ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Проснулась она от тишины. Не от холода, не от привычного уже ощущения пустоты в груди, не от кошмара — просто открыла глаза, и первое, что осознала: в комнате кто-то есть. И этот кто-то — не призрак, не воспоминание, а живой, тёплый, дышащий человек. Она осторожно повернула голову, боясь спугнуть момент. Драко сидел в кресле — том самом, которое стало его законным местом за эти недели. Голова была чуть склонена набок, глаза закрыты, руки сложены на груди. Он спал. Впервые за всё время она видела его спящим. Серое утро пробивалось сквозь щели в шторах, освещая его лицо мягким, приглушённым светом. Сейчас, без обычного напряжённого контроля, без вечной готовности к защите, он казался моложе, уязвимее. Чёрные ресницы отбрасывали тени на острые скулы, губы были чуть приоткрыты, дыхание — ровным и глубоким. Татуировки на руках, виднеющиеся из-под закатанных рукавов, выглядели во сне не угрожающе, а как часть его самого — часть его истории, его боли, его силы. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается странное, почти забытое тепло. Он остался. Не ушёл, как делал всегда, дождавшись, пока она уснёт. Остался здесь, в этом неудобном кресле, потому что она попросила. Потому что она сказала: «Останься сегодня. Не уходи». И он остался. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться и разбудить его. В голове крутились обрывки вчерашнего вечера — его друзья, Пэнси с её бесцеремонной заботой, Блейз с его вечными подколами, молчаливый Тео, который оказался самым наблюдательным из всех. Как странно и удивительно было видеть их в своём доме, пить с ними чай, чувствовать себя... своей. Они приняли её без вопросов, без условий, просто потому что Драко сказал. А потом, когда они ушли, был разговор в прихожей. Его слова: «Я подожду. Я никуда не денусь». И её поцелуй — робкий, в щёку, но такой многообещающий. Она улыбнулась своим мыслям и снова посмотрела на него. Спящий Драко Малфой в её гостиной. Кто бы сказал ей об этом полгода назад — она бы рассмеялась. Или ударила. Движение. Он вздохнул во сне, чуть нахмурился, будто что-то почувствовал. Потом медленно открыл глаза — и сразу, без паузы, нашёл её взгляд. Будто всё это время, даже во сне, знал, что она смотрит на него. — Ты не спишь? — спросил он хрипло со сна. — Только проснулась, — ответила она тихо, чувствуя, как от его голоса по коже бегут мурашки. Он провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна, и улыбнулся — той самой медленной, тёплой улыбкой, от которой у неё каждый раз ёкало сердце. — Доброе утро. — Доброе. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. В этой утренней тишине, в полумраке комнаты было что-то невероятно интимное, сокровенное. Будто они заново открывали друг друга. — Ты замёрзла? — спросил он, заметив, что плед сполз на пол. — Нет. Мне тепло. — Врёшь, — он поднялся, бесшумно подошёл к дивану, поправил плед, укутал её плотнее. Пальцы его задержались на её плече на секунду дольше, чем нужно. — У тебя нос холодный. — Это у тебя нос холодный, — возразила она, кутаясь в плед и чувствуя, как тепло его рук расходится по телу даже через ткань. Он сел на край дивана, рядом. Совсем близко. Так, что она чувствовала тепло его тела даже сквозь плед. — Как спалось? — спросил он. — Хорошо, — она удивилась, поняв, что это правда. — Впервые за долгое время — без снов. Просто... темнота и покой. — Это хорошо, — кивнул он. — Значит, мозг отдыхает. Начинает верить, что опасность миновала. — А ты? Ты спал в кресле? Это же неудобно. — Я спал, — он пожал плечами. — Мне не привыкать. В детстве, когда отец устраивал разносы, я часто засыпал в кресле в библиотеке. Не хотел идти в спальню, где было холодно и одиноко. Она представила эту картину — маленький мальчик, забившийся в огромное кресло в огромной холодной библиотеке, боящийся идти в пустую спальню. И сердце её сжалось. — Драко... — она протянула руку из-под пледа и коснулась его пальцев. — Мне жаль, что у тебя было такое детство. — Давно прошло, — он переплёл свои пальцы с её, и это движение было таким естественным, будто они делали это всю жизнь. — Теперь всё иначе. Теперь есть ты. Она хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Слишком много всего накопилось. Вместо этого она просто сжала его руку и закрыла глаза, позволяя себе просто быть здесь, в этом моменте. Они сидели молча, глядя, как за окном медленно светлеет небо. Снег, выпавший вчера, всё ещё лежал пушистым одеялом, отражая утренний свет. Где-то за стеной залаяла собака, проехала машина — мир просыпался, наполнялся звуками. — Я пойду душ приму, — сказала она наконец, понимая, что если они просидят так ещё немного, она вообще никуда не уйдёт. — А ты пока завтрак приготовь? Если хочешь. — Хочу, — улыбнулся он, отпуская её руку. — Иди. Она поднялась, закуталась в плед и пошлёпала босиком в ванную. Уже в дверях обернулась. Он стоял у окна, смотрел на улицу, и утренний свет делал его силуэт почти нереальным, сотканным из серого утра и белого снега. — Драко? — М? — Спасибо, что остался. Он повернулся, и в его глазах было столько тепла, что она почти физически его ощутила — как ещё один слой одеяла, как глоток горячего чая. — Я всегда останусь, если ты попросишь. Она улыбнулась и скрылась за дверью. Горячая вода творила чудеса. Она стояла под душем, закрыв глаза, и позволяла теплу проникнуть в каждую клеточку тела, смыть остатки сна, успокоить мысли. Мысли текли медленно, лениво, и все они были о нём. О том, как он сидел в кресле и ждал, пока она проснётся. О том, как поправил плед. О том, как смотрел на неё. О том, что сказал: «Я всегда останусь». Выйдя из душа, она закуталась в большое махровое полотенце и подошла к шкафу, где теперь, благодаря Пэнси, было из чего выбрать. Пара новых джинсов, несколько свитеров — простых, качественных, не кричащих. Пэнси принесла их несколько дней назад со словами: «Нечего ходить в старье, ты теперь наша, должна выглядеть прилично». Гермиона тогда рассмеялась, но вещи приняла. И сейчас была благодарна — надевать вчерашнее не хотелось, хотелось чего-то свежего, нового. Сегодня она выбрала тёмно-синий свитер мягкой шерсти — он оттенял глаза и был очень тёплым. Волосы просто расчесала и оставила распущенными — они уже не походили на паклю, а мягкими волнами спускались на плечи. Посмотрела на себя в зеркало. Из отражения смотрела молодая женщина с живыми карими глазами, лёгким румянцем на щеках и чуть заметной улыбкой. — Ты красивая, — сказала она себе шёпотом. — Правда. Он не врёт. И вышла. На кухне уже вкусно пахло. Драко стоял у плиты — в том же свитере, что и вчера, рукава закатаны до локтей, открывая татуировки на предплечьях. Он ловко переворачивал яичницу на сковороде, и в этом движении было столько спокойной уверенности, что она засмотрелась. — Садись, — кивнул он на стол, не оборачиваясь. — Сейчас будет готово. Она села за стол, наблюдая, как он двигается. Уверенно, спокойно, экономно — ни одного лишнего движения. Будто всю жизнь только и делал, что готовил завтраки на этой маленькой кухне. — Ты хорошо смотришься у плиты, — заметила она. — Ты хорошо смотришься везде, — парировал он, ставя перед ней тарелку с яичницей, поджаренным беконом и тостами. — Ешь. — А ты? — Я позже. Сначала накормить тебя. — Драко, — она посмотрела на него строго, но в глазах плясали смешинки. — Садись и ешь со мной. Я не буду есть одна, если ты будешь стоять надо мной и смотреть, как я жую. Он усмехнулся, но послушно сел напротив, взяв себе такую же тарелку. — Командуешь? — Учусь у тебя, — парировала она, разрезая яичницу. Они ели молча, но в этом молчании не было неловкости. Только уют и спокойствие. Иногда их взгляды встречались над тарелками, и тогда оба отводили глаза, но на губах появлялась лёгкая улыбка. За окном таял вчерашний снег, капало с крыши, и этот звук был уютным, домашним. — Спасибо, — сказала она, доев последний кусок тоста и отодвигая тарелку. — За что? — За завтрак. За вчерашний вечер. За то, что остался. За всё. Он отложил вилку и посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом. — Ты перестанешь меня благодарить когда-нибудь? — Наверное, нет. — Тогда я буду делать для тебя всё новые и новые вещи, чтобы тебе было за что благодарить, — улыбнулся он. — Устраивает? — Вполне. Она встала, убрала тарелки в раковину. Он подошёл сзади — неслышно, но она почувствовала его присутствие за секунду до того, как его руки легли на её плечи. Тёплые, сильные, чуть шершавые ладони. — Драко... — выдохнула она, замирая. — Тш-ш-ш, — он чуть сжал пальцы, массируя напряжённые мышцы. — Ты напряжена. Все плечи каменные. — Это оттого, что ты близко. — Плохо? — Хорошо, — прошептала она, закрывая глаза и откидывая голову назад, позволяя ему делать с ней что угодно. Его руки двигались медленно, уверенно, разгоняя напряжение, которое копилось не дни — годы. Большой палец прошёлся по основанию шеи, надавил на точку между лопатками, и она почти застонала от облегчения. Тепло его ладоней проникало сквозь тонкую ткань свитера, расходилось по телу, плавило последние льдинки внутри. — Ты как кошка, — тихо сказал он, и его дыхание коснулось её волос. — Вся на ощупь тёплая и мягкая. — Я не кошка. — Ты лучше, — он чуть наклонился и поцеловал её в макушку, прямо в пахнущие шампунем волосы. Поцелуй длился всего секунду, но она почувствовала его всем телом. — Ты — ты. Она развернулась в его руках, оказавшись лицом к нему. Так близко, что между ними не осталось расстояния. Она видела каждую крапинку в его серых глазах, маленький шрам над левой бровью, лёгкую небритость на скулах. — Драко... — начала она, но не знала, что сказать. Слова казались ненужными, слишком грубыми для этого момента. — Я знаю, — ответил он. — Не надо слов. Они стояли так, обнявшись, на маленькой кухне, залитой утренним светом. За окном капало с крыши — снег таял. В доме было тепло и пахло кофе и яичницей. И было так хорошо, так правильно, что она боялась дышать. — Что будем делать сегодня? — спросила она, уткнувшись носом ему в свитер, вдыхая его запах — терпкий, свежий, с нотками древесной смолы и морозного воздуха. — У меня есть идея, — ответил он, и в голосе его появилась та самая таинственная нотка, которая означала, что он что-то задумал. — Но это сюрприз. — Опять сюрприз? — Опять. — Ты любишь сюрпризы. — Я люблю тебя радовать. Она подняла голову, посмотрела в его глаза. — Ты меня уже радуешь. Просто тем, что ты есть. — Тогда позволь порадовать тебя ещё больше, — улыбнулся он. — Одевайся теплее. И шарф новый надень. Он привёл её в старый район Лондона, которого она совсем не знала. Узкие мощёные улочки, старые дома с облупившейся краской, маленькие магазинчики с диковинными вывесками. Здесь не было суеты центра, стекла и бетона — только тихая, размеренная жизнь, пахнущая кофе и старыми книгами. Гермиона вертела головой по сторонам, впитывая новые впечатления. Она не была здесь никогда, и каждый дом, каждая витрина вызывали любопытство. — Куда мы идём? — спросила она, когда он свернул в очередной переулок, мощёный булыжником. — Уже почти пришли. Он остановился у небольшой кондитерской. Маленькое здание с ярко-голубой дверью, в витрине — горы пирожных, эклеров, трубочек с кремом, корзиночек с ягодами. Над дверью — вывеска с названием, выцветшая от времени, но всё ещё разборчивая: «Сладкая сказка». Гермиона замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. — Это же... — она не могла поверить своим глазам. — Это та самая кондитерская, про которую я рассказывала? Где мы с мамой... — Она самая, — кивнул Драко. — Я нашёл её. Думал, может, закрылась за столько лет, но нет — работает. Она смотрела на витрину, и на глазах выступали слёзы. Не горькие, не раздирающие — светлые, тёплые. Мама водила её сюда, когда ей было лет десять. Они сидели за маленьким столиком у окна, пили горячий шоколад с корицей и ели эклеры. Мама рассказывала смешные истории про своих пациентов — как один мужчина уснул в кресле, пока она сверлила ему зуб, как девочка боялась бормашины и залезла с ногами на стул. А она, Гермиона, хохотала, зажмурившись от счастья, и чувствовала себя самой любимой девочкой на свете. Это было их место. Только их. — Как ты узнал? — прошептала она, не в силах оторвать взгляд от витрины. — Я же просто упомянула однажды, в разговоре... Месяц назад. — Ты упомянула, — он пожал плечами, будто это было само собой разумеющимся. — Я запомнил. Она повернулась к нему. Слёзы уже текли по щекам, но она улыбалась — широко, открыто, счастливо. — Драко... — Идём внутрь? — перебил он мягко. — Или будем стоять на морозе и плакать? — Идём, — выдохнула она. Внутри было точно так же, как много лет назад. Маленькие круглые столики, клетчатые скатерти, запах ванили, шоколада и свежей выпечки. За прилавком стояла пожилая женщина в белоснежном фартуке — та же самая, только волосы совсем поседели. Она посмотрела на вошедших, и вдруг лицо её осветилось улыбкой. — Гермиона? — спросила она недоверчиво. — Маленькая Гермиона? Та, что с мамой приходила? — Да, — удивилась Гермиона. — Вы меня помните? — Конечно, дорогая, — женщина вышла из-за прилавка и подошла ближе. — Ты всегда заказывала эклеры и горячий шоколад с корицей. А мама твоя — кофе и пирожное «Наполеон». Она говорила, что такого «Наполеона», как у меня, нет нигде в Лондоне. — Женщина улыбнулась воспоминаниям. — Как она? Передавай ей привет, давно не виделись. Гермиона замерла. Внутри всё сжалось, но не болью — какой-то светлой, щемящей грустью. — Мамы... мамы больше нет, — тихо сказала она. — Она погибла в этом году. Женщина всплеснула руками, лицо её исказилось искренним горем. — Ой, девочка... прости, Господи... Царствие небесное... — она перекрестилась. — Она такая светлая была, добрая... я её хорошо помню. Всегда улыбалась, всегда находила доброе слово... Соболезную тебе, родная. — Спасибо, — прошептала Гермиона, чувствуя, как Драко положил руку ей на спину — просто поддерживая, ничего не говоря. — Что будете заказывать? — спросила женщина, промокнув глаза краешком фартука. — Для тебя, наверное, как в детстве? Эклеры и горячий шоколад? Гермиона кивнула, не в силах говорить. — А для молодого человека? — женщина перевела взгляд на Драко, и в её глазах мелькнуло одобрение. — То же самое, — ответил он. — И ещё «Наполеон». Отдельно, с собой. Женщина понимающе кивнула и ушла готовить заказ. Они сели за столик у окна — тот самый, за которым они сидели с мамой. Гермиона смотрела на улицу, на прохожих, на падающий снег, но ничего не видела. Мысли были там, в прошлом, где мама сидела напротив и смеялась, отламывая кусочек «Наполеона». — Ты как? — тихо спросил Драко, накрывая её руку своей. — Не знаю, — честно ответила она. — Странно. Она помнит маму. Говорит о ней в настоящем времени. Как будто она жива. — Для неё она жива, — сказал он. — В памяти. В этих стенах. Вкус «Наполеона» напоминает ей о твоей маме. Люди живут, пока о них помнят. — А для меня? — она посмотрела на него. — Для меня она жива? — Для тебя она будет жива всегда, — ответил он спокойно. — Ты это уже знаешь. Зеркало показало. Они хотят, чтобы ты жила. И ты живёшь. — У тебя получается мне это говорить. — Я стараюсь. Принесли заказ. Две большие чашки с дымящимся шоколадом, тарелка с эклерами, и отдельно — маленькая коробочка, перевязанная бечёвкой, с пирожным. — Это маме, — сказал Драко, пододвигая коробочку к свободному стулу. — Пусть будет с нами. Гермиона смотрела на него. На этого человека, который помнил каждое её слово, который привёл её сюда, который поставил пирожное для её мёртвой мамы. И чувствовала, как сердце переполняется чем-то огромным, всепоглощающим, чему она пока не могла подобрать названия. — Ты невероятный, — выдохнула она. — Я просто помню, — ответил он. — Ешь давай. Остынет. Она взяла эклер, откусила. Тот самый вкус. Воздушное тесто, нежный заварной крем, тонкая шоколадная глазурь. Вкус детства. Вкус счастья. — Вкусно? — спросил он. — Очень, — улыбнулась она сквозь слёзы, которые снова наворачивались на глаза. Она ела, а он смотрел. Потом вдруг протянул руку и вытер крошку с её губы — легко, невесомо, будто делал это сотню раз. Пальцы его задержались на мгновение, и она почувствовала, как от этого прикосновения по коже побежали мурашки. — Испачкалась, — сказал он просто. Она замерла. Смотрела на него, не в силах отвести взгляд. В его серых глазах было столько тепла, что ей казалось — она сейчас растает. — Спасибо, — прошептала она. — Пожалуйста. Они вышли из кондитерской сытые, довольные и слегка уставшие от сладкого. На улице уже стемнело — декабрь, дни короткие. Но город сиял огнями, витрины горели тёплым светом, снег искрился под ногами, отражая фонари. — Не замёрзла? — спросил Драко, поправляя на ней шарф — тот самый, нежно-голубой, который подарил сегодня утром. — Нет. Мне тепло. Он взял её за руку. Просто так, будто так и надо. И она не отдёрнула. Наоборот — сжала его пальцы в ответ. Они шли по улице, не разбирая дороги, просто наслаждаясь вечером и друг другом. И вдруг издалека донеслась музыка. Живая, весёлая, с гитарой и скрипкой. — Что это? — спросила она, прислушиваясь. — Похоже, уличные музыканты, — кивнул он вперёд. — На площади. — Пойдём посмотрим? — Пойдём. Они вышли на небольшую площадь, окружённую старыми домами. Под большим фонарём, разгоняющим темноту, стояли музыканты — скрипач, гитарист и девушка с флейтой. Они играли что-то народное, задорное, от чего ноги сами пускались в пляс. Вокруг собралась небольшая толпа, кто-то пританцовывал, кто-то просто слушал, улыбаясь. Гермиона остановилась, заслушалась. Музыка лилась, проникала в самое сердце, заставляла забыть обо всём на свете. — Нравится? — спросил Драко. — Очень, — ответила она, не отрывая взгляда от музыкантов. — Это такое... живое. Настоящее. Музыка становилась всё быстрее, всё задорнее. И вдруг Гермиона почувствовала, что не может стоять на месте. Ноги сами начали пританцовывать, сначала едва заметно, потом смелее. — Ты чего? — удивился Драко, но в глазах его заплясали смешинки. — Танцую, — ответила она, улыбаясь. Она кружилась, двигалась в такт музыке, смеялась. Снег падал на неё крупными хлопьями, оседал на волосах, на плечах, на новом голубом шарфе, но она не замечала. Она была в музыке. В моменте. В жизни. Поймав его взгляд, она подскочила к нему, схватила за руку. — Идём! — Я не танцую, — запротестовал он. — Сегодня танцуешь! — она тянула его в круг. Он сопротивлялся для вида, но пошёл. Она притянула его к себе, положила его руки себе на талию, свои — ему на плечи. — Просто двигайся, — сказала она, глядя ему в глаза. — Никто не смотрит. Он смотрел только на неё. Они танцевали. Неуклюже, не всегда в такт, но это было неважно. Важно было то, что они вместе. Что она смеётся. Что он улыбается. Что между ними — электричество, искры, что-то невероятное, что заставляло сердце биться быстрее, а кожу — гореть. Она кружилась в его руках, запрокинув голову, и снег падал ей на лицо, таял на щеках. Он поймал её, когда она чуть не поскользнулась, и на секунду прижал к себе так крепко, что она почувствовала, как сильно бьётся его сердце. Музыка стихла. Люди зааплодировали. Она стояла в его руках, тяжело дыша, сияя. Снежинки таяли на её разгорячённом лице. — Ты... — начал он, но голос сорвался. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. — Что? — Ты сводишь меня с ума, — сказал он тихо, одними губами. — Ты это знаешь? Она смотрела в его глаза. Серые, глубокие, с огоньками внутри. В них было столько нежности, что у неё перехватило дыхание. Она чувствовала его руки на своей талии, его дыхание на своих губах. — Знаю, — прошептала она. Он наклонился к ней. Медленно, очень медленно, давая время отстраниться, если она захочет. Она не отстранялась. Её руки на его плечах дрожали. Его губы коснулись её виска. Замерли там на секунду. Потом он поцеловал её — долго, нежно, задерживаясь, будто пытался запомнить это мгновение навсегда. Висок, висок, край брови... Она закрыла глаза, чувствуя, как от каждого его поцелуя по телу разливается жар. Это было не то, чего она ждала, но это было так... правильно. Так интимно. Так бережно. Он отстранился, посмотрел в её глаза. В его взгляде было столько вопросов. — Всё хорошо? — спросил он хрипло. Она кивнула, не в силах говорить. Сердце колотилось где-то в горле. Он улыбнулся — той самой медленной, тёплой улыбкой. — Пойдём домой? — спросил он. — Пойдём. Они пошли, держась за руки. Молча. Но в этом молчании было столько, что слова были не нужны. Дорога домой заняла больше времени, чем обычно — они не спешили. Шли по заснеженным улицам, вдыхали морозный воздух, изредка перебрасывались ничего не значащими фразами. Но главное было не в словах. Главное было в том, как он сжимал её руку, как она прижималась к нему плечом, как их дыхание смешивалось в холодном воздухе. У калитки они остановились. Снег всё падал, крупными хлопьями, ложился на волосы, на плечи. — Зайдёшь? — спросила она, хотя знала ответ. — Поздно уже, — ответил он, но в голосе не было уверенности. — Ты устала. — Я не устала. — Ты устала, — улыбнулся он. — Просто не хочешь признавать. Она хотела спорить, но вдруг поняла, что он прав. Ноги гудели от долгой прогулки, веки тяжелели. Но расставаться не хотелось. Совсем. — Тогда завтра? — спросила она с надеждой. — Завтра, — кивнул он. — Обязательно. Он наклонился. Поцеловал её в лоб — долго, нежно, будто запечатывая обещание. Она чувствовала его губы на своей коже, и это было почти так же интимно, как поцелуй в губы. Почти. — Сладких снов, Гермиона. — Сладких снов, Драко. Она зашла в дом. Прислонилась к двери спиной, закрыла глаза. Потрогала лоб — там, где он целовал. Потом висок — там, где целовал на площади. В груди было тепло. Так тепло, что казалось, она светится изнутри. Она прошла в гостиную. Села на диван. Смотрела на тюльпаны, которые он принёс утром, на новый голубой шарф, на розы с прошлого раза. На ёлку, которую они ещё не наряжали. — Мама, — прошептала она в тишину. — Кажется, я живу. По-настоящему. И улыбнулась. Она лежала на диване, укрытая пледом. В руках — телефон. Экран светился в темноте. Сообщение от него: «Дошла?» Она набрала ответ: «Да. Уже в кровати». «Врёшь. Не спишь». Она улыбнулась: «Откуда знаешь?» «Потому что я тоже не сплю. Думаю о тебе». Она смотрела на экран. Сердце билось быстро-быстро. «Я тоже о тебе думаю». «Это хорошо. Значит, мы думаем друг о друге одновременно». «Ты странный». «Знаю. Спи». «Спокойной ночи». «Спокойной ночи, моя хорошая». Она перечитала последнюю строчку несколько раз. «Моя хорошая». Он назвал её «моя». Она заснула с улыбкой, прижимая телефон к груди. Утром её разбудил звонок в дверь. Настойчивый, требовательный — но не тот, к которому она привыкла. Это был не Драко. Гермиона накинула халат, подошла к двери, посмотрела в глазок. На пороге стояла Пэнси — в ярко-красном пальто, с огромной коробкой в руках и нетерпеливым выражением лица. Гермиона открыла. — Доброе утро, соня! — Пэнси влетела в прихожую, едва не сбив её с ног. Холодный воздух ворвался следом, пахнущий снегом и духами. — Драко сказал, что ты уже просыпаешься нормально, так что я решила заглянуть. Не одна, кстати. Она посторонилась, и Гермиона увидела Блейза и Тео, которые стояли на крыльце с ещё несколькими коробками и пакетами. Блейз ухмылялся, Тео, как всегда, был серьёзен. — Что это? — спросила она, протирая глаза и пытаясь привести мысли в порядок. — Рождество скоро, — объявила Пэнси, снимая пальто и вешая его на крючок. — А у тебя в доме ни намёка на праздник. Ни ёлки, ни гирлянд, ни мандаринов. Мы решили это исправить. Гермиона смотрела, как они заносят коробки, как Блейз уже хозяйничает в гостиной, разбирая украшения, как Тео молча ставит пакеты на кухне, аккуратно, по-хозяйски. И чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство. — А где Драко? — спросила она. — Скоро будет, — ответила Пэнси. — Он за ёлкой поехал. Натуральной. Сказал, что искусственные — это не то. Должен быть запах. Гермиона улыбнулась. — А вы, значит, за украшениями? — Мы за тем, чтобы привести тебя в порядок, — Пэнси окинула её критическим взглядом. — Халат, конечно, милый, но тебе нужно одеваться. У меня тут платье есть, простое, но тебе пойдёт. Идём, показывай, где у тебя комната. Гермиона позволила увести себя наверх. Пока Пэнси рылась в пакетах, доставая свёртки, она думала о том, как странно и удивительно всё складывается. Ещё пару месяцев назад она была одна в этом доме, готовая умереть. А сейчас у неё есть Драко, есть эти люди, которые врываются в её жизнь и наполняют её шумом, смехом, заботой. — Примерь, — Пэнси протянула ей тёмно-зелёное платье из мягкой шерсти, с длинными рукавами и простым, элегантным кроем. — Простое, но элегантное. Драко понравится. — Вы все так заботитесь обо мне, — сказала Гермиона, принимая платье и проводя рукой по мягкой ткани. — А ты как думала? — Пэнси посмотрела на неё серьёзно, без обычной своей иронии. — Ты теперь наша. Мы своих не бросаем. Драко нас вытаскивал, когда нам было плохо. Теперь мы вытаскиваем тебя. И друг друга. Так и живём. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как глаза защипало. — Спасибо, — сказала она тихо. — Не за что, — отмахнулась Пэнси, но в её взгляде мелькнуло что-то тёплое. — Одевайся давай, а то Блейз уже, наверное, всю гостиную разнёс. Он без присмотра — стихийное бедствие. Когда Гермиона вышла в гостиную в новом платье, Блейз, развешивающий гирлянду на окне, обернулся и присвистнул. — Малфой обалдеет, — прокомментировал он. — Тео, ты только посмотри. Тео поднял глаза от коробки с ёлочными игрушками, которые он аккуратно перебирал, раскладывая по цветам, и кивнул. — Хорошо, — сказал он просто. — Очень идёт. Цвет подходит. Гермиона улыбнулась, чувствуя себя неловко под их взглядами, но приятно. — Спасибо. А теперь давайте разбираться, что вы тут принесли. И объясняйте, что куда вешать, а то я в этом ничего не понимаю. Они разбирали украшения, вешали гирлянды, обсуждали, куда поставить ёлку. Пэнси рассказывала смешные истории из своей жизни — как они с Драко в детстве пытались украсить особняк и чуть не спалили гостиную, как Блейз на первом курсе перепутал зелья и ходил зелёный неделю. Блейз подкалывал её в ответ, вспоминая её школьные увлечения. Тео молчал, но иногда вставлял такие точные замечания, что все замолкали и задумывались. Гермиона слушала, смеялась, вставляла свои замечания и чувствовала себя частью чего-то большого и тёплого. Семьи, которую она не ждала и не искала, но которая сама нашла её. Когда Драко вошёл с большой пушистой ёлкой на плече, отряхивая снег с пальто, он замер на пороге гостиной. Увидел её — в зелёном платье, с гирляндой в руках, смеющуюся над очередной шуткой Блейза. И в его глазах зажглось столько тепла, что у неё перехватило дыхание. — Поставь ёлку в угол, — скомандовала Пэнси, не оборачиваясь. — И хватит там пялиться, успеешь ещё. Вон, ведро с песком готово. Драко усмехнулся, поставил ёлку в ведро, которое Тео предусмотрительно приготовил, расправил ветки и подошёл к Гермионе. — Ты как? — спросил он тихо, касаясь её руки. — Хорошо, — ответила она. — Очень хорошо. — Платье красивое. — Пэнси выбрала. — Я знаю, — он улыбнулся. — Я просил. Она удивлённо подняла брови. — Ты? — Я, — он кивнул. — Хотел, чтобы у тебя было что-то новое. Красивое. Чтобы ты чувствовала себя красивой. — Я чувствую, — она взяла его за руку. — Спасибо. — Не за что. Вечер они провели все вместе. Украшали ёлку, развешивая игрушки и гирлянды, споря, куда повесить звезду. Потом пили чай с пирогом, который принесла Пэнси, и Блейз включил музыку, заставив всех танцевать. Гермиона смеялась, кружилась, чувствовала себя живой и нужной. Когда гости ушли (Пэнси чмокнула её в щёку и шепнула: «Ты молодец», Блейз подмигнул, Тео кивнул и сказал: «Рады, что ты с нами»), Драко остался. Они сидели на диване, смотрели на сверкающую огнями ёлку. — Спасибо, — сказала она тихо. — За них. За сегодня. За всё. — Это только начало, — ответил он, обнимая её за плечи. — Рождество через две недели. Мы ещё многое успеем. — Я не о рождестве, — она повернулась к нему. — Я о жизни. Ты мне её вернул. — Нет, — он покачал головой. — Я просто был рядом. Ты сама вернула себя. Она смотрела на него. На этого человека, который стал для неё всем. Наклонилась и поцеловала его в щёку — благодарно, нежно. — Спасибо, — прошептала она. Он улыбнулся, прижал её крепче. За окном падал снег. Ёлка сверкала огнями. В доме было тепло и уютно. И жизнь, настоящая жизнь, только начиналась.