ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Прошло пять дней с тех пор, как она стояла на коленях перед могилами родителей и кричала в серое ноябрьское небо, захлёбываясь дождём и слезами, раздирая руки о мокрую землю. Пять дней — это сто двадцать часов, семь тысяч двести минут, и каждую из этих минут Гермиона чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Медленно, болезненно, но неотвратимо, как смена сезонов, как таяние снега по весне, как рост новой кожи поверх заживающей раны. Время текло вязко, тягуче, но теперь в этой вязкости появилось нечто новое. Не надежда — нет, до надежды было ещё далеко. Скорее, тихое, робкое ожидание. Ожидание того, что завтрашний день может быть чуть легче, чем сегодняшний. Что боль, которая разрывала грудь семь месяцев, наконец-то начала понемногу отпускать, превращаясь из острой, режущей в тупую, ноющую — ту, с которой можно жить. Драко приходил каждый день. Утром — стук в дверь, его низкий, чуть хрипловатый голос: «Открывай, Грейнджер, я с завтраком. Не заставляй меня выламывать дверь». Днём — он сидел в кресле с книгой или ноутбуком, занимался своими делами, но был рядом. Иногда они разговаривали — о пустяках, о книгах, о магии, о чём угодно, лишь бы не молчать. Иногда молчали — и это молчание не было тягостным, оно было уютным, как старый плед. Вечером он готовил ужин, заставлял её есть, поил чаем с мятой и уходил только когда она засыпала — проваливалась в глубокий, без сновидений сон, убаюканная его присутствием. Она привыкла к нему. Настолько, что когда его не было, ловила себя на том, что прислушивается к шагам за дверью, к шуму машин на улице, к любому звуку, который мог бы означать его возвращение. Это пугало — зависеть от кого-то настолько сильно, после того как семь месяцев она зависела только от своей боли. Но это же и согревало. Телефон по-прежнему лежал на журнальном столике — чёрный прямоугольник, напоминание о мире, который её отверг. Экран загорался иногда — уведомления от приложений, новости, реклама маггловских магазинов. Но не было ни звонков, ни сообщений от тех, кого она раньше считала семьёй. Ни от Гарри, который когда-то был её лучшим другом. Ни от Джинни, которая называла себя сестрой. Ни от Рона, который взял «паузу». Ни от Молли, которая пилила её каждый день, а теперь, видимо, решила, что проблема решилась сама собой. Гермиона брала телефон в руки. Листала контакты. Останавливалась на имени «Рон». Смотрела на экран, на буквы, складывающиеся в знакомое имя, и чувствовала внутри странную смесь — горечь, обиду и, где-то глубоко, почти похороненную, боль. Потом откладывала телефон обратно. — Что ты делаешь? — спросил Драко однажды вечером, застав её за этим занятием. Он стоял в дверях гостиной с кружкой чая в руках и смотрел внимательно, цепко. — Думаю, — ответила она. — Написать или нет. — Хочешь? — Не знаю. — Она покачала головой. — Часть меня хочет услышать их голоса. Узнать, как они там. Другая часть... помнит, как они молчали семь месяцев. Как они смотрели на меня в Норе — с жалостью, с раздражением, с усталостью. Как Джинни смеялась с подругами, пока я сидела за столом и не могла проглотить ни куска. Он сел напротив, поставил кружку на столик. Подался вперёд, опираясь локтями о колени. — Знаешь, в чём разница между мной и ими? — спросил он. Голос звучал ровно, без тени самодовольства. — В чём? — Я здесь, — просто сказал он. — А их нет. Я пришёл, когда ты заболела и не могла встать с дивана. Я кормил тебя с ложки, потому что у тебя не было сил держать вилку. Я тащил тебя на кладбище, хотя ты кричала и била меня. А они... они взяли паузу. Знаешь, что смешно? Они, наверное, до сих пор считают себя хорошими людьми. Она смотрела на него. На его спокойное лицо с острыми скулами, на татуировки, виднеющиеся из-под закатанных рукавов, на руки, которые готовили ей завтрак, держали её, когда она рыдала на могиле, убирали в её доме. Он не ждал благодарности — это читалось во всём его облике. Он просто был. — Ты хочешь, чтобы я их ненавидела? — спросила она тихо. — Нет. — Он покачал головой. — Ненависть — это тоже чувство, и оно требует сил. У тебя их пока нет. Я хочу, чтобы ты видела реальность. Они не придут. Даже если ты позвонишь, они придут из чувства долга, а не потому, что хотят. Они будут смотреть на часы и придумывать повод уйти пораньше. Ты заслуживаешь тех, кто хочет быть рядом. Не потому, что должен, а потому, что иначе не может. — А ты хочешь? Он посмотрел ей прямо в глаза. В серой глубине его зрачков не было ни тени лжи или притворства. — А я уже здесь. Разве это не ответ? Она отвернулась к окну, за которым медленно темнел ноябрьский вечер. В горле стоял ком — твёрдый, болезненный, но уже не тот, что душил её месяцами. Просто ком. С ним можно было дышать. — Ты слишком хороший, — сказала она тихо. — Так не бывает. Люди не бывают просто хорошими. У всех есть скрытые мотивы, вторая выгода. — Бывает, — ответил он. — Просто ты забыла, как это выглядит. Тебе семь месяцев внушали, что ты обуза, что ты мучаешь всех своим существованием. Ты поверила. А теперь не можешь поверить в обратное. Она молчала, потому что он был прав. Потому что каждое его слово попадало в цель, срывая тонкую корку, которой она пыталась прикрыть свои старые раны. — Я не прошу тебя верить мне, — добавил он. — Просто позволь быть рядом. Со временем, может быть, привыкнешь. Каждое утро, когда он ещё не приходил, она поднималась на второй этаж. Сначала это было мучительно — ноги становились ватными, сердце начинало колотиться где-то в горле, руки покрывались липким потом. Но она заставляла себя идти. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой. Сначала она просто стояла перед дверью в спальню родителей. Смотрела на белую, чуть облупившуюся краску, на латунную ручку, потускневшую от времени. Прислушивалась к тишине за дверью, ловя себя на иррациональной надежде, что вот сейчас она услышит мамин голос: «Гермиона, дочка, заходи, я пирог испекла». Потом, на третий день, она открыла дверь и зашла. Садилась на пол у комода — на то же место, где сидела в тот первый раз, когда Драко привёз её с кладбища. Брала в руки фотографию — ту самую, с пляжа, где мама смеётся, запрокинув голову, а папа обнимает её за плечи. И разговаривала с ними. — Мама, я сегодня поела нормально. — Голос звучал хрипло, но она говорила. — Драко заставил. Он вообще всё время заставляет. Ты бы его видела — такой высокий, весь в татуировках, а готовит как повар в ресторане. Помнишь, ты мечтала, чтобы я нашла кого-то, кто умеет готовить? Вот, нашла. Правда, не совсем так, как ты представляла. Она смеялась сквозь слёзы, и этот смех был странным — надрывным, но живым. — Пап, он маг, конечно. Чистокровный. Из тех самых Малфоев, про которых я тебе рассказывала. Да, из плохих. Но он изменился. Правда изменился. Ты бы его увидел — он на дракона похож. Большой, сильный, но со мной... со мной он мягкий. Ты бы одобрил? Фотографии молчали. Улыбки оставались застывшими, глаза — пустыми. Но ей становилось легче. С каждым словом, с каждым произнесённым вслух воспоминанием, тяжёлый камень внутри становился чуть меньше. На пятый день она принесла тряпку и ведро с водой. Начала вытирать пыль. Сначала просто провела влажной тряпкой по рамке фотографии. Потом по столешнице комода. Потом по подоконнику, по старому маминому трюмо с треснувшим зеркалом, по папиным книжным полкам. Она плакала, пока вытирала пыль. Каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью где-то под ложечкой. Это была мамина пыль. Мамино пространство, которое она стирала, будто стирала саму память. Но где-то в глубине сознания билась мысль: так нельзя. Нельзя законсервировать жизнь. Нельзя оставить всё как было, потому что это не музей, не склеп. Это дом, в котором кто-то должен жить. — Прости, мам, — шептала она, вытирая пыль с любимой маминой вазочки. — Прости, пап. Я не хочу, чтобы вы исчезали. Но так нельзя. Так нельзя жить. Она выкинула засохший цветок — ту самую герань, которую мама забыла полить перед той роковой поездкой. Долго держала горшок в руках, рассматривая сухие, почерневшие стебли, съёжившиеся листья. Потом аккуратно завернула в пакет и вынесла в мусорное ведро на улице. Вернулась — и долго рыдала, уткнувшись лицом в подушку на родительской кровати. Рыдала навзрыд, всем телом, захлёбываясь слезами, пока не кончились силы. Драко не поднимался. Он ждал внизу, в гостиной, давая ей пространство. Но когда она спускалась — красная, опухшая, с трясущимися руками — он просто наливал ей горячий чай с мятой и ставил перед ней тарелку с едой. — Ешь, — говорил он. И она ела. На седьмой день она убирала уже по-настоящему. Сначала протёрла все поверхности до блеска. Потом перестелила постель — сняла пыльное, залежалое покрывало, постелила чистое, которое нашла в глубине шкафа, пахнущее лавандой. Потом распахнула окно — впустила холодный, колючий ноябрьский воздух, чтобы выветрить запах затхлости и смерти, который, казалось, въелся в стены. Она перебирала вещи в шкафу. Мамины платья — лёгкие, летние, из тонкого хлопка. Папины рубашки — строгие, белые, для работы, и клетчатые, домашние, которые он носил по выходным. Она прижимала их к лицу, вдыхала запах — слабый, почти исчезнувший, призрачный — и плакала. Но она не сворачивала. Не прятала обратно в темноту. Она аккуратно складывала их, перебирала, проветривала. Часть вещей убрала в дальний ящик, часть — оставила на виду. Мамин шерстяной платок повесила на спинку стула. Папину любимую кружку поставила на видное место на кухне. Вечером, когда пришёл Драко, она сидела на диване в гостиной — красная, уставшая, с мокрыми от душа волосами, но с каким-то новым, незнакомым выражением лица. В нём читалась не боль, а усталое, выстраданное спокойствие. — Я убрала в их комнате, — сказала она. Он посмотрел на неё. Молча подошёл, сел рядом — близко, но не нарушая границ. Просто чтобы чувствовать её тепло. — Ты молодец, — сказал он. Это были простые слова, но в них не было снисходительности. Только уважение. — Я так устала, — прошептала она. — Не физически. Душевно. Как будто я разобрала завалы внутри себя и теперь не знаю, что со всем этим делать. — Знаю, — он кивнул. — Отдыхай. Завтра будет легче. — Драко... — М? Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом спросила: — Ты говорил про зеркало. Про то, где можно услышать их голоса. Это правда существует? Он замер. Внимательно посмотрел на неё. — Существует. — Голос его звучал осторожно, будто он ступал по тонкому льду. — Я нашёл его. Она резко повернулась к нему, впилась взглядом в его лицо. — Что? Когда? — Четыре дня назад. — Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Думал, когда сказать тебе. Боялся, что рано. Что ты не готова. Что это разворошит то, что только начало заживать. — Я готова, — выдохнула она. В голосе появилась та самая гриффиндорская решимость, которую она считала умершей навсегда. — Где оно? Покажи мне. — Оно у меня. В машине. Но, Гермиона, ты должна понимать... это не настоящее воскрешение. Ты увидишь образы, собранные из твоих воспоминаний. Услышишь фразы, которые они говорили тебе при жизни. Но это не они. Это как фотография, которая ожила. — Я понимаю, — перебила она. — Принеси. Пожалуйста. Сейчас. Он смотрел на неё долго, изучающе. В её глазах горела такая мольба, такая отчаянная надежда, что отказать было невозможно. Он кивнул, поднялся и вышел. Она осталась одна. Сидела, сжимая руки на коленях, и смотрела на стену, где когда-то висело разбитое зеркало. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватывало. Скоро. Скоро она увидит их. Услышит их голоса. Он вернулся через несколько минут. В руках — большой свёрток, замотанный в чёрную бархатную ткань. — Куда поставить? — спросил он. — Сюда, — она указала на стену, где раньше висело зеркало. — То я убрала. Разбитое не нужно. Он кивнул. Подошёл к стене, осторожно размотал ткань. Зеркало было старинным. Огромным, в тяжёлой деревянной раме, покрытой искусной резьбой — переплетающиеся ветви, странные символы, похожие на древние руны. По краям мерцало едва заметное свечение — магия, старая, сильная, почти забытая. Поверхность была не совсем прозрачной — в ней клубился лёгкий серебристый туман, переливающийся в полумраке комнаты. Гермиона подошла ближе, не в силах оторвать взгляд от этой туманной глубины. — Как это работает? — спросила она шёпотом, боясь спугнуть магию. — Надо встать перед ним и позвать тех, кого хочешь увидеть, — ответил он. — Оно покажет их такими, какими ты их запомнила. И даст услышать то, что они говорили тебе. Это как смотреть в колодец памяти, но глубже, объёмнее. Говорят, те, кто видел, чувствуют себя так, будто действительно побывали с ушедшими. — Ты пробовал? — Нет. — Он покачал головой. — Не решился. Но я знаю людей, которые пробовали. Говорят, помогает. Она подошла к зеркалу вплотную. Встала перед ним, чувствуя, как от поверхности веет древним холодом. Туман клубился, не показывая отражения, — только серебристая дымка, в которой угадывались смутные очертания. — Что мне делать? — спросила она, не оборачиваясь. — Зови, — тихо сказал он из-за спины. — Позови их по имени. Зеркало услышит. Она глубоко вздохнула. Воздух обжёг лёгкие. — Мама, — прошептала она. Голос дрожал. — Папа. Пожалуйста... я хочу вас увидеть. Пожалуйста. Туман дрогнул. Начал рассеиваться, таять, открывая глубину. И она увидела их. Они стояли на кухне — в той самой, где сейчас было пусто, темно и холодно. Мама в своём любимом ситцевом фартуке в мелкий цветочек, папа с газетой в руках, в своих старых очках, которые вечно сползали на нос. Они смеялись. О чём-то своём, о чём-то бытовом, простом. Живые. Настоящие. Такие, какими она помнила их каждый день до той страшной апрельской ночи. — Мама... — выдохнула Гермиона. Мама повернулась к ней. Посмотрела прямо в глаза — сквозь стекло, сквозь годы, сквозь саму смерть. Улыбнулась той самой улыбкой, от которой у неё всегда становилось тепло на душе. — Гермиона, дочка, — сказала она. Голос был таким родным, таким настоящим, таким живым, что у неё подкосились ноги. — Ты опять не ешь нормально? Я же тебя знаю — вечно с этими книгами своими, забываешь про обед. Смотри, простудишься, исхудала вся. — Мамочка... — Гермиона протянула руку к зеркалу, коснулась холодной, гладкой поверхности. Пальцы встретили стекло, за которым клубилась жизнь. — Мамочка, я скучаю. Я так скучаю... сил нет. Папа отложил газету, подошёл, встал рядом с мамой. Положил руку ей на плечо — и она прильнула к нему, как делала всегда. Идеальная пара. Единое целое. — Не плачь, дочка, — сказал он. Голос низкий, спокойный, чуть хрипловатый — папин голос, который читал ей сказки на ночь, который успокаивал, когда она плакала из-за оценок в школе. — Мы всегда с тобой. Мы в твоём сердце. Ты наша гордость. Самая умная, самая сильная, самая лучшая дочь на свете. — Я не справляюсь без вас, — закричала она, и слёзы хлынули из глаз градом, застилая всё вокруг. — Я не знаю, как жить! Я не умею без вас! Вы были всем, а я... — Справляешься, — мама улыбнулась, и в этой улыбке была вся её любовь, вся её вера в дочь. — Посмотри на себя. Ты встаёшь по утрам. Ты ешь. Ты убрала в нашей комнате. Мы видели. Мы всегда смотрим за тобой, дочка. Всегда. — Мы гордимся тобой, — добавил папа. — Всегда гордились. И всегда будем. Чем бы ты ни занималась, кем бы ты ни стала. — Простите меня, — рыдала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу, размазывая слёзы по гладкой поверхности. — Простите, что не уберегла. Простите, что не была с вами. Простите, что я тогда уехала. Если бы я осталась... если бы я поехала с вами... вы были бы живы. Вы были бы... — Нет ничего такого, что нужно прощать, — голос мамы стал тише, мягче, но в нём была та же непоколебимая уверенность, с которой она когда-то учила дочку ходить. — Ты наша дочь. Мы любим тебя. Всегда. Безусловно. И хотим, чтобы ты жила. По-настоящему жила. Не существуя, а жила. — Живи, дочка, — папа кивнул, и в его глазах блестели слёзы. — Радуйся. Люби. Будь счастлива. Мы будем рядом. Всегда. Просто невидимо. В каждом твоём удачном дне, в каждой улыбке, в каждом тёплом воспоминании. — Я люблю вас, — шептала она, захлёбываясь слезами. — Я так вас люблю... слов нет... — И мы тебя, — ответили они хором. — Всегда. Не забывай. Иди вперёд. Мы отпускаем тебя. Туман снова начал сгущаться. Фигуры родителей таяли, становились прозрачными, призрачными, уходили в серебристую дымку. — НЕТ! — закричала Гермиона, колотя кулаками по стеклу. — НЕ УХОДИТЕ! ПОЖАЛУЙСТА! ЕЩЁ! ЕЩЁ ХОТЯ БЫ МИНУТУ! — Мы всегда с тобой, — донеслось издалека, будто сквозь толщу воды. — Всегда... помни... Зеркало помутнело. Туман снова заполнил поверхность — плотный, непроницаемый, молчаливый. Гермиона стояла перед ним, прижимая руки к стеклу, прижимаясь лбом к холодной глади, и рыдала. Навзрыд, всем телом, каждой клеточкой. Ноги подкосились — она сползла на пол, не в силах стоять, и продолжала плакать, уткнувшись лицом в колени. — Мама... папа... пожалуйста... не уходите... я не готова... я никогда не буду готова... Сзади послышались тихие шаги. Драко опустился рядом на колени — прямо на холодный пол, не обращая внимания на неудобство. Не трогал, не мешал. Просто был рядом — тёплая, живая стена, о которую можно разбиться, но которая не даст упасть. Она обернулась к нему. Посмотрела сквозь слёзы, сквозь пелену боли и отчаяния — и вдруг, впервые, сама, без просьб и уговоров, обняла его. Вцепилась в него мёртвой хваткой, уткнулась лицом в его грудь, в мягкую шерсть свитера, и зарыдала. Не крича — просто плакала, сотрясаясь всем телом, выплёскивая остатки той боли, что копилась месяцами. Драко замер на секунду — видимо, не ожидал. Потом его руки обняли её в ответ. Крепко, надёжно, защищая от всего мира. Одна рука легла на затылок, начала гладить волосы — медленно, успокаивающе, ритмично. — Тише, — прошептал он. — Я здесь. Я рядом. Я держу. Она чувствовала его голос грудью — вибрацию, тепло, жизнь. Чувствовала, как сильно и ровно бьётся его сердце под её щекой. Чувствовала его запах — свежий, чуть терпкий, с нотками древесины и мороза. — Ты услышала их, — говорил он тихо, продолжая гладить её по голове. — Они любят тебя. Они хотят, чтобы ты жила. Ты слышала? Они сказали: «Живи». Это главное. Она кивала, уткнувшись в него, не в силах говорить. Кивала и плакала, и плакала, и плакала, пока слёзы не кончились. Он держал её. Не отпускал. Просто держал. — Всё будет хорошо, — прошептал он. — Я обещаю. Она чувствовала его тепло, его силу, его присутствие. И впервые за долгое, бесконечно долгое время внутри не было боли. Не было пустоты. Было что-то другое. Благодарность. Такая огромная, что не вмещалась в груди, распирала рёбра, заставляла сердце биться чаще. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо тебе за всё. За то, что не прошёл мимо. За то, что заставил. За то, что просто есть. Он не ответил. Только прижал её крепче и продолжал гладить по голове. Так они просидели долго. Может, минуту. Может, час. Время перестало существовать. Когда слёзы иссякли, когда дыхание выровнялось, когда тело перестало сотрясаться от рыданий, она просто затихла в его руках — обессиленная, опустошённая, но какая-то... очищенная. Будто из неё вынули гниющий комок, который отравлял всё существование. Он сидел неподвижно, давая ей столько времени, сколько нужно. — Я, наверное, тяжёлая, — прошептала она, не двигаясь. — Нормальная, — усмехнулся он. — Для человека, который семь месяцев не ел, даже тяжеловата. Значит, прогресс. Она фыркнула — сквозь слёзы, сквозь усталость. Почти смех. — Ты невыносим. — Знаю. Она отстранилась чуть-чуть, чтобы посмотреть на него. Лицо у него было спокойным, только в глазах — какая-то странная, тёплая усталость. — Спасибо, — сказала она ещё раз. — Правда. — Не за что, — ответил он. — Пойдём, поднимем тебя. Замёрзнешь на полу. Он помог ей встать, довёл до дивана. Она опустилась на него, укуталась в плед. Он сел в кресло напротив. — Посидишь? — спросила она. — Посижу. — А сам? У тебя же дела... — Дела подождут, — отрезал он. — Спи. Она хотела возразить, но веки уже слипались. Эмоциональный взрыв высосал последние силы. Она провалилась в сон — глубокий, без сновидений, почти коматозный. Проснулась она через несколько часов. За окном было темно — ночь. В комнате горел торшер, отбрасывая мягкий жёлтый свет. Драко сидел в кресле и читал — одну из её книг, кажется, Ремарка. Он даже не обернулся, но сразу сказал: — Проснулась? Как ты? Она села на диване, поправила сползший плед. — Странно, — честно ответила она. — Пусто. Но не больно. Впервые за долгое время — просто пусто. Без этой давящей тяжести. — Это пройдёт, — сказал он, откладывая книгу. — Пустота заполнится чем-то другим. Со временем. — Чем? — Жизнью. Твоей жизнью. Тем, что ты будешь делать дальше. Людьми, которые будут рядом. Воспоминаниями — но уже светлыми, не раздирающими. Она обвела взглядом комнату. Зеркало стояло у стены — тёмное, спокойное, молчаливое. Оно сделало своё дело. — Они сказали, чтобы я жила, — тихо произнесла она. — Сказали, что гордятся мной. Что всегда будут рядом. — Я тоже горжусь, — сказал Драко. Она посмотрела на него. — Ты? — Ты прошла через ад и не сломалась, — он пожал плечами, будто говорил о чём-то само собой разумеющемся. — Это достойно уважения. — Я сломалась. Ты меня собирал по кускам. — Ну, значит, мы вместе собирали, — усмехнулся он. — Командная работа. Ты давала материал, я клеил. Она улыбнулась. Слабо, но искренне. Впервые за долгое время — просто улыбнулась, без надрыва, без боли. — Драко... — М? — Я хочу жить дальше. Правда хочу. Но я не знаю как. Я забыла, как это — просто жить. Не выживать, не существовать, а именно жить. — Начни с малого, — сказал он. — Завтрак. Душ. Уборка. Прогулка. Постепенно, шаг за шагом. Я буду рядом. — А если у меня не получится? — Получится. Ты — Гермиона Грейнджер. Ты всё можешь. Ты просто забыла. — Ты мне поможешь вспомнить? Он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. В серых глазах плескалось что-то тёплое, почти нежное. — Я уже помогаю, — сказал он. — Никуда не денусь. На следующее утро, когда она проснулась и вышла на кухню, он сидел за столом с чашкой кофе и каким-то странным выражением лица — смесь задумчивости и лёгкого смущения. — Что? — спросила она, наливая себе чай. — Тут такое дело... — он помялся. — Мне нужно ненадолго отлучиться. По делам. На пару часов. Она замерла с чайником в руках. — Отлучиться? — Да. Срочно. Блейз звонил, там какие-то вопросы по бизнесу, которые без меня не решатся. Я не хотел тебя оставлять одну, но... — Драко, — перебила она. — Ты и так торчишь здесь сутками. У тебя есть жизнь. Поезжай. Он смотрел на неё с сомнением. — Ты справишься? — Я справлюсь, — сказала она, и в голосе действительно появилась уверенность. — Я не рассыплюсь за пару часов. Честно. Он помолчал. Потом достал телефон, что-то напечатал. — Я кое-кого попрошу заехать, — сказал он. — Если ты не против. — Кого? — Пэнси. Она хотела познакомиться. И, честно говоря, я буду спокойнее, если кто-то будет рядом. Хотя бы на всякий случай. Гермиона почувствовала, как внутри шевельнулась тревога. Пэнси Паркинсон — одна из тех, кто травил её в Хогвартсе. Одна из слизеринской компании. Но она посмотрела на Драко — на его спокойное, уверенное лицо — и вспомнила его слова: «Они вытащили меня, когда я тонул». — Хорошо, — сказала она. — Пусть приезжает. Пэнси появилась через час. Гермиона открыла дверь и на мгновение растерялась — перед ней стояла совсем не та Пэнси, которую она помнила по Хогвартсу. В школе Паркинсон всегда была холёной, надменной, с идеальной укладкой и презрительным взглядом. Сейчас перед ней стояла женщина — чуть старше, чем в её воспоминаниях, но с такими же острыми скулами и тёмными глазами. Одета она была просто, но дорого — тёмно-синее пальто, сапоги на невысоком каблуке, волосы собраны в небрежный пучок. В руках — две большие сумки с продуктами. — Привет, — сказала Пэнси без улыбки, но и без враждебности. — Пустишь? Гермиона посторонилась, пропуская её. — Драко сказал, ты одна остаёшься, — Пэнси прошла на кухню, начала разбирать сумки, будто делала это всю жизнь. — Я подумала, что одной скучно сидеть. Да и поесть принесла нормального, а не то, что он тут готовит. — Он... неплохо готовит, — осторожно сказала Гермиона, наблюдая за ней. — Неплохо — это мягко сказано, — фыркнула Пэнси. — Но я лучше. У меня мама итальянка, так что с детства при деле. Она ловко раскладывала продукты по полкам холодильника, комментируя каждое своё действие. Гермиона стояла в дверях кухни, не зная, что делать. — Ты так и будешь стоять? — спросила Пэнси, не оборачиваясь. — Садись, чайник ставь. Или боишься, что я тебя отравлю? — Не боюсь, — ответила Гермиона и, к своему удивлению, поняла, что это правда. Она поставила чайник. Пэнси закончила с продуктами, села за стол. — Ну, рассказывай, — сказала она, глядя на Гермиону в упор. — Что рассказывать? — Как ты. Как ты себя чувствуешь. Драко мне всё уши прожужжал, но я хочу из первых уст. Гермиона помолчала, собираясь с мыслями. — Странно, — сказала она наконец. — Как будто я заново учусь жить. — Это нормально, — кивнула Пэнси. — Я через это проходила. Не с родителями, у меня другие проблемы были. Но тоже тонула. Драк вытаскивал. И Блейз с Тео. — Они правда такие? — спросила Гермиона. — Хорошие? Пэнси усмехнулась. — Хорошие — не то слово. Они — семья. Не по крови, а по духу. Мы друг за друга — в огонь и в воду. И если Драко сказал, что ты теперь наша, значит, ты наша. — Я ещё не... — Это не спрашивают, — перебила Пэнси. — Это принимают. Как факт. Она помолчала, потом добавила: — Драко тебя очень любит. Надеюсь, ты это понимаешь. Он никогда ни о ком так не заботился. Даже о нас. Гермиона опустила глаза. — Он не говорил... — А он и не скажет, — Пэнси покачала головой. — Он же Малфой. Ему проще язык откусить, чем признаться в чувствах. Но ты смотри — не по глазам, а по делам смотри. — Я смотрю, — тихо сказала Гермиона. — Я вижу. — Вот и умница, — Пэнси улыбнулась — впервые по-настоящему. — Ладно, давай чай пить. И покажу тебе, как нормальные люди борщ варят. А то Драко, конечно, молодец, но его кулинарные эксперименты иногда... Они просидели на кухне несколько часов. Пэнси рассказывала о себе, о Блейзе, о Тео, о том, как они выживали после войны. Гермиона слушала и удивлялась — эти люди, которых она считала врагами, оказывались просто людьми. Со своими болями, страхами, проблемами. И они приняли её — без вопросов, без условий, просто потому что Драко сказал. Вечером, когда Драко вернулся, они сидели на кухне и смеялись — над какой-то историей из школьной жизни, которую Пэнси рассказывала с уморительными подробностями. — Я смотрю, вы подружились, — сказал он, останавливаясь в дверях. — А ты сомневался? — Пэнси вскинула бровь. — Я обаятельная. — Как есть, — усмехнулся он. Пэнси поднялась, чмокнула Драко в щёку, кивнула Гермионе. — Я пойду. Завтра загляну, если надо. Продукты в холодильнике, борщ в кастрюле. Разогреете. — Спасибо, — сказала Гермиона. — Не за что, — ответила Пэнси. — Ты теперь наша. Привыкай. Она ушла, оставив после себя запах духов и странное, тёплое чувство внутри. — Ну как? — спросил Драко, садясь за стол. — Странно, — призналась Гермиона. — Она... другая. Не такая, как в школе. — Мы все другие, — сказал он. — Война меняет. — Да, — она кивнула. — Ты прав. Дни потекли по-новому. Утром она просыпалась — и вставала сразу. Не лежала часами, глядя в потолок. Вставала, умывалась, шла на кухню. Иногда Драко уже был там — готовил завтрак, иногда приходил позже, с продуктами. Иногда забегала Пэнси — просто так, поболтать, принести какую-нибудь мелочь, проверить, как дела. Она начала готовить сама. Сначала просто разогревала то, что он приносил. Потом сварила суп — первый за много месяцев. Получилось не очень — пересолила, и картошка разварилась, но он съел и похвалил. — Приправ маловато, — сказал он. — И соль на любителя. Но для первого раза неплохо. — Я могу научиться, — ответила она. — Научишься, — кивнул он. — Я помогу. Она продолжила убираться в доме. Комната родителей была закончена — теперь там было чисто, свежо, но при этом сохранилось что-то родное, тёплое. Она перешла к другим комнатам. Вымыла окна во всём доме — это заняло целый день, руки затекли, но она чувствовала странное удовлетворение. Перестирала шторы. Выбросила старые вещи — не мамины, свои, которые носила ещё в школе, которые напоминали о времени, когда она была другой. Мамины вещи она не трогала. Но перебирала их, складывала аккуратно, проветривала. Она зашла в свою комнату — ту, где жила до Хогвартса. Там тоже было пыльно, пахло затхлостью. Она убрала и там. Перебрала старые книги, маггловские учебники, награды за успеваемость. Всё это казалось теперь таким далёким, почти чужим. Каждый день она подходила к зеркалу. Садилась перед ним, смотрела в туман. Иногда звала родителей — и они появлялись. На минуту, на две. Говорили с ней. Поддерживали. С каждым разом боль становилась всё тише, а тепло — всё ощутимее. — Ты сегодня такая красивая, дочка, — говорила мама, глядя на неё с любовью. — Волосы расчесала. Молодец. — Я горжусь тобой, — говорил папа. — Ты сильная. Ты справишься. И она становилась сильнее. Прошло три недели. Гермиона стояла перед зеркалом в ванной и смотрела на себя. Настоящую. Волосы — чистые, расчёсанные, уложенные в мягкие волны. Лицо — уже не серое, не землистое, а с лёгким, здоровым румянцем на скулах. Щёки немного округлились — она ела регулярно, три раза в день, как он заставлял. Под глазами — всё ещё тени, но уже не те чёрные провалы, а просто следы усталости, которые пройдут со временем. Она надела новую кофту — ту, серую, кашемировую, что он подарил на прошлой неделе («Надень, а то замёрзнешь в своих лохмотьях»). Мамина кофта лежала в шкафу. Аккуратно сложенная, пересыпанная лавандой. Она не могла её выбросить — но и носить больше не могла. — Выглядишь хорошо, — раздалось сзади. Она обернулась. Драко стоял в дверях ванной, прислонившись плечом к косяку, сложив руки на груди. — Подглядываешь? — Любуюсь, — усмехнулся он. — Разница есть. Огромная. — Три недели назад я была страшилищем. — Три недели назад ты была больной, — поправил он. — А теперь — выздоравливаешь. Она вышла из ванной, остановилась перед ним. — Драко, — сказала она серьёзно. — Я никогда не смогу отблагодарить тебя за то, что ты сделал. — Не надо благодарить, — ответил он. — Просто живи. Это лучшая благодарность. — Я живу, — она улыбнулась. — Благодаря тебе. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом протянул руку и убрал прядь волос с её лица — осторожно, почти невесомо. — Ты красивая, — сказал он просто. — Знаешь это? — Раньше знала. Потом забыла. Теперь вспоминаю. — Вспоминай, — он улыбнулся. — Я помогу. Они сидели на кухне. Она готовила ужин — уже сама, уверенно, почти не задумываясь над движениями. Он сидел за столом, пил чай и смотрел, как она двигается. — На меня так смотреть неприлично, — заметила она, не оборачиваясь. — А я неприличный, — парировал он. Она усмехнулась. — Драко? — М? — Я никогда не спрашивала. А как ты? Твои дела? Твой бизнес? Ты столько времени проводишь со мной, а у тебя же своя жизнь. — Жизнь подождёт, — ответил он. — Ты важнее. — Так нельзя, — она обернулась. — Я не могу быть важнее твоей жизни. Это неправильно. — Можешь, — он пожал плечами. — Я так решил. — Почему? Он встал, подошёл к ней. Остановился близко — очень близко. Она чувствовала его тепло, его запах, его дыхание. — Потому что ты — это ты, — сказал он тихо. — Потому что я не могу иначе. Потому что, кажется, ты стала для меня... важной. Очень важной. Она смотрела на него. В его серые глаза, в которых не было ни капли лжи или притворства. Только правда — тёплая, живая, настоящая. — Я не знаю, что чувствую, — честно сказала она. — Я так долго была в пустоте, что забыла, как это — чувствовать что-то к другому человеку. Мне нужно время. — Я подожду, — ответил он. — Я умею ждать. — А если я никогда не смогу? — Сможешь, — он улыбнулся. — Ты всё можешь. Ты просто забыла. А я помогу вспомнить. Она молчала. Потом, вдруг, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щёку — быстро, робко, почти испуганно. — Спасибо, — прошептала она. — За всё. Он замер. Потом медленно улыбнулся — тепло, искренне, по-настоящему. — Прогресс, — сказал он. — Не обольщайся, Малфой. — Я терпеливый, Грейнджер. Терпению меня научила жизнь. Она отвернулась к плите, пряча улыбку. А на душе было тепло. Впервые за долгое, бесконечно долгое время — по-настоящему тепло. Она лежала на диване. Он сидел в кресле. Читал книгу — уже привычный ритуал, без которого вечера казались неполными. — Драко? — М? — Ты правда будешь ждать? — Правда. — А если это займёт годы? — Значит, годы. — Ты сумасшедший. — Я знаю. Мне говорили. Она помолчала. Снаружи, за окном, тихо падал снег — первый снег в этом году. Крупные, пушистые хлопья кружились в свете уличного фонаря, медленно опускаясь на землю. Она закрыла глаза. Снег падал за окном. Белый, пушистый, чистый. Как её новая жизнь. Которая только начиналась.