ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Она не спала. Глаза открылись в три часа семнадцать минут ночи — она запомнила это, потому что посмотрела на телефон, на этот чёртов экран с нолём пропущенных, и с тех пор просто лежала, глядя в потолок. Там, на потолке, расплывалось серое пятно — след от протечки, который становился всё больше с каждым дождём. Она смотрела на него и думала, что он похож на карту несуществующей страны. Страны, где она могла бы жить, если бы не эта боль. В доме было холодно. Батареи еле грели, из окон дуло, но она не чувствовала холода. Внутри было пусто и горячо одновременно. Словно кто-то выжег всё нутро калёным железом, оставив только обугленные, дымящиеся края. Иногда ей казалось, что она слышит запах гари — собственной, внутренней. Ночью она плакала. Долго, навзрыд, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не слышал, хотя слышать было некому. Подушка промокла насквозь, пришлось перевернуть её на сухую сторону. Потом слёзы кончились, осталась только сухая, выматывающая дрожь, которая трясла её тело мелкими судорогами. Она лежала, вцепившись в край дивана, и смотрела, как за окном медленно светлеет небо. Серое, ноябрьское, безнадёжное — другого не бывает. В голове крутилось одно слово: «Давно ты была на кладбище?» Он спросил просто так. Не со зла. Не с намёком. Просто спросил, как спрашивают «который час». А её вывернуло наизнанку так, что она до сих пор не могла собрать себя обратно. Она не была. Семь месяцев, двести двенадцать дней — не была. Не могла заставить себя подойти к той яме, где закопали её сердце. Гермиона села на диване. Голова кружилась меньше — температура спала окончательно, оставив после себя только слабость и противный металлический привкус во рту. Но это была уже не та ломота, которая валила с ног и делала тело чужим. Физически она выздоравливала. Морально... Она посмотрела на свои руки. Они дрожали. Мелко, противно, как у старухи. Кожа на пальцах обветрилась и потрескалась, ногти обломаны. Она разжала кулак и увидела, что в складках ладони засохла кровь — видимо, ночью так сильно сжимала, что ногти впились в кожу. На журнальном столике стояла кружка с остатками бульона — вчерашнего, уже холодного. Рядом — записка. Она взяла её, перечитала в сотый раз, водя пальцем по ровным, острым буквам. «Завтра приду. Не вздумай не открыть». — Зачем ты вообще пришёл? — прошептала она пустой комнате. Голос сорвался на хрип. Ответа не было. Она встала. Ноги держали лучше — ватные, но послушные. Медленно, держась за стены (привычка, которая уже не была нужна, но осталась), она дошла до кухни. Налила воды из-под крана. Выпила жадно, давясь, чувствуя, как ледяная жидкость обжигает горло. Посмотрела в окно. На улице моросил дождь. Серый, мелкий, бесконечный. Идеальная погода для такого же серого, бесконечного дня. Листья на деревьях давно облетели, и голые ветки царапали небо, как скрюченные пальцы. Она вернулась на диван. Села, поджав ноги, укуталась в мамин плед, который всё ещё пах мамой, хотя запах становился всё слабее с каждым днём. И стала ждать. Она не знала, ждёт ли она его прихода или боится его. Но часы тикали, минуты ползли, а она сидела и смотрела на дверь, прислушиваясь к шагам за окном. Он пришёл в десять. Стук — настойчивый, требовательный, но не агрессивный. Она не пошевелилась. — Грейнджер, открывай. Молчание. — Я слышу, что ты там. Дышишь. Открывай. Она медленно встала. Подошла к двери. Открыла. Он стоял на пороге. В том же чёрном пальто, с бархатным воротником, поднятым от ветра. Волосы мокрые — дождь на улице не прекращался. В руках — большой бумажный пакет с продуктами, из которого торчал багет. Он окинул её взглядом — быстрым, цепким, ничего не упускающим. Увидел красные глаза, опухшее лицо, дрожащие руки. — Спала? — спросил он. — Нет. Он кивнул, будто ожидал этого. Будто другого ответа и быть не могло. — Ела? — Воду пила. — Завтракать будешь? — Не хочу. — Я не спрашиваю. Он прошёл мимо неё на кухню, уверенно, как к себе домой. Она закрыла дверь и поплелась за ним. Она села за стол, наблюдая, как он разбирает пакеты. Достаёт яйца, хлеб, масло, сыр, помидоры, зелень. Всё свежее, аккуратное, будто из рекламной картинки. — Тратишься на меня, — сказала она без выражения. — Деньги не проблема, — ответил он, не оборачиваясь. — Проблема — твоя упёртость. — Я не упёртая. — Ты — самая упёртая ведьма из всех, кого я знаю, — он включил плиту, поставил сковороду, бросил кусочек масла, и оно зашипело, наполняя кухню домашним запахом. — И самая талантливая в саморазрушении. Это надо лечить. — Ты теперь ещё и психотерапевт? — Я теперь всё, что тебе нужно, — он разбил яйца на сковороду, ловко, одним движением. — Ешь, спи, разговаривай. Выбирай. Она молчала, глядя на его широкую спину. На татуировки, виднеющиеся из-под закатанных рукавов — чёрные линии, руны, дракон, обвивающий предплечье. На то, как уверенно он двигается по её кухне, будто всю жизнь здесь готовил. — Почему ты это делаешь? — спросила она тихо. — Уже отвечал. — Ответь ещё раз. Он обернулся. Посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом. В серых глазах не было привычной насмешки. Только усталая, выжженная правда. — Потому что я вижу в тебе себя. Три года назад. Когда я сидел в темноте, в пустом особняке, и ждал, что кто-то постучит. Что кто-то вспомнит, что я вообще существую. Никто не постучал, кроме матери. И я решил, что если когда-нибудь увижу кого-то в такой же заднице — я постучу. Обязательно. Он отвернулся к плите, перевернул яичницу. — Ты постучал, — сказала она. — Постучал. — А дальше что? — А дальше будем разбираться. Постепенно. Он переложил яичницу на тарелку, поставил перед ней. Сел напротив, опершись локтями о стол. — Ешь. — Я не... — Ешь, Гермиона. Просто сделай это. Она посмотрела на тарелку. Яичница пахла маслом и ещё чем-то домашним, забытым. Желудок болезненно сжался — то ли от голода, то ли от отвращения к себе. Она взяла вилку. Отломила кусочек. Прожевала. Проглотила, чувствуя, как еда с трудом проходит через спазмированное горло. — Молодец, — сказал он. — Ещё. Она ела молча, глядя в тарелку. Он смотрел. Когда она съела половину, отодвинула тарелку. — Всё. — Хватит, — согласился он. — На первый раз достаточно. Он убрал тарелку, сел обратно. — Ты сегодня лучше выглядишь. Жара нет? — Нет. — Голова не кружится? — Меньше. Он кивнул. — Хорошо. Значит, можем поговорить. Она напряглась. Внутри всё сжалось в ожидании. — О чём? — О тебе. О том, что дальше. — Дальше ничего, — она отвернулась к окну, за которым моросил дождь. — Дальше так же. — Нет, — он покачал головой. — Дальше не так же. Дальше ты или начнёшь выбираться, или сдохнешь. Третьего не дано. — Ты прямолинейный. — Всегда таким был. Терпеть не могу ходить вокруг да около. Особенно когда речь идёт о жизни и смерти. Она посмотрела на него. Серые глаза смотрели спокойно, без жалости, без снисхождения. Просто констатировали факт. — И что ты предлагаешь? — спросила она. — Я предлагаю тебе одеться и поехать со мной. — Куда? — К одному человеку. Он поможет. — К какому человеку? — она нахмурилась. — Я никого не хочу видеть. — Это не психолог. Не друг. Просто человек, который разбирается в... таких вещах. — В каких? — В потере, — он сказал это спокойно, будто речь шла о погоде. — Он помогает людям, которые потеряли близких. Не магически — разговорами. Просто умеет слушать и задавать правильные вопросы. Я знаю его, доверяю ему. Он мне помог после войны. Когда я думал, что всё кончено. Она смотрела на него с подозрением. — Ты врёшь. — Нет. — Я не поеду. — Поедешь. — Не поеду, Малфой. Я никуда не выходила семь месяцев. Я не готова. — Ты никогда не будешь готова, — он подался вперёд, и его голос стал жёстче. — Ты будешь сидеть здесь, пока не состаришься и не умрёшь. Пока плесень не сожрёт этот дом вместе с тобой. Если я не вытащу тебя силой. — Ты не можешь меня заставить. — Могу, — он усмехнулся. — Я сильнее. И я упрямее. Ты проиграешь. — Это не игра. — Знаю, — его голос стал тише, мягче. — Это жизнь. Твоя жизнь. Которая проходит мимо, пока ты сидишь в этой темноте и смотришь в стену. Она замолчала. Внутри боролись два чувства: животный страх выйти наружу, столкнуться с миром, который её ранил, и странное, почти забытое желание — чтобы кто-то взял всё в свои руки. Чтобы кто-то сильный сказал: «Я знаю, как надо. Иди за мной». — Обещаю, — сказал он. — Если тебе станет невыносимо — мы вернёмся. В любую минуту. Просто попробуй. Она подняла на него глаза. — Ты правда думаешь, что это поможет? — Я думаю, что хуже не будет, — честно ответил он. — А будет лучше — посмотрим. Она долго молчала. Потом кивнула. Один раз, едва заметно. — Хорошо. Я поеду. Он выдохнул. Совсем чуть-чуть, но она заметила — мышцы плеч расслабились, будто он сам боялся, что она откажется. — Одевайся теплее, — сказал он, поднимаясь. — На улице холодно, ветер. И дождь. Она оделась. Те же джинсы, тот же растянутый свитер, мамино пальто. Другой одежды у неё всё равно не было — та, в которой она ходила раньше, висела в шкафу и казалась чужой. Он посмотрел на пальто, задержал взгляд на вытертом воротнике, но ничего не сказал. Только протянул ей шарф — свой, тёмно-серый, из мягкой шерсти, пахнущий его парфюмом. — Надень. Холодно. Она хотела отказаться, но он уже обматывал её шею, не спрашивая разрешения. Быстро, умело, будто делал это всю жизнь. — Пошли. Они вышли из дома. Впервые за семь месяцев она вышла на улицу не в круглосуточный магазин за лекарствами, не по необходимости — просто вышла, потому что кто-то повёл. Серый день встретил её мелкой водяной пылью и холодным ветром, который сразу забрался под пальто, заставив поёжиться. Гермиона втянула голову в плечи, инстинктивно прижалась к стене дома. — Быстро в машину, — он подтолкнул её к припаркованному у калитки чёрному «Ягуару». — Садись. Она села. Салон пах кожей, его парфюмом, чистотой и ещё чем-то неуловимо приятным. Она откинулась на сиденье и закрыла глаза, пытаясь справиться с головокружением — не физическим, а эмоциональным. Двигатель заурчал мягко, мощно. Машина тронулась. Они ехали молча. Он сосредоточенно смотрел на дорогу, она — в окно. Мелькали серые улицы, дома, машины, деревья. Всё было таким же серым, как её настроение. Люди спешили по своим делам, укутанные в куртки и пальто, никто не смотрел на проезжающие машины. Мир жил своей жизнью, и в этой жизни для неё не было места. — Далеко? — спросила она через некоторое время, просто чтобы разорвать тишину. — Не очень. — Этот человек... он кто? — Хороший человек, — уклончиво ответил он. — Тебе понравится. — Откуда ты знаешь, что мне понравится? — Не знаю. Надеюсь. Она замолчала. Машина выехала за город, и пейзаж за окном сменился полями, перелесками, редкими деревнями. Дождь усилился, дворники работали без остановки, размазывая воду по стеклу. — Мы куда-то за город? — спросила она. — Ага. — Почему? — Так надо. Она нахмурилась. Что-то было не так. Что-то в его голосе — слишком спокойное, слишком ровное. Он не смотрел на неё, только на дорогу, и в этом было что-то неестественное. Она посмотрела на дорогу. Вгляделась в проплывающий за окном пейзаж. И вдруг сердце пропустило удар. А потом забилось где-то в горле, бешено, испуганно. Она узнала эту дорогу. Этот поворот. Эти старые дубы вдоль обочины. — Малфой... — Что? — Это дорога к... Она не договорила. Горло сжалось так, что дышать стало нечем. — Это дорога к кладбищу, — выдохнула она. Голос прозвучал глухо, будто издалека. — Ты везёшь меня на кладбище. Он молчал. Смотрел прямо перед собой, на мокрую ленту асфальта. — Останови машину, — голос дрогнул, сорвался. — Нет. — МАЛФОЙ, ОСТАНОВИ МАШИНУ! — Нет, Гермиона. — ТЫ ОБМАНУЛ МЕНЯ! — закричала она, и крик вырвался из груди, раздирая горло. — ТЫ СКАЗАЛ, МЫ К ЧЕЛОВЕКУ! ТЫ СКАЗАЛ, ЧТО ОН ПОМОЖЕТ! — Я сказал, что мы поедем к человеку, который поможет, — перебил он спокойно, и это спокойствие было страшнее крика. — Это правда. Твои родители — те люди, которые помогут. Если ты позволишь им. — НЕТ! — она дёрнула ручку двери, дёрнула снова, заколотила по стеклу. — НЕТ, Я НЕ ВЫЙДУ! ОСТАНОВИ СЕЙЧАС ЖЕ! — Дверь заблокирована, — ровно сказал он. — Сядь нормально. Ты поранишься. — ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА! — она била по двери кулаками, по стеклу, по панели. — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ТАК СО МНОЙ! ВЕРНИ! ВЕРНИ НАЗАД, СУКИН СЫН! — Нет. — ДРАКО! — заорала она, захлёбываясь слезами. — ПОЖАЛУЙСТА! Я ТЕБЯ УМОЛЯЮ! Я НЕ МОГУ! Я НЕ МОГУ ТУДА! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО! Голос сорвался на визг, перешёл в вой. Она била его по плечу, по руке, по груди. Кулаки молотили по нему с силой отчаяния, но он даже не пытался защищаться. Просто вёл машину, глядя на дорогу, стиснув челюсти. — ОСТАНОВИ! Я УМОЛЯЮ ТЕБЯ! Я НЕ ВЫДЕРЖУ! Я НЕ... ЕСЛИ ТЫ МЕНЯ ТУДА ЗАСТАВИШЬ, Я... Она захлёбывалась слезами, криком, истерикой. Всё, что копилось семь месяцев, рвалось наружу, смешиваясь с ужасом перед тем, что ждало впереди. Она била его, царапалась, пыталась вырвать руль. Он резко затормозил. Машина вильнула и остановилась на обочине, взметнув фонтаны воды из лужи. Она рванула ручку — заперто. — Открой! ОТКРОЙ СЕЙЧАС ЖЕ, ИЛИ Я РАЗБЬЮ СТЕКЛО! Он повернулся к ней. Взял её лицо в ладони. Сильно, жёстко, заставляя смотреть в глаза, не давая отвернуться. — Посмотри на меня, — сказал он тихо, но так, что она замерла. — Посмотри на меня, Гермиона. Она смотрела. Всхлипывая, трясясь, залитая слезами, с разбитыми в кровь костяшками. Сквозь пелену слёз она видела его лицо — серьёзное, сосредоточенное, без капли злости. — Ты не сломаешься, — сказал он. — Ты сильнее, чем думаешь. Я это знаю. Я видел тебя в Хогвартсе. Я видел, как ты сражалась. Как ты стояла против Беллатрисы. Как ты не боялась ничего. Ты — самая сильная ведьма из всех, кого я знаю. — Я не могу... — прошептала она, и губы дрожали. — Я не могу туда... там они... под землёй... — Можешь. Я буду рядом. Я не отпущу тебя. Я буду держать, сколько нужно. Но туда ты пойдёшь. — ЗАЧЕМ?! — закричала она снова, вырываясь. — ЧТО ЭТО ИЗМЕНИТ?! ОНИ ЖЕ НЕ ВОСКРЕСНУТ! ОНИ НЕ УСЛЫШАТ! — Ты не простилась, — он всё ещё держал её лицо, не давая отвернуться. — Ты не отпустила их. Ты носишь их смерть в себе каждый день, каждую минуту. Она гниёт внутри тебя и убивает тебя медленно, но верно. Надо отпустить. — Я НЕ МОГУ! — Сможешь. Потому что я рядом. Потому что я не дам тебе упасть. Она смотрела на него. Сквозь слёзы, сквозь истерику, сквозь разрывающую боль. Он был серьёзен, как никогда. В его глазах не было жалости. Была только железная, нечеловеческая решимость и что-то ещё... что-то, чему она не могла подобрать названия. — Я ненавижу тебя, — прошептала она. — Знаю, — он кивнул. — Это нормально. Ненавидь. Потом скажешь спасибо. Он отпустил её лицо. Снова включил поворотник и выехал на дорогу. Она сидела, сжавшись в комок на пассажирском сиденье, обхватив себя руками. Слёзы текли без остановки, размазываясь по лицу. Она не кричала больше. Просто смотрела в окно, на знакомый пейзаж, приближающий её к самому страшному месту на земле. Машина остановилась у ворот. Дождь моросил мелко, противно, застилая всё серой дымкой. Серое небо нависало низко, почти касаясь крестов и памятников своей тяжестью. Вдали каркнула ворона — резко, тоскливо. Гермиона не двигалась. Сидела, вцепившись в сиденье, глядя прямо перед собой на открытые чугунные ворота. За ними уходили вдаль ряды могил — аккуратных, ухоженных, заброшенных. Её ждали там. Драко вышел, обошёл машину, открыл её дверь. Холодный воздух ворвался в салон, смешиваясь с запахом мокрой земли и прелых листьев. — Выходи. — Нет. — Выходи, Гермиона. — Я не могу. Он наклонился, взял её за руку. Пальцы были ледяными, несмотря на тепло в машине. Она не чувствовала его руки — только давление. — Я с тобой. Выходи. Она вышла. Ноги подкосились мгновенно — он подхватил, не дал упасть прямо в грязь. — Держись за меня, — сказал он. Она держалась. Вцепилась в его руку мёртвой хваткой, до боли в пальцах, и пошла. Дорожка к могилам была мокрой, усыпанной жёлтыми, размокшими листьями, хлюпала под ногами. Она почти не видела её — глаза застилали слёзы, всё плыло. Она просто шла, потому что он вёл, потому что ноги переставлялись сами. Он знал, куда идти. Нашёл быстро, без запинки — видимо, узнал заранее, спросил, запомнил. Гермиона остановилась за несколько метров. Там были два холмика. Два камня. Две таблички с именами, покрытые каплями дождя. Грейнджер, Хелен. 1960–2002. Грейнджер, Ричард. 1959-2002. Она смотрела на них и не могла дышать. Воздух кончился. Лёгкие сжались, отказываясь работать. — Подойди, — тихо сказал Драко. — Нет. — Подойди. Она сделала шаг. Потом ещё. Потёмкинскими шагами, будто шла по минному полю. Она стояла перед могилами родителей и не чувствовала ничего. Только вакуум внутри. Только белую, слепящую пустоту. — Я не могу, — прошептала она. — Можешь. — Я ничего не чувствую. — Это защита, — сказал он. — Организм блокирует боль, чтобы ты не умерла прямо здесь. Надо её выпустить. — Как? — Говори с ними. — Я не могу. У меня нет слов. — Тогда я скажу. Он отпустил её руку, сделал шаг вперёд и заговорил. Спокойно, глядя на камни. — Мистер и миссис Грейнджер, — его голос звучал ровно, но в нём была странная, непривычная теплота. — Я Драко Малфой. Вы меня не знаете. Раньше я был врагом вашей дочери. Мы учились вместе, и я делал её жизнь невыносимой. Простите меня за это, если можете. Она смотрела на него, не веря своим ушам. Он стоял перед могилой её родителей и извинялся. — Я привёл сюда вашу дочь, — продолжал он. — Она очень долго не могла прийти. Потому что ей слишком больно. Потому что она любила вас так сильно, что потеряла себя, когда вас не стало. Гермиона зажала рот рукой, чтобы не закричать. — Она самая сильная женщина, которую я знаю, — голос Драко чуть дрогнул, но он продолжил. — Самая умная, самая добрая, самая упрямая. Она сражалась на войне. Она спасала людей. Она никогда не сдавалась. Но сейчас она сдалась. Потому что без вас мир для неё погас. — Драко... — прошептала она, но он не обернулся. — Она не была у вас семь месяцев, — продолжал он. — Она не могла. Она не простилась. Она носит ваши вещи, чтобы чувствовать ваш запах. Она не ест, не спит, не живёт. Она умирает медленно, каждый день. — Хватит... — выдохнула она. — Не хватит, — он обернулся. В его глазах блестело — то ли дождь, то ли что-то другое. — Они должны знать. Они должны знать, что их дочь страдает. И они должны сказать ей, что пора остановиться. Она смотрела на него. На этого человека, который стоял перед могилой её родителей, под холодным ноябрьским дождём, и говорил за неё то, что она не могла сказать сама. — Скажи им, Гермиона, — тихо попросил он. — Скажи всё, что не сказала. Я отвернусь, если хочешь. Но скажи. Он отошёл на несколько шагов, встал под старым дубом, закурил, глядя в сторону. Сигаретный дым смешивался с дождём и таял в сером воздухе. Она осталась одна перед двумя холмиками. Дождь моросил. Ветер шевелил мокрые волосы. Она смотрела на камни. На буквы. На цифры, которые говорили о том, что их больше нет. — Мама... — голос сорвался, вышел хриплым шёпотом. — Папа... И её прорвало. Она упала на колени прямо в мокрую землю, даже не почувствовав боли. Схватилась за траву пальцами, вцепилась в неё, комкая мокрые стебли, и закричала. — ПРОСТИТЕ МЕНЯ! ПРОСТИТЕ МЕНЯ, ПОЖАЛУЙСТА! Я НЕ УБЕРЕГЛА! Я НЕ БЫЛА С ВАМИ! Я ДОЛЖНА БЫЛА БЫТЬ ТАМ! Я ДОЛЖНА БЫЛА ПОЕХАТЬ С ВАМИ! Крик перешёл в вой, в хрип, в нечеловеческий звук. Она билась головой о землю, царапала её, зарывая пальцы в мокрую глину, комкала мокрые листья, размазывала их по лицу вместе с грязью и слезами. — МАМА! МАМОЧКА! Я НЕ МОГУ БЕЗ ТЕБЯ! Я НЕ УМЕЮ БЕЗ ТЕБЯ! КАК МНЕ ЖИТЬ? КАК? ТЫ ЖЕ ВСЕГДА ЗНАЛА, КАК! ТЫ ВСЕГДА ГОВОРИЛА, ЧТО ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО! А ТЕПЕРЬ НЕ БУДЕТ! НИЧЕГО НЕ БУДЕТ ХОРОШО! Земля набивалась под ногти, смешиваясь с кровью. Она не чувствовала боли — только эту раздирающую пустоту внутри, которую пыталась заполнить криком. — ПАПА! ПОМНИШЬ, КАК ТЫ УЧИЛ МЕНЯ КАТАТЬСЯ НА ВЕЛОСИПЕДЕ? КАК ТЫ БЕЖАЛ РЯДОМ И КРИЧАЛ: "НЕ БОЙСЯ, Я ДЕРЖУ"? А ТЕПЕРЬ ТЫ НЕ ДЕРЖИШЬ! ТЕБЯ НЕТ! ВАС НЕТ! А Я ЕСТЬ, И Я НЕ ЗНАЮ, ЗАЧЕМ! Она не видела, как Драко подошёл. Просто вдруг почувствовала, что он рядом. Стоит за спиной. Не трогает, не мешает. Просто есть — тёплая, живая стена, о которую можно разбиться. — ОНИ БЫЛИ ВСЁ, ЧТО У МЕНЯ БЫЛО! — кричала она, задыхаясь. — ВСЁ! А Я ИХ НЕ УБЕРЕГЛА! Я ОСТАВИЛА ИХ! Я УЕХАЛА В ЭТОТ ЧЁРТОВ ЛОНДОН! А ОНИ ПОЕХАЛИ ПО ЭТОЙ ДОРОГЕ! И ТАМ... ТАМ... Слова захлёбывались слезами, переходили в нечленораздельные всхлипы. Она била кулаками по земле, разбивая руки в кровь, и грязь въедалась в раны. — Я ТАК ВИНОВАТА! ПРОСТИТЕ! ПРОСТИТЕ МЕНЯ, ПОЖАЛУЙСТА! Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ! Я НЕ ХОЧУ БОЛЬШЕ! Драко опустился на колени рядом с ней. В грязь, в холодную жижу, не обращая внимания на дорогую одежду. Обхватил руками, прижал к себе. Крепко, сильно, не давая вырваться. — Пусти! — закричала она, пытаясь вырваться. — ПУСТИ МЕНЯ! — Нет, — он держал её, не обращая внимания на удары. — Кричи. Плачь. Бейся. Я держу. Я здесь. Она била его по груди, по плечам, по лицу, пыталась вырваться, но он держал, как скала. Тогда силы оставили её, и она просто уткнулась лицом ему в грудь, в мокрое пальто, и завыла. Долго, страшно, на одной протяжной ноте, от которой, казалось, содрогались деревья. Он гладил её по голове. Молча. Просто гладил по мокрым, грязным волосам, прижимая к себе. — Я здесь, — повторял он. — Я здесь. Ты не одна. Никогда больше не одна. Я здесь. Я держу. Сколько они так просидели в грязи под дождём — она не знала. Может, минуту. Может, час. Дождь моросил, земля была ледяной, но ей было всё равно. Она чувствовала только его руки и своё сердце, которое, кажется, снова начало биться. Когда крики стихли, когда остались только сухие, надсадные всхлипы, он поднял её лицо. — Посмотри на них, — тихо сказал он. — Посмотри и скажи: я люблю вас. Я всегда буду любить. Но я должна жить. — Я не могу... — прошептала она. — Можешь. Скажи. Она посмотрела на могилы. На камни. На цветы, которые кто-то положил — наверное, соседи, друзья. Хризантемы, уже мокрые и пожухлые. — Я люблю вас, — прошептала она. Голос дрожал, срывался. — Я всегда буду любить. Всегда. Но я... я должна жить. Простите меня. Пожалуйста, простите. Драко кивнул. — Они простили, — сказал он. — Я знаю. — Откуда ты знаешь? — Потому что они любят тебя. А любящие прощают. Всегда. Она смотрела на него. На мокрого, с каплями дождя на лице, с прилипшими ко лбу волосами, с татуировками, виднеющимися из-под мокрой одежды, с этим странным спокойствием в серых глазах. — Зачем ты это делаешь? — спросила она. — Зачем ты со мной? Ты мог бы просто пройти мимо. Он помолчал. Потом улыбнулся. Едва заметно, уголками губ. — Потому что ты — это ты. Потому что я никогда не встречал никого сильнее. И потому что, кажется, я всегда... — он замолчал, подбирая слова. — Потом. Это потом. А сейчас давай вставать. Замёрзнешь здесь, заболеешь. Он поднял её на руки. Она не сопротивлялась — у неё не было сил. Он понёс её к машине, а она прижималась к его груди и слушала, как бьётся его сердце. Ровно, спокойно, уверенно. Он вёз её домой молча. Она сидела, укутанная в его пальто (он накинул его на неё поверх всего, сам оставшись в одном свитере), и смотрела в окно. Дождь кончился, небо чуть посветлело, но на душе по-прежнему было серо. Только теперь в этой серости появился крошечный просвет. Тоненький лучик, похожий на надежду. — Драко, — сказала она тихо, когда машина остановилась у её дома. — М? — Спасибо. За всё. За то, что заставил. Он повернулся к ней. — Не за что. Ты бы сделала для меня то же самое. — Откуда ты знаешь? — Знаю, — он улыбнулся. — Потому что ты хороший человек. Самый хороший из всех, кого я знаю. Она вышла из машины. Он вышел следом. — Я зайду? — спросил он. — Или ты хочешь побыть одна? Она посмотрела на дом. На окна, за которыми было темно. — Зайди, — сказала она. — Я не хочу сейчас одна. Они вошли. В прихожей было холодно и тихо. Она стянула мокрое пальто — его пальто, мамино пальто осталось в машине. Посмотрела на них в своих руках и вдруг, впервые за семь месяцев, подумала: «Может, пора снять её вещи. Может, он прав». Но не сейчас. Сейчас не до этого. — Я наверх, — сказала она тихо. Драко посмотрел на лестницу, ведущую на второй этаж. Понимающе кивнул. — Идти с тобой? — Нет. Я сама. Только... посиди здесь. Чтобы я знала, что ты есть. — Посижу, — пообещал он. — Сколько нужно. Она сделала шаг к лестнице. Потом обернулась. — Драко? — М? — Ты говорил про своих друзей... Пэнси, Блейза, Тео. Они правда такие? — Правда, — он кивнул. — Они хорошие. Они помогут, если нужно. Когда будешь готова. Она кивнула и пошла наверх. Лестница скрипела под ногами. Каждая ступенька была знакома до миллиметра — она знала, на какую наступить, чтобы не скрипнуло, на какую, чтобы разбудить дом. Вот здесь, на пятой, она сидела в детстве, когда не хотела идти спать, и мама носила её на руках. Вот на восьмой мама ставила чашку с чаем, когда поднималась наверх с книгой. Гермиона остановилась перед дверью в спальню родителей. Дверь была закрыта. Она не открывала её семь месяцев. Даже не подходила близко. Просто обходила стороной, делая вид, что второго этажа не существует. Рука легла на холодную латунную ручку. Пальцы дрожали. — Соберись, — прошептала она себе. — Ты смогла пойти на кладбище. Ты смогла стоять над их могилой. Сможешь и это. Она нажала ручку. Дверь открылась с тихим скрипом. Пахнуло пылью, затхлостью и чем-то неуловимо знакомым. Мамиными духами — теми самыми, «Шанель №5», с нотками жасмина и ванили, которые она покупала только по праздникам, потому что жалела денег. Папиным одеколоном — свежим, с цитрусовой горчинкой. Почти неощутимо, на грани восприятия, призрачно, но это было здесь. Будто их души всё ещё жили в этих стенах, не желая уходить. Гермиона перешагнула порог. Комната была такой же, как в тот последний вечер. Мамина косметика на туалетном столике — баночки, тюбики, кисточки, всё в идеальном порядке, потому что мама любила порядок. Папины очки на тумбочке — он всегда клал их туда перед сном, на закладку с изображением Стоунхенджа. Заправленная кровать с покрывалом, которое мама купила в прошлом году на распродаже в «Дебенхэмс» и так гордилась своей находкой. Пыль лежала везде. Тонким серым слоем на всех поверхностях, мягким, как бархат. Паутина в углах, на люстре, на карнизе. На подоконнике — засохший цветок, герань, которую мама забыла полить перед той поездкой. Листья почернели, свернулись, но стебель всё ещё торчал из сухой земли. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается новая волна боли — глухой, щемящей. Она медленно прошла к комоду. Провела пальцем по пыльной поверхности — осталась чистая полоса, как след. На комоде стояли фотографии. Много. В рамках, вставленные прямо в зеркало, просто прислонённые к стене. Она взяла одну. Мама и папа на пляже. В Испании, куда они ездили пять лет назад. Мама смеётся, запрокинув голову, папа обнимает её за плечи, оба загорелые, счастливые, живые. На заднем плане — море, синее-синее. Гермиона прижала фотографию к груди. — Мама... — прошептала она. — Папа... Ноги подкосились. Она опустилась на пол прямо здесь, у комода. Пыль взметнулась маленьким облачком, осела на коленях. Она не замечала. — Простите меня, — зашептала она, глядя на фотографию сквозь слёзы. — Простите, что не пришла раньше. Простите, что не смогла. Простите, что я тогда уехала. Если бы я осталась... если бы я поехала с вами... или заставила вас остаться... вы были бы живы. Вы были бы живы, а я... Слова захлёбывались слезами. Она говорила и говорила, выплёскивая всё, что копилось месяцами. — Мама, мне так плохо без тебя. Я не знаю, как жить. Я не умею без вас. Вы были всем — моим домом, моей защитой, моей совестью. А я... я ничего не успела вам сказать. Не успела сказать, как я вас люблю. Не успела поблагодарить за всё. За каждую сказку на ночь, за каждый пирог, за каждую ссору и примирение. Я думала, что время есть. Что мы ещё наговоримся. А его не оказалось. Она смотрела на фотографию, на застывшие улыбки, и вдруг её прорвало новой волной отчаяния. — Ответьте мне! — закричала она. — ПОЖАЛУЙСТА! Скажите хоть что-нибудь! Я знаю, что вас нет, но скажите! Мама, папа, я вас умоляю! Я хочу услышать ваш голос! Хотя бы раз! Хотя бы слово! Фотография молчала. Улыбки оставались застывшими, глаза — пустыми. — Ну пожалуйста... — голос сорвался на шёпот. — Я так хочу услышать, что вы меня простили. Что я не виновата. Что я могу жить дальше. Скажите мне это. Пожалуйста, скажите... Тишина. Только ветер шуршал за окном да где-то далеко лаяла собака. Гермиона прижала фотографию к груди, согнулась, уткнулась лицом в колени. Плечи тряслись от беззвучных рыданий. Слёзы текли ручьём, падали на пыльный пол, оставляя тёмные пятна. Она просидела так долго. Может, час. Может, больше. Время перестало существовать. Когда слёзы иссякли, когда в груди осталась только тупая, но уже не острая боль, она подняла голову. Посмотрела на фотографию, на пыльный комод, на засохший цветок. — Я люблю вас, — прошептала она. — Я всегда буду любить. И я постараюсь... постараюсь жить. Ради вас. Только... мне нужно услышать. Мне нужно знать, что вы это одобряете. Она положила фотографию обратно. Аккуратно, бережно, как величайшую драгоценность. Поднялась. Ноги затекли, пришлось постоять, держась за комод. Она вышла из комнаты. Закрыла дверь. Прислонилась к ней лбом, чувствуя прохладу дерева. Внизу ждал Драко. Она спустилась. Он сидел на диване в гостиной, глядя в стену, но при этом что-то делал с зеркальцем в руке — маленьким, изящным. Увидел её — убрал зеркальце в карман, поднялся. — Всё хорошо? — спросил он. — Нет, — она покачала головой. — Но я зашла. Я смогла зайти. — Это уже много, — сказал он. — Ты молодец. Она подошла к дивану, села. Он сел рядом. Не близко, но достаточно, чтобы чувствовать его тепло. — Я просила их ответить, — сказала она тихо. — Стояла перед фотографией и просила, чтобы они сказали мне хоть слово. Чтобы сказали, что я могу жить дальше. — И что? — спросил он. — Ничего. Они молчат. Фотографии не умеют говорить. Он помолчал. Потом сказал: — Есть способы. Она повернулась к нему. — Что? — Есть способы... поговорить с ушедшими. Не по-настоящему, конечно. Но магия может показать их образы. Их слова, которые они говорили при жизни. Создать иллюзию разговора. Она смотрела на него, боясь поверить. Боясь, что это очередной обман, как поездка к «человеку». — Ты знаешь такой способ? — Знаю, — он кивнул. — Есть одно зеркало. Старинный артефакт. Моя мать рассказывала о нём. Оно не возвращает мёртвых, но может показать их такими, какими они были. И услышать то, что они говорили тебе при жизни. Оно собирает фрагменты воспоминаний, образы, фразы — и создаёт... ну, почти разговор. — Где оно? — спросила она, и в голосе впервые за долгое время появилась надежда. — Не знаю точно. Но могу узнать. — Ты сможешь? — Я уже попросил кое-кого помочь, — он достал из кармана то самое зеркальце. — Это двустороннее зеркало. Я только что говорил с Тео. Он обещал навести справки. У него связи в Министерстве, в Отделе тайн. Если такой артефакт существует, он найдёт информацию. — Тео... Нотт? — переспросила она. — Да. — Он посмотрел на неё внимательно. — Я знаю, ты к ним не очень... но они хотят помочь. Правда. Они знают, что я тут с тобой. И они... поддерживают. Она молчала, переваривая. — И ещё, — добавил он. — Пэнси предлагала приехать. Не сейчас, конечно. Но когда ты будешь готова. Она говорит, что женская поддержка иногда нужна не меньше мужской. И она... она тоже через это прошла. Не потерю родителей, но... свои демоны у неё есть. Гермиона смотрела на него. На его серьёзное лицо, на татуировки, на глаза, в которых не было насмешки. Только решимость и какая-то странная нежность. — Они все такие? — спросила она. — Кто? — Твои друзья. Пэнси, Блейз, Тео. Он усмехнулся. — Они такие. Снаружи — циники, внутри — самое надёжное, что у меня есть. Они вытащили меня, когда я тонул. Теперь я вытаскиваю тебя. А они помогут, если дашь шанс. — Я подумаю, — сказала она. — Хорошо. Никто не торопит. — Драко... если ты сможешь... если я смогу увидеть их... услышать их голоса... я... — Я попробую, — сказал он. — Обещаю. Она смотрела на него долго. Потом спросила: — Зачем ты это делаешь? Правда, зачем? Он помолчал. Потом ответил: — Потому что ты не должна быть одна. Потому что я знаю, что такое терять. И потому что, кажется, ты начинаешь мне нравиться. Не как враг, не как бывшая однокурсница, а как... как человек, который заслуживает счастья. Который заслуживает жить, а не существовать. — Я не заслуживаю, — прошептала она. — Заслуживаешь, — твёрдо сказал он. — Ты просто забыла. А я напомню. — Ты странный, Малфой. — Знаю, — он улыбнулся. — Иди есть. Я там ужин принёс. Она улыбнулась. Впервые за долгое время — слабо, едва заметно, но улыбнулась. Они пошли на кухню. Он разогрел ужин. Она ела, а он смотрел. И в этом взгляде было что-то, от чего внутри становилось тепло, несмотря на холодный ноябрь за окном. Она лежала на диване, укутанная в плед. Он сидел в кресле, читал книгу — опять одну из её, маггловских. Просто был рядом, и этого было достаточно. — Драко? — М? — Если ты найдёшь это зеркало... я смогу с ними поговорить? — Сможешь. — И они мне ответят? — В какой-то мере — да. Услышишь их голоса. Увидишь их лица. Это не настоящее воскрешение, не думай. Но... это помогает. Говорят. — Ты пробовал? Он помолчал. Отложил книгу. — Нет. Моя мать не хотела показывать мне отца. Говорила, что это только разбередит раны, не даст двигаться дальше. Но я знаю, что это существует. И я знаю людей, которые это видели. — А ты бы хотел? — Не знаю, — честно ответил он. — Может быть. Чтобы попрощаться по-настоящему. Чтобы сказать всё, что не успел. Она смотрела в потолок. В голове крутились мысли о родителях, о зеркале, о нём, о его странных друзьях, которые, оказывается, хотят помочь. Впервые за долгое время в её сердце зажглась крошечная искра надежды. Слабая, едва теплящаяся, но живая. — Спи, — тихо сказал он. — Завтра будет новый день. — Ты уйдёшь? — Если хочешь — останусь. Посижу здесь. — Останься, — прошептала она. — Хорошо. Она закрыла глаза. В доме было тихо. Только шуршали страницы, которые он перелистывал, да дождь стучал по стеклу. И в этой тишине она впервые за долгое время почувствовала себя... в безопасности.