ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Утро встретило её холодом, вылезшей из-под пледа ногой и странным, непривычно лёгким чувством внутри. Гермиона открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок, пытаясь поймать ускользающее сновидение. Оно было тёплым, смутным, пахло парфюмом Драко и звучало его низким голосом, напевающим какую-то мелодию. Потом воспоминания вчерашнего вечера нахлынули волной — тёплой, но отчего-то заставляющей сердце биться быстрее. Она задремала на диване во время скучного фильма, положив голову ему на плечо. Он не отодвинулся, не разбудил её, а только осторожно притянул ближе, укутал пледом. А когда она проснулась поздно ночью, он всё ещё сидел рядом, смотрел на неё и улыбался. Потом они взялись за руки — просто так, молча, и это молчание было наполнено чем-то большим, чем любые разговоры. Гермиона поднесла свою правую руку к лицу, рассматривая пальцы, которые он гладил большим пальцем. Кожа помнила это прикосновение — лёгкое, успокаивающее, почти невесомое. — Глупости, — прошептала она сама себе, но губы уже растягивались в улыбке. Она села, спустив ноги с дивана. В доме было тихо, только где-то на кухне урчал холодильник. За окном — серое декабрьское утро, но сквозь шторы пробивался какой-то особенный, серебристый свет. Более яркий, чем обычно. Гермиона встала, подошла к окну, отдёрнула тяжёлую штору. И замерла. Весь мир за окном был белым. Абсолютно, ослепительно белым. Снег — первый, настоящий, пушистый — толстым слоем укрыл землю, забор, ветви старого дуба, крыши соседних домов. Он лежал на всём, превращая унылый декабрьский пейзаж в сказку. Она смотрела на это белое безмолвие и чувствовала, как внутри, в самой глубине, что-то оттаивает. Медленно, со скрипом, но оттаивает. Снег падал крупными хлопьями, кружась в воздухе, и это зрелище завораживало, успокаивало, обещало что-то новое. — Красиво, — прошептала она, и её дыхание запотело на холодном стекле. Она пошла в ванную. Умылась холодной водой, чтобы прогнать остатки сна. Посмотрела на себя в зеркало — уже не то мутное, разбитое, а новое, которое Драко повесил на прошлой неделе. Волосы — уже не те ужасные колтуны, а мягкие волны, которые она вчера вечером, перед его приходом, расчесала и даже слегка уложила пальцами. Сама не поняла, зачем это сделала. Просто захотелось выглядеть... лучше. Для себя. Или для него? Она рассматривала своё отражение дольше обычного. Всматривалась в глаза — в них больше не было той мёртвой пустоты, того безразличия к жизни. Появилось что-то живое, тёплое, что-то, чему она пока не могла подобрать названия. — Может, сегодня надеть ту кофту? — спросила она своё отражение шёпотом. Отражение молчало, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Она вышла из ванной, подошла к шкафу, где аккуратно, на плечиках, висела та самая серая кашемировая кофта, которую он подарил неделю назад. Мягкая, тёплая, идеального для неё размера. Она провела ладонью по рукаву, ощущая приятную прохладу ткани, и надела. В дверь постучали — настойчиво, но негромко, ровно в половине десятого, как всегда в последние недели. Гермиона вздрогнула, хотя ждала этого стука. Поправила волосы, одёрнула кофту и пошла открывать. Драко стоял на пороге. В чёрном длинном пальто, с поднятым от ветра воротником, на плечах и волосах — снежинки, которые ещё не успели растаять. В руках — большой бумажный пакет, из которого аппетитно пахло свежей выпечкой, и букет цветов. Не хризантемы, как в прошлый раз, а белые розы — крупные, с нежно-розовой сердцевиной, перевязанные бечевкой. — Снег пошёл, — сказал он вместо приветствия, и голос его звучал как-то по-особенному тепло. — Видела? — Видела, — ответила она, принимая цветы и с удивлением замечая, что руки чуть дрожат. — Очень красиво. — Ты тоже, — он смотрел на неё в упор, не отводя взгляда. — Очень красивая сегодня. Она смутилась. Опустила глаза, вдохнула запах роз — тонкий, свежий, чуть сладковатый. — Проходи, — сказала она, отступая в глубь прихожей. — Я цветы в воду поставлю. Он вошёл, снимая пальто и стряхивая снег с плеч. Она ушла на кухню, ища подходящую вазу. Слышала, как он прошёл в гостиную, как скрипнуло кресло — он сел на своё обычное место. Ваза нашлась в нижнем шкафчике — хрустальная, мамина, которую доставали только по праздникам. Гермиона помедлила секунду, потом решительно достала её. Мама обрадовалась бы, увидев в ней такие цветы. Она налила воды, поставила розы, любуясь, как они смотрятся в этой старинной вазе. Потом взяла пакет с завтраком и вышла в гостиную. — Ты причесалась, — заметил он, принимая из её рук пакет. — И кофту надела. Ту самую. — Я всегда причёсываюсь, — ответила она, садясь на диван напротив него. — Раньше — нет, — он улыбнулся уголками губ. — Тебе очень идёт. И кофта, и причёска. И цветы в маминой вазе. Она удивлённо вскинула брови. — Ты узнал вазу? — Я запоминаю детали, — пожал он плечами, выкладывая на журнальный столик круассаны, маленькие коробочки с джемом и маслом, два стаканчика с кофе. — Тем более такие красивые. — Ты и цветы — уже сюрприз, — сказала она, принимая стаканчик с кофе и с наслаждением вдыхая аромат. — Цветы — это просто цветы, — он покачал головой. — Ты заслуживаешь большего. Гораздо большего. Она смотрела, как он ловко разворачивает круассаны, разливает кофе по стаканчикам (принесённым с собой, из той кофейни, где они были на прошлой неделе). Обычные бытовые движения. Но от них почему-то становилось тепло и спокойно. Они завтракали молча. Но молчание было не тягостным, а уютным — таким, когда не обязательно говорить, потому что всё важное передаётся без слов. — Ну что, — сказал он, когда она доела свой круассан и отставила стаканчик. — Пойдём гулять? В парк. По первому снегу. — Холодно, — возразила она, хотя внутри уже согласилась. — Я тебя согрею, — ответил он просто, и от этой простоты у неё опять ёкнуло сердце. — Хорошо, — кивнула она. — Только оденусь. Она пошла в прихожую, надела пальто — мамино пальто, тёплое, длинное, с большими пуговицами. Он наблюдал за ней, стоя в дверях, и ничего не сказал. Только когда она застегнула последнюю пуговицу, подошёл и протянул ей шарф — свой, тёмно-серый, из мягкой шерсти, который уже успел стать для неё родным. — Надень, — сказал он, и она послушно обмотала шею, утопая в его запахе — терпком, свежем, с нотками древесной смолы и морозного воздуха. — Идём. Парк встретил их белой тишиной. Снег хрустел под ногами, мягко проваливаясь, оставляя глубокие следы. Ветви деревьев клонились под тяжестью снежных шапок, кое-где с них срывались маленькие лавинки, рассыпаясь серебристой пылью. Воздух был чистым, морозным, чуть щипал нос и заставлял щёки гореть румянцем. Гермиона шла медленно, оглядываясь по сторонам, впитывая каждую деталь. Она не была в парке... она не помнила, когда была в парке последний раз. Год назад? Два? При жизни родителей они часто гуляли здесь по воскресеньям — мама любила кормить уток на пруду, папа рассказывал смешные истории из своей стоматологической практики. — Ты задумалась, — тихо сказал Драко, идя рядом. Он не взял её за руку, но шёл очень близко, так что их плечи почти касались. — Вспоминала, — ответила она, не отводя взгляда от заснеженного пруда, где сейчас не было ни уток, ни людей. — Мы с родителями часто сюда ходили. По воскресеньям. Мама всегда брала с собой хлеб, чтобы кормить уток. — Утки зимой улетают, — заметил он. — Знаю, — она усмехнулась. — Но мама всё равно приходила. Говорила, что те, кто остался, тоже хотят есть. Она вообще была... очень заботливой. Ко всем. Он промолчал, но его рука вдруг сама нашла её руку. Просто взял и сжал пальцы — легко, не навязчиво, будто так и надо. Она не отдёрнула. Они шли по заснеженной аллее, держась за руки. Молча. Но это молчание говорило больше любых слов. — Расскажи что-нибудь, — попросила она, чтобы нарушить тишину, которая стала слишком... интимной. — О чём? — О себе. О детстве. Что ты любил зимой? Он хмыкнул, но в этом звуке не было горечи, скорее лёгкая ирония. — В Малфой-мэноре зима была проклятием, — начал он. — Холодные каменные коридоры, которые невозможно было прогреть никакими каминами. Вечные сквозняки, от которых у слуг начинался кашель. Отец заставлял летать на метле в любую погоду. Говорил, что настоящий Малфой не боится холода. Я мёрз до костей, но терпел. Терпеть — это я умел с детства. — Жёстко, — тихо сказала она, сжимая его пальцы в ответ. — Он был жёстким, — согласился Драко. — Но знаешь... я любил снег. Тайком. Когда никто не видел, я выходил во двор, подальше от окон, и ловил снежинки языком. Как обычный ребёнок. Прятался за сугробами, чтобы домовики не донесли отцу. Глупо, конечно, но это было моё маленькое счастье. Она представила эту картину — маленький Драко с идеально зачёсанными светлыми волосами, в дорогой тёплой мантии, тайком ловящий снежинки языком за сугробом, оглядываясь, не видит ли кто. И вдруг рассмеялась. Искренне, звонко, заливисто — как не смеялась уже много месяцев. Он замер. Повернулся к ней, всматриваясь в её лицо. — Что? — спросила она, отсмеявшись и вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ты смеёшься, — сказал он тихо, и в его голосе было столько удивления и нежности, что у неё перехватило дыхание. — И что? — Ты не смеялась. Всё это время. Я ни разу не слышал твоего смеха. Ни разу. Она смутилась, отвела взгляд. — Смешная картина была. Представила тебя маленьким, тайком ловящим снежинки... — Ты прекрасна, когда смеёшься, — перебил он, и его голос стал ниже, проникновеннее. — Я хочу, чтобы ты смеялась чаще. Каждый день. Она смотрела на него. На его серьёзное лицо с острыми скулами, на серые глаза, в которых сейчас не было ни цинизма, ни иронии — только тепло и какая-то уязвимость. Он стоял так близко, что она чувствовала его дыхание. — Пойдём дальше, — прошептала она, боясь, что если они простоят так ещё секунду, случится что-то, к чему она не готова. Он кивнул, и они пошли дальше, не разнимая рук. Они вышли к небольшой площади в центре парка, где работал круглогодичный киоск с горячими напитками. Над киоском поднимался пар, пахло шоколадом, корицей и ванилью. Несколько человек стояли в очереди, притоптывая от холода. — Замёрзла? — спросил Драко. — Немного, — призналась она. — Жди здесь. Он отпустил её руку и направился к киоску, встал в очередь. Она смотрела, как он стоит среди обычных людей — высокий, широкоплечий, в дорогом чёрном пальто. Он выделялся, но, кажется, его это нисколько не смущало. Он терпеливо ждал, и эта обыденность вдруг показалась ей невероятно трогательной. Он вернулся через несколько минут с двумя большими бумажными стаканчиками. В одном — чёрный кофе для себя, в другом... — Горячий шоколад, — протянул он ей. — Со сливками и корицей. Как ты любишь. Она взяла стаканчик, обхватила его ладонями, чувствуя, как тепло разливается по замёрзшим пальцам. — Откуда ты знаешь, как я люблю? — спросила она, глядя на него поверх стаканчика. — Ты говорила. В тот вечер, когда рассказывала о родителях. Про воскресенья в парке и горячий шоколад с мамой. Ты сказала, что она всегда добавляла в него корицу и взбитые сливки. Она смотрела на него, не веря. Он запомнил. Запомнил такую мелкую деталь из её случайного рассказа. — Ты запоминаешь всё, что я говорю? — спросила она тихо. — Всё, — ответил он просто. — Каждое слово. Ты для меня важна, Гермиона. Важнее, чем ты можешь себе представить. Она сделала глоток. Шоколад был идеальным — горячим, сладким, с нежной пенкой сливок и тонким ароматом корицы. Таким же, каким делала мама. — Спасибо, — прошептала она, и в этом слове было гораздо больше, чем просто благодарность за напиток. — Не за что, — ответил он. Они стояли рядом, пили свои напитки и смотрели на заснеженную площадь. Мимо проходили люди — мамы с колясками, пожилые пары, молодёжь с лыжами и санками. Кто-то улыбался им, должно быть, со стороны они выглядели как обычная счастливая пара. Гермиона поймала себя на этой мысли и смутилась. Пара? Они не пара. Они просто... друзья? Больше, чем друзья? Меньше? Она запуталась в своих чувствах окончательно. — О чём думаешь? — спросил он, заметив её задумчивость. — Ни о чем, — соврала она, делая ещё один глоток. — Врёшь, — улыбнулся он. — Но я не настаиваю. Когда захочешь — расскажешь. Он протянул руку и убрал прядь волос с её лица — волосы выбились из-под капюшона. Провёл пальцем по щеке, заправил локон за ухо. Движение было таким естественным, таким интимным, что у неё перехватило дыхание. — У тебя снежинка на ресницах, — сказал он тихо. Она замерла. Его лицо было так близко. Она видела каждую ресницу, каждую крапинку в его серых глазах, маленький шрам над левой бровью. — Растаяла, наверное, — прошептала она. — Не успела, — ответил он, и его губы тронула лёгкая улыбка. Он не убирал руку. Просто стоял и смотрел на неё, и в этом взгляде было столько тепла, что, казалось, даже мороз отступил. Потом медленно, очень медленно, будто давая ей время отстраниться, он убрал руку. — Допей, — сказал он чуть хрипло. — Остынет. Она сделала глоток, чувствуя, как дрожат руки. То ли от холода, то ли от его близости. Обратная дорога была длиннее — они пошли не напрямик, а через старую часть парка, где росли вековые дубы и стояли заснеженные скамейки. Снег всё падал, крупными хлопьями, ложился на плечи, на шапки, таял на разгорячённых лицах. — Замёрзла? — спросил он, заметив, как она поёжилась. — Немного. Он остановился, снял с себя шарф — тот самый, тёмно-серый, который был на ней, а теперь висел у него на шее — и намотал поверх её собственного шарфа. Получился толстый, уютный слой. — Так теплее, — сказал он, поправляя край. — А ты? — Я не мёрзну, — усмехнулся он. — Малфои не мёрзнут. Это наша семейная суперсила. — Врёшь, — улыбнулась она. — У тебя нос красный. — Это от мороза, — парировал он. — Кровь приливает к лицу, чтобы согреть. А не оттого, что холодно. Она рассмеялась. Снова. Легко и свободно. Он смотрел на неё, не отрываясь, и улыбался. — Что? — спросила она. — Ничего. Просто... я очень люблю, когда ты смеёшься. Это лучший звук на свете. Она смутилась, отвела взгляд. — Идём уже, — буркнула она. — Совсем замёрзнем. Он взял её за руку — просто так, будто так и надо. И она не сопротивлялась. Они шли по заснеженной аллее, держась за руки, и молчали. Но это молчание было самым тёплым, что она чувствовала за последние месяцы. Дома было тепло и уютно. Она размотала его шарфы, повесила пальто в прихожей. Он снял своё пальто, остался в тёмно-синем свитере крупной вязки, который так шёл к его глазам. — Горячий чай? — предложила она. — Давай. Она ушла на кухню, поставила чайник. Достала из шкафчика мамины любимые чашки — белые, с золотым ободком, которые берегли для особых случаев. Сегодня был особый случай. Первый снег. Первая прогулка. Первый раз, когда она чувствовала себя почти счастливой. Она заварила чай — чёрный, с бергамотом, который любил он, и с мятой, которую любила она. Разлила по чашкам. Поставила на поднос вместе с вазочкой мёда и тарелкой печенья. В гостиной было тихо. Она вышла и увидела, что он стоит у зеркала. У того самого старинного зеркала, в котором она разговаривала с родителями. Он не всматривался в своё отражение, просто стоял, положив ладонь на резную раму. — Они здесь? — спросил он тихо, не оборачиваясь. — Иногда, — ответила она, ставя поднос на журнальный столик. — Когда я их зову. Он кивнул. — Можно мне? Попробовать. Позвать своих. Она подошла, встала рядом. — Попробуй. Он смотрел в туманную глубину зеркала. Молчал долго, очень долго. Потом прошептал одними губами: — Отец. Ничего не произошло. Туман клубился, переливался серебром, но не складывался в фигуры. Только где-то в самой глубине мелькнула тень и исчезла. — Не хочет, — сказал Драко, и в его голосе не было обиды, только усталое принятие. — Или не может. — Может, не время, — ответила она. — У меня не сразу получилось. Сначала тоже ничего не было. А потом... потом они пришли. Нужно просто быть открытым. — Я не умею быть открытым, — усмехнулся он. — Меня учили другому. — Я помогу, — сказала она просто. Он обернулся, посмотрел на неё долгим взглядом. — Чай? — она протянула ему чашку. — Спасибо, — он взял, улыбнувшись уголками губ. Они сели на диван. Рядом, почти касаясь друг друга. — Ты скучаешь по ним? — спросил он, кивнув на зеркало. — Каждый день, — ответила она честно. — Но теперь это не та боль, что раньше. Раньше это была чёрная дыра, которая засасывала меня. А теперь... теперь это светлая грусть. Я знаю, что они рядом. Что они хотят, чтобы я жила. — И ты живёшь. — Живу, — она повернулась к нему. — Благодаря тебе. Если бы не ты, я бы не выкарабкалась. Он покачал головой. — Не благодаря мне. Ты сама. Я просто был рядом. Ты сделала всю работу. — Ты был рядом, когда никто другой не был, — она смотрела ему прямо в глаза. — Ты вытащил меня. Ты. Не Гарри, не Рон, не Джинни. Ты. Человек, которого я всю школу считала врагом. — Они идиоты, — сказал он просто. — И всегда ими были. Прости за резкость, но это правда. Она усмехнулась. — Дипломатично. — Я не дипломат, — он посмотрел на неё в упор. — Я человек, которому ты... которому ты важна. Очень важна. Она замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар. Он хотел сказать что-то другое? Она не знала. Но в его глазах было столько тепла, что она почти физически ощущала его. — Драко... — начала она, не зная, что скажет дальше. — Всё хорошо, — перебил он мягко. — Я ничего не требую. Никаких обещаний, никаких определений. Просто знай, что ты важна для меня. Что я никуда не денусь. Она молчала. Потом протянула руку и накрыла его ладонь, лежащую на колене, своей. — Ты тоже важен, — сказала она тихо. — Для меня. Очень. Он посмотрел на их руки, переплётённые пальцы. Потом на неё. В глазах его плескалось столько нежности, что у неё защипало в носу. — Спасибо, — сказал он хрипло. — За что? — За то, что есть. За то, что не прогнала тогда, в магазине. За то, что дала шанс. Просто быть рядом. — Это ты мне дал шанс, — она улыбнулась сквозь подступающие слёзы. — На жизнь. Ты. Он поднёс её руку к губам и поцеловал пальцы — легко, едва касаясь. Один за другим, не торопясь. От этих поцелуев по коже бежали мурашки. — Всё будет хорошо, — прошептал он, не отпуская её руки. — Обещаю. Она уже собиралась идти на кухню готовить ужин, когда в дверь позвонили. Гермиона удивлённо посмотрела на Драко. Кто мог прийти? К ней никто не ходил, кроме него, уже много месяцев. — Я открою, — сказал он, поднимаясь, и в его голосе послышалась какая-то странная нотка — то ли обречённость, то ли усмешка. Он пошёл в прихожую. Она слышала, как щёлкнул замок, как открылась дверь, и тут же раздался звонкий женский голос: — Ну и где ты пропадаешь? Мы тебя потеряли совсем! Блейз уже делает ставки, что ты переехал сюда насовсем. Гермиона замерла. Это был голос Пэнси Паркинсон. — Тише ты, — донёсся приглушённый голос Драко. — Она здесь. Не врывайся как танк. — А я и есть танк, — беззаботно ответила Пэнси, и через секунду она уже стояла в дверях гостиной — в ярко-красном пальто, с ворохом пакетов в руках и с хитрой улыбкой на холёном лице. — Привет, Грейнджер, — сказала она, окидывая её быстрым взглядом. — Выглядишь намного лучше, чем в прошлый раз. Драк, ты молодец, откормил. — Пэнси, — предостерегающе сказал Драко, появляясь у неё за спиной. — Что? Я правду говорю, — Пэнси бесцеремонно прошла в комнату, поставила пакеты на пол и плюхнулась в кресло. — Я тут продукты принесла. И кое-что из одежды. Думаю, тебе пригодится. Гермиона смотрела на неё и не знала, что сказать. С одной стороны, это была та самая Пэнси, которая травила её в школе. С другой — она же приходила на прошлой неделе и вела себя вполне нормально, даже дружелюбно. И Драко ей доверял. — Спасибо, — наконец выдавила она. — Да не за что, — отмахнулась Пэнси. — Ты теперь наша. Так что привыкай. Она повернулась к Драко и уставилась на него с притворным ужасом. — Драко Малфой, это что у тебя? Ты ей свои шарфы отдал? Тот самый, кашемировый, который тебе мать из Парижа привезла? Драко закатил глаза. — Он ей нужнее. — Ох, — Пэнси приложила руку к сердцу. — Я сейчас расплачусь. Наш циничный Драко тает на глазах. Блейз не поверит. — Где Блейз? — спросил Драко, меняя тему. — В машине. С Тео. Ждут, пока я разведаю обстановку. Боятся спугнуть, — Пэнси усмехнулась и посмотрела на Гермиону. — Ты как, не против, если они зайдут? Они, в отличие от меня, умеют вести себя прилично. Почти. Гермиона растерянно посмотрела на Драко. Тот кивнул ободряюще. — Пусть заходят, — сказала она, чувствуя, как внутри шевелится страх перед новыми людьми, но и любопытство тоже. Пэнси вскочила и через минуту вернулась в сопровождении двух высоких мужчин. Блейза Забини она узнала сразу — он почти не изменился, такой же смуглый, красивый, с ленивой улыбкой на лице. А вот Теодора Нотта она помнила смутно — в школе он держался в тени, был тихим и незаметным. Сейчас он выглядел серьёзным, даже мрачноватым, но в глазах светился ум и какая-то спокойная доброта. — Грейнджер, — Блейз слегка поклонился, и в этом жесте не было насмешки, только уважение. — Рад видеть тебя в более... живом состоянии. Драко нам всё уши прожужжал. — Не слушай его, — подал голос Тео, проходя в комнату и садясь на свободный стул. — Мы рады познакомиться поближе. Драк о тебе много рассказывал. — Надеюсь, только хорошее, — выдавила Гермиона, чувствуя себя неловко под тремя парами внимательных глаз. — О тебе плохого и не расскажешь, — усмехнулся Блейз. — Ты же у нас героиня войны, гроза тёмных магов и вообще. — Блейз, заткнись, — беззлобно сказал Драко. — Она ещё не привыкла к вашим компаниям. — А мы тихо, — примирительно поднял руки Блейз. — Мы как мыши. Посидим, чаю попьём. Пэнси, ты там пирог принесла? — Принесла, — кивнула Пэнси и начала разбирать пакеты. — Яблочный. Мама пекла. Гермиона смотрела на эту сцену и не верила своим глазам. Бывшие слизеринцы, которых она привыкла считать врагами, сидели в её гостиной, пили чай, ели пирог и вели себя как обычные люди. Как друзья. — Ты как? — тихо спросил Драко, садясь рядом с ней на диван. — Странно, — честно ответила она. — Но... приятно. Они правда такие... нормальные? — Такие, — подтвердил он. — Привыкай. Они теперь будут тут часто появляться. — Спасибо, что предупредил, — усмехнулась она. — А ты бы поверила? — Нет, — призналась она. — Вот и я думал, что лучше показать. Вечер прошёл в тёплой, почти домашней атмосфере. Пэнси рассказывала смешные истории из жизни магического Лондона, Блейз подкалывал Драко по поводу его «нежности» к Гермионе, а Тео молчал, но иногда вставлял такие точные замечания, что все замолкали и задумывались. — Драк, а ты ей уже признался? — вдруг спросил Блейз, когда они пили уже четвёртую чашку чая. Гермиона поперхнулась. Драко бросил на друга убийственный взгляд. — Блейз. — Что? Я просто спросил. Мы все видим, как ты на неё смотришь. Как на восьмое чудо света. — Заткнись, — процедил Драко сквозь зубы. — А чего стесняться? — вмешалась Пэнси. — Грейнджер, ты же умная девочка. Ты видишь, что он к тебе чувствует? Гермиона покраснела до корней волос. — Я... мы... не сейчас, — пробормотала она. — Ладно-ладно, — примирительно сказал Тео. — Не давите на них. Всему своё время. Блейз хмыкнул, но тему закрыл. Однако его слова запали Гермионе в душу. Она посмотрела на Драко, который сидел рядом, чуть нахмуренный, но в его глазах, когда он встречался с ней взглядом, было столько тепла, что сомнений не оставалось. Он действительно чувствовал к ней что-то гораздо большее, чем просто дружбу. И, кажется, она начинала чувствовать то же самое. Когда гости ушли (Пэнси чмокнула Гермиону в щёку на прощание, Блейз подмигнул, а Тео просто кивнул), в доме снова стало тихо. — Прости их, — сказал Драко, закрывая дверь. — Они бестактные. — Нет, — покачала головой Гермиона. — Они... хорошие. Правда. С ними легко. — Ты им понравилась, — улыбнулся он. — Я знал, что понравишься. — Откуда? — Ты не можешь не нравиться, — ответил он просто. Они стояли в прихожей, друг напротив друга. Было уже поздно, за окном давно стемнело, и только уличный фонарь отбрасывал желтоватый свет на снег. — Драко, — начала она, глядя ему в глаза. — М? — То, что сказал Блейз... про твои чувства... это правда? Он помолчал. Потом ответил: — Правда. — Но ты молчишь. — Я не хочу тебя пугать, — сказал он тихо. — Ты только начала приходить в себя. Тебе не нужен сейчас этот груз. Я подожду. — А если я не испугаюсь? — спросила она, сама удивляясь своей смелости. Он посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом. — Тогда... тогда я скажу тебе всё. Но не сейчас. Не здесь. Когда ты будешь готова. Она шагнула к нему. Сама. Положила руки ему на грудь, чувствуя, как сильно и ровно бьётся его сердце. — Я не знаю, готова ли, — прошептала она. — Но я не хочу, чтобы ты молчал. Я хочу знать, что ты рядом. Не просто как друг. — Я рядом, — ответил он, накрывая её руки своими. — Всегда. Она привстала на цыпочки и поцеловала его в щёку — чуть выше уголка губ. И замерла, боясь отстраниться. Он не шевелился. Только вздохнул — глубоко, прерывисто. — Гермиона... — Тихо, — прошептала она. — Не надо слов. Они стояли так, обнявшись, в тишине тёмной прихожей, и это объятие было красноречивее любых признаний. Она уснула у него на плече. Прямо на диване, под тёплым пледом, убаюканная его дыханием. Он сидел рядом, гладил её по голове и тихо, едва слышно, напевал какую-то мелодию. — Драко, — прошептала она сквозь сон. — М? — Останься сегодня. Не уходи. — Останусь, — ответил он. — Я никуда не уйду. И она провалилась в глубокий, спокойный сон, зная, что когда проснётся, он будет рядом. За окном всё падал и падал снег. Белый, чистый, обещающий новую жизнь. Которая только начиналась.