала, как открываются шкафчики, как гремит посуда, как что-то падает и снова ставится на место. Потом звук воды из крана. Потом какой-то хлопок — магия, без сомнения. Гермиона закрыла глаза. Ей было всё равно. Абсолютно, тотально всё равно. Если он решит её убить — ну что ж, по крайней мере, это будет быстро. Через некоторое время он вернулся. В руках у него была кружка с чем-то горячим, от чего поднимался пар. — Пей, — он протянул ей кружку. Она открыла глаза. Посмотрела на кружку. Отвернулась к стене. — Не хочу. — Я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Пей. — Отстань. Он постоял секунду. Потом сел рядом на диван — близко, слишком близко. Взял ложку откуда-то (откуда? она не видела, чтобы он приносил ложку), зачерпнул бульон, поднёс к её губам. — Открой рот. Она уставилась на него. Это было настолько абсурдно, настолько выбивалось из всякой реальности, что она даже забыла о своей апатии. — Ты с ума сошёл? — Открой рот, Грейнджер, — повторил он терпеливо, как ребёнку. — Ты больна, у тебя нет сил, ты не ела хрен знает сколько. Я не собираюсь смотреть, как ты тут подыхаешь. Открывай. — Я не буду есть с твоей ложки. — Будешь. — Не буду. — Тогда я вылью это тебе на голову, — спокойно сказал он. — И сделаю новую порцию. И буду кормить, пока не съешь. Я упрямый, Грейнджер. Ты забыла? Я семь лет в Хогвартсе тебя доставал. Мне не привыкать. Она смотрела на него. В его серых глазах не было насмешки. Не было жалости. Была какая-то жёсткая, упрямая решимость, от которой веяло странной, почти пугающей силой. — Ты псих, — сказала она. — В курсе, — он усмехнулся уголком рта. — Открывай рот. Она открыла. Горячий бульон обжёг горло, и она закашлялась, выплёвывая половину обратно. Он подождал, не двигаясь с места, пока кашель пройдёт, вытер ложку салфеткой (откуда у него салфетка?), зачерпнул следующую. — Ещё. — Я не хочу. — Я сказал — ещё. Она смотрела на ложку. Потом на него. Потом снова на ложку. И открыла рот. Так он скормил ей половину кружки. Медленно, ложка за ложкой, терпеливо, как кормят тяжелобольных или маленьких детей. Она не хотела, сопротивлялась внутренне, но сил на открытый бунт не было. А он был настойчив, как скала, как прилив, как гравитация. — Хватит, — наконец выдохнула она, отворачиваясь и чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от перенапряжения. Он посмотрел на кружку. Осталось совсем немного на дне. — Ладно, — неожиданно легко согласился он. — Потом доешь. Поставил кружку на журнальный столик, рядом с пустыми упаковками. Взял пакет с лекарствами, который она так и не разобрала, и начал методично перебирать содержимое. — Теперь таблетки, — сказал он, извлекая парацетамол и антибиотик. — Воду сама принесёшь? — Ты же здесь, — ответила она с вызовом, сама не понимая, зачем это говорит. Он усмехнулся — на этот раз по-настоящему. — Уже принёс, — он указал на бутылку с водой, которая стояла на полу рядом с диваном. Видимо, поставил, пока она не видела. — Держи. Она выпила таблетки, давясь водой, и легла обратно, отвернувшись к стене. — Ты всё ещё здесь? — спросила она в подушку. — Ага. — Зачем? Молчание. Долгое, тягучее. Она уже думала, что он не ответит. — Затем, что я знаю, каково это, — сказал он наконец. Голос звучал тихо, но отчётливо. — Когда некому принести воды. Когда смотришь на телефон и видишь ноль пропущенных. Когда хочется просто лечь и не вставать, и никто не тянет тебя за руку. Она перевернулась. Он сидел в кресле, смотрел в окно, на задернутые шторы. Профиль у него был острым, жёстким, почти хищным — точеные скулы, прямая линия носа, резко очерченный подбородок. — Ты? — не поверила она. — Ты, Малфой? У которого была семья, деньги, положение, имя? — Было, — поправил он. Голос оставался ровным, но в нём проскользнула горькая, вымороженная нотка. — После войны ничего не стало. Отец в Азкабане, и надолго. Друзья... знаешь, как быстро испаряются так называемые друзья, когда твоя фамилия перестаёт что-то значить? Он повернулся к ней, и в его серых глазах она увидела отражение собственной боли — ту же пустоту, то же отчаяние, только спрятанное глубже, закованное в броню цинизма. — Я сидел в особняке, — продолжил он. — Огромный пустой дом, в котором раньше всегда было полно народу — гости, партнёры отца, прихлебатели. А потом — тишина. Абсолютная тишина. Ни сов, ни писем, ни даже проклятий в спину. Просто... ничего. Я смотрел на этот чёртов телефон и ждал. День. Неделю. Месяц. Ноль пропущенных. Она молчала, слушая. Это было настолько невероятно — Драко Малфой, признающийся в слабости, — что мозг отказывался это обрабатывать. Но голос звучал правдиво. — Только мать осталась, — сказал он. — Нарцисса. Она вытащила меня. Буквально — кормила с ложки, заставляла дышать, заставляла жить. Говорила: «Ты нужен. Если не им, то мне. Ты мой сын». Но её одной было мало. Она сама еле держалась после всего, что случилось. Он сделал паузу, и в этой паузе было столько всего, что слова стали лишними. — А потом пришли они, — голос чуть смягчился. — Пэнси. Блейз. Тео. Гермиона моргнула. Эти имена — Паркинсон, Забини, Нотт — всегда были для ней синонимами всего, что она ненавидела в Слизерине. Но сейчас в его голосе звучало что-то другое. — Они пришли, когда остальные сбежали, — продолжал Драко. — Не потому, что им было что-то нужно от Малфоев. Не потому, что я был полезен. Просто пришли. Пэнси ворвалась в особняк, как танк, разогнала всю эту гробовую тишину своими разговорами, сплетнями, требованиями привести себя в порядок. Блейз тащил меня в люди — силком, за шкирку, в какие-то клубы, на мероприятия, заставлял вспоминать, что я вообще человек. А Тео... Тео просто сидел рядом. Молча. Часами. Не говорил ни слова, не лез с советами, просто был там. И этого было достаточно. Он посмотрел на неё в упор. — Я бесился. Посылал их. Орал, что они меня достали, что хочу, чтобы все отвалили. А они всё равно приходили. Таскали еду, заставляли разговаривать, вытаскивали из дома. И постепенно... постепенно я начал вылезать. Не потому, что захотел. Потому что они не дали мне утонуть. Она смотрела на него и не находила слов. — И теперь ты решил стать моей нянькой? — усмехнулась она, но усмешка вышла кривой, потому что внутри всё дрожало. — Я решил, что если уйду и ничего не сделаю, — он смотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни капли фальши, — то стану таким же, как они. Как те, кто не пришёл, когда я был на дне. Я не хочу быть таким, Грейнджер. Я уже был на том месте, где ты сейчас. Я знаю, как это — смотреть в стену и не видеть смысла вставать. И я знаю, что единственное, что тогда спасает — это чьи-то руки, которые тянут тебя наверх, даже когда ты сопротивляешься. Она молчала. Слова застряли в горле комком, который не получалось ни проглотить, ни выплюнуть. — Ты мне никто, Малфой, — наконец сказала она. — Мы враги. — Были, — поправил он. — Были враги в школе. На войне. А сейчас я просто человек, который пришёл к другому человеку, потому что не может пройти мимо. Потому что мои друзья когда-то не прошли мимо меня. Он поднялся, потянулся, хрустнув плечами. — Спи. Я пока тут приберусь немного, а то дышать нечем. У тебя тут, блядь, можно новую экосистему открывать. — Ты остаёшься? — она не спрашивала, она констатировала. — Ага, — он уже направлялся на кухню. — Не бойся, не надолго. Только приведу это всё в порядок, чтобы ты не сдохла от заражения крови, пока спишь. У тебя в раковине такое, что, кажется, шевелится. Она хотела возразить, хотела сказать, чтобы он убирался, что она не просила, что ей ничего не нужно. Но веки уже слипались, тяжелели, и лекарство с горячим бульоном делали своё дело. Она провалилась в сон, даже не заметив, как это произошло. Проснулась она от тишины. Было темно. Вечер, или уже ночь — непонятно. Шторы по-прежнему задёрнуты, но сквозь щели пробивался тусклый уличный свет. Она прислушалась. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Только где-то на кухне тихо, едва слышно, гудел холодильник. Гермиона села. Голова уже не кружилась так сильно. Жар спал, превратился в тягучую, вязкую слабость, разлитую по всему телу. На журнальном столике стояла новая кружка с бульоном — ещё горячая, значит, поставили недавно. Рядом аккуратно разложены таблетки: парацетамол, антибиотик, витамины. И бутылка с водой, полная, даже не открытая. И записка. Она взяла записку. Ровный, острый, летящий почерк, каждая буква выведена с аристократической чёткостью: «Ушёл по делам. Вернусь вечером. Бульон в термосе на кухне. В холодильнике еда. Если не поешь сама — буду кормить с ложки. Выбор за тобой. Д.М.» Она усмехнулась. Коротко, безрадостно, но внутри что-то дрогнуло. Встала. Ноги держали лучше — всё ещё слабые, ватные, но уже не подкашивались при каждом шаге. Медленно, держась за стены, она дошла до кухни. И замерла на пороге. Кухня была чистой. Совершенно, абсолютно, до стерильного блеска чистой. Раковина сияла белизной — ни одной грязной тарелки, ни пятнышка. Краны блестели. Столешница была пуста и вымыта. Холодильник стоял открытый — внутри аккуратно, по полочкам, разложены продукты. Овощи в ящике. Фрукты в вазе. Молоко, сыр, йогурты, курица, рыба. Всё свежее, в упаковках, с датами, которые ещё не прошли. Мусорное ведро — пустое, с новым пакетом. Пол вымыт до скрипа. На плите стояла кастрюля с бульоном, рядом — термос, уже наполненный. Чистые чашки и тарелки аккуратно расставлены в сушке. Она прошла в гостиную. Там тоже было чисто. Пыль вытерта, вещи сложены стопкой на кресле, разбросанные книги собраны на полке. Разбитое зеркало... она посмотрела на него. Трещины остались — магией он не пользовался, видимо, — но осколки были убраны. Кто-то собрал их с пола, аккуратно вымел, выбросил. Вернулась в прихожую. Обувь аккуратно составлена. Пальто висит на вешалке. Даже старые счета, которые валялись на тумбочке месяцами, были рассортированы и сложены в стопку. Семь месяцев она жила в этом свинарнике. Семь месяцев никто — ни Рон, ни Гарри, ни Джинни — не предложили помочь ей убраться, не пришли, не взяли в руки тряпку. А Малфой пришёл — и за несколько часов сделал то, чего никто не сделал за всё это время. Гермиона опустилась на стул в прихожей, потому что ноги перестали держать. — Какого чёрта? — прошептала она в пустоту. Телефон в кармане джинсов завибрировал. Сообщение с незнакомого номера: «Поела?» Она долго смотрела на экран. Потом набрала ответ: «Откуда у тебя мой номер?» Через минуту пришёл ответ: «Волшебный мир, Грейнджер. Мы умеем находить людей. Ты поела?» «Не твоё дело». «Моё. Я теперь твой личный надзиратель. Ешь давай». Она отложила телефон. Посидела ещё немного, глядя в стену. Потом встала и пошла на кухню. Налила бульона из термоса. Села за чистый стол, за которым не сидела месяцами. Есть не хотелось. Совсем. Желудок сжался в тугой комок, отказываясь принимать пищу. Но она вспомнила его лицо, когда он кормил её с ложки. Упрямое, жёсткое, спокойное. Он действительно придёт и будет кормить снова, если она не поест. Она почему-то знала это наверняка. Она сделала глоток. Потом ещё. Потом ещё. Съела полкружки. Поставила в раковину — чистую раковину. Написала: «Поела». Ответ пришёл мгновенно: «Умница. Завтра приду с утра. Не вздумай не открыть». Она не ответила. Вернулась на диван. Легла, глядя в потолок, на котором больше не было паутины. В голове крутилось: Малфой. Бульон. Уборка. «Я знаю, каково это». — Врёшь, — прошептала она в темноту. — Не можешь ты знать. Ты другой. Ты всегда был другим. Но внутри что-то шевелилось. Что-то, чему она не хотела давать имя. Что-то, похожее на робкую, едва зарождающуюся надежду. Он пришёл утром. Стук в дверь — настойчивый, требовательный, но не агрессивный. — Открывай, Грейнджер, я знаю, что ты не спишь. Она открыла. Стояла в дверях, кутаясь в мамину кофту, и смотрела на него. Он окинул её быстрым взглядом. Увидел круги под глазами, бледность, пустоту во взгляде. Но увидел и то, что она стоит сама, не держась за стены. — Ела? — спросил он. — Ага. — Врёшь, — он шагнул через порог, не спрашивая разрешения. — Иди на диван. Я завтрак принёс. — Я не голодна. — Я не спрашивал. Он прошёл на кухню, уверенно, как к себе домой. Она слышала, как он гремит посудой, что-то разогревает, открывает холодильник. Потом вернулся с тарелкой, на которой дымилась каша. — Садись. — Отстань. — Садись, Грейнджер. Не беси меня. Она села. Просто чтобы он отстал, чтобы прекратить этот бессмысленный спор, на который у неё не было сил. Тарелка была с кашей. Горячей, с маслом, с кусочками фруктов сверху. Запах щекотал ноздри, но внутри было пусто, и желудок молчал. — Ешь. — Не хочу. — Ложку в рот положить? Она посмотрела на него с вызовом. Вчерашняя слабость отступила, и вместе с ней вернулась часть её характера. — Попробуй. Он сел рядом. Близко. Взял ложку, зачерпнул кашу, поднёс к её губам. — Открывай. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Мы не в детском саду. — А ты ведёшь себя как ребёнок, — спокойно ответил он, и в его голосе не было злости, только усталая констатация. — Больной ребёнок, который не хочет выздоравливать. Открывай. Она смотрела на него. На его руки, покрытые татуировками — чёрные линии, руны, какой-то узор, обвивающий запястье. На жёсткую линию челюсти. На спокойные серые глаза, в которых не было ни насмешки, ни жалости. Только решимость. И открыла рот. Каша была горячей, сладкой, с привкусом сливочного масла. Она жевала автоматически, глотая через силу, чувствуя, как каждый кусок с трудом проходит через спазмированное горло. — Ещё. — Сама, — она попыталась выхватить ложку. — Нет, — он снова зачерпнул. — Я начал — я закончу. Так надёжнее. — Ты ненормальный. — В курсе. Так он скормил ей полтарелки. Методично, спокойно, не обращая внимания на её вялые попытки протестовать. Потом отставил тарелку. — Хватит. Остальное позже. Она выдохнула. Сама не заметила, как напряглась, ожидая подвоха. — Зачем ты это делаешь? — спросила она, глядя на него в упор. — Я же сказал вчера. — Этого мало, — она покачала головой. — Ты меня ненавидел. Я тебя ненавидела. Мы семь лет грызлись в Хогвартсе. Ты называл меня грязнокровкой. Я била тебя по лицу. А теперь ты кормишь меня с ложки, как ребёнка, убираешь мой дом, приносишь еду. Это не просто «я знаю, каково это». Он помолчал. Долго. Потом посмотрел ей прямо в глаза. — А ты не думала, что люди меняются? — спросил он тихо. — Что война меняет всех? Что я уже не тот ублюдок, который плевал на всё, кроме своей фамилии? — Думала, — ответила она. — Но не настолько. Не до такой степени. — А ты сама? — он прищурился. — Ты та же Гермиона Грейнджер, которая спасала магический мир? Которая была самой яркой ведьмой своего поколения? Которая никогда не сдавалась? Она молчала. — Ты тоже изменилась, — сказал он. — Только в другую сторону. И мне это не нравится. — Тебе какое дело? — Никакого, — он встал. — Вообще никакого, если честно. Я мог бы пройти мимо. Забыть. Не вспоминать. Но я здесь. И пока я здесь, ты будешь есть. Будешь пить таблетки. Будешь жить. А там посмотрим. Он ушёл на кухню, и через минуту оттуда донёсся звук льющейся воды — он мыл посуду. Она смотрела ему вслед. В груди щемило. Непонятно отчего. То ли от его слов, то ли от того, что кто-то наконец-то просто был рядом. Он приходил каждый день. Утром — стук в дверь, завтрак, таблетки. Днём — уходил по делам, но вечером возвращался, проверял, поела ли она, приносил продукты, иногда просто сидел в кресле и читал. На третий день она задремала на диване после обеда. Проснулась от того, что кто-то сидел рядом. Открыла глаза — он сидел в кресле с книгой в руках. С одной из её книг. Маггловского автора. Ремарка. «Три товарища». — Ты ещё здесь? — спросила она хрипло. — Ага, — он даже не отвлёкся от чтения. — У тебя своих дел нет? — Есть, — он отложил книгу, заложив страницу пальцем. — Но ты важнее. — Почему? Он посмотрел на неё. Долго, внимательно. — Потому что я знаю, что будет, если я уйду, — сказал он просто. — Ты перестанешь есть. Перестанешь пить таблетки. Снова зароешься в эту грязь. И в следующий раз, когда я приду, ты можешь уже не открыть. Она отвернулась к стене. — Тебе не жалко меня? — Нет, — ответил он сразу. — Жалость — это не то, что тебе нужно. Жалость унижает. Тебе нужно, чтобы кто-то просто был рядом. Не жалел. Не учил жить. Не говорил, что всё будет хорошо. Просто был. — И ты будешь? — Буду. Она закрыла глаза. — Ты странный, Малфой. — Знаю. Она чувствовала, как по щеке скатывается слеза. Одна. Потом вторая. Она не плакала уже давно — слёз не было, они кончились. А теперь пришли. Он ничего не сказал. Просто сидел и читал, делая вид, что не замечает. Вечером третьего дня он собрался уходить. Уже в дверях обернулся. — Гермиона. Она подняла голову с дивана. — Давно ты была на кладбище? У родителей? Она замерла. Внутри всё оборвалось, провалилось в ледяную пропасть. — Не твоё дело. — Не моё, — согласился он. — Просто спросил. — Я там не была, — сказала она вдруг. Сама не зная зачем. — Ни разу. С похорон. Он кивнул. Медленно, задумчиво. — Понял. — Что ты понял? — То, что ты там не была, — он помолчал. — Ладно. Завтра приду. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Гермиона смотрела в потолок. В голове стучало: кладбище. Родители. Могила. Два холмика под дождём. Два камня с именами и датами. Она не была. Не могла. Не могла видеть эту землю, этот камень, эти цифры, которые говорили о том, что их больше нет. Она зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули искры. И заплакала. Впервые за долгое время — навзрыд, беззвучно, сжимая подушку и кусая губы, чтобы не закричать. А в это время Драко сидел в своей машине припаркованной в двух кварталах от её дома, и смотрел на тёмные окна. В руке у него был портключ, но он не спешил его активировать. — Ну как она? — раздался голос из маленького зеркальца на приборной панели. Драко вздохнул и взял зеркальце в руку. В нём отражалось лицо Пэнси Паркинсон — встревоженное, внимательное. — Плохо, — сказал он коротко. — Но лучше, чем было. — Ты её кормишь? — Кормлю. — Убираешься? — Убрался. — А она что? — Молчит. Плачет. Смотрит в стену, — он потёр переносицу. — Классическая депрессия. Я узнаю. Пэнси помолчала. Потом сказала: — Драко, ты уверен, что это твоя война? Может, ну её? Не втянешься? — Поздно, — ответил он. — Уже втянулся. Из зеркальца донёсся смешок Блейза, который явно слушал разговор. — Малфой влюбился в Грейнджер, — пропел он. — Конец света. — Заткнись, Забини, — беззлобно огрызнулся Драко. — Просто... не могу я пройти мимо. Вы бы видели, в каком она состоянии. Ни жрать, ни пить, ни жить не хочет. А эти уроды, Уизли и Поттер, просто бросили её. Как щенка на дороге. — Мы знаем, — серьёзно сказал Тео, появляясь рядом с Панси в зеркальце. — Мы навели справки. Рон Уизли сейчас вовсю развлекается в Норе с какой-то блондинкой. Гарри Поттер загружен работой и даже не интересуется. Молли Уизли распускает слухи, что Грейнджер «сама виновата». Драко сжал руль так, что костяшки побелели. — Суки, — выдохнул он. — Ага, — согласилась Пэнси. — Но ты это и так знал. Слушай, Драк, мы с тобой. Если надо — приедем, поможем. Продукты там, одежда, магическая поддержка. Ты только скажи. — Спасибо, — сказал он коротко. — И, — Пэнси замялась, — когда она будет готова... ну, познакомишь нас? Мы не кусаемся. Сильно. Драко усмехнулся. — Посмотрим. Она пока даже меня еле терпит. — Но терпит же, — философски заметил Тео. — Значит, шанс есть. Драко отключил связь, убрал зеркальце и ещё раз посмотрел на тёмные окна. Где-то там, в темноте, плакала Гермиона Грейнджер. Та, которую он ненавидел. Та, которая его ненавидела. Та, которая сейчас была нужна ему так, как он сам не мог объяснить. Он завёл двигатель и уехал в ночь. Завтра будет новый день. Завтра он снова придёт. Будет кормить её с ложки, если понадобится. Будет убирать её дом. Будет сидеть рядом и читать её книги. Потому что если не он — то кто? Никто. Никто, кроме него.