ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Проснулась она от света. Не от привычного серого полумрака, просачивающегося сквозь плотные шторы её гостиной, а от золотистого, тёплого сияния, льющегося из огромного панорамного окна, которое она забыла зашторить на ночь. Солнце уже поднялось над Лондоном и теперь заливало комнату потоками света, в которых медленно кружились пылинки, превращая обычное утро в нечто почти волшебное. Гермиона моргнула, пытаясь сориентироваться в пространстве. Высокий белый потолок. Незнакомая люстра из матового стекла. Лёгкий аромат — его парфюм, смешанный с запахом дорогого постельного белья. Потом память вернулась — тёплой, чуть сбивчивой волной. Его квартира. Гостевая комната. Вчерашний вечер. Ужин, который она готовила на его кухне, пока Милли суетилась рядом, восхищённо цокая языком. Свечи в тяжёлых подсвечниках на стеклянном столике. Вид на ночную Темзу, мерцающую огнями. А потом они лежали на ковре у камина, укрытые ворохом пледов, и он пел ей что-то тихое, пока она не провалилась в сон, чувствуя его дыхание на своих волосах. Она села на кровати, откидывая мягкое пуховое одеяло. За окном открывалась панорама, от которой перехватывало дыхание: сверкающая гладь Темзы, отражающая утреннее солнце, мосты, перекинутые через реку, остеклённые небоскрёбы на противоположном берегу, крыши домов, припорошенные снегом. Город просыпался, наполняясь движением и светом. Она посмотрела на себя — на ней была та же одежда, что вчера, только теперь измятая после ночи, проведённой в объятиях пледов. Тёмно-синее платье, которое она купила с Пэнси, безнадёжно помялось. Волосы, судя по ощущениям, торчали в разные стороны, напоминая воронье гнездо. Она провела рукой по голове и тихо застонала. — Надо привести себя в порядок, — прошептала она, выбираясь из постели. Ванная комната оказалась произведением искусства: чёрный мрамор стен и пола, огромная душевая кабина с тропическим душем, тяжёлые полотенца на подогреваемых сушилках, пахнущие лавандой и свежестью. Всё было продумано до мелочей — даже маленький флакон с шампунем стоял ровно под определённым углом. Она долго стояла под горячими струями, позволяя воде смыть остатки сна и собраться с мыслями. Расчёску пришлось искать в шкафчиках — нашлась новая, в целлофановой упаковке, явно для гостей. Значит, он предусмотрел, что кто-то может остаться. От этой мысли внутри разлилось тепло. Она кое-как причесалась, собрала волосы в небрежный пучок на затылке, надела ту же одежду — другого выбора не было — и вышла в коридор. Откуда-то справа доносился запах. Кофе, смешанный с чем-то обжигающе вкусным — жареным беконом, свежей выпечкой, карамелью. Она пошла на запах и оказалась на пороге кухни. Драко стоял у плиты. На нём были тёмно-серые домашние брюки и простая белая футболка, обтягивающая широкие плечи и открывающая татуировки на предплечьях — чёрные линии, руны, дракон, обвивающий запястье. Он сосредоточенно помешивал что-то в сковороде и тихо напевал себе под нос какую-то мелодию. Лучи утреннего солнца падали на него, высвечивая золотые искорки в светлых волосах. Она замерла в дверях, не в силах отвести взгляд. В этом зрелище было что-то невероятно интимное, будто она подсматривала за чем-то сокровенным, что принадлежало только ему. Он обернулся, будто почувствовав её присутствие кожей. Улыбнулся — той самой медленной, тёплой улыбкой, от которой у неё каждый раз ёкало сердце. — Доброе утро, соня. — Доброе, — отозвалась она, чувствуя, как щёки заливает румянцем. — Я тут подумала... мне нужно постирать одежду. Или купить новую. Я не рассчитывала оставаться. — Не парься, — он кивнул на стул, жестом приглашая садиться. — Я дам тебе что-нибудь из своего. А твоё пока постираем. Милли уже занялась. — Милли? — удивилась она, опускаясь на стул. — Разве она не... — Она рано встаёт, — пояснил Драко, ловко переворачивая омлет. — Увидела твои вещи в ванной и забрала. Сказала, что гостевую одежду надо стирать сразу, чтобы было чисто. Она у меня перфекционистка. Гермиона представила, как крошечный домовик крадёт её платье, и улыбнулась. — Спасибо, — сказала она, принимая из его рук чашку с дымящимся кофе. — За всё. — Не за что, — он сел напротив, пододвигая к ней тарелку с яичницей, беконом, тостами и дольками апельсинов, выложенными веером. — Ешь. Ты, наверное, голодная. — Умираю с голоду, — призналась она и набросилась на еду. Он сидел напротив, пил свой кофе и смотрел, как она ест. Она чувствовала этот взгляд каждой клеточкой кожи — тёплый, внимательный, чуть насмешливый. — Что? — спросила она с набитым ртом, когда пауза затянулась. — У меня уже крошка на носу? — Нет, — улыбнулся он. — У тебя волосы смешные. Торчат в разные стороны. Как у взъерошенного воробья. — Я знаю! — она пригладила их рукой. — Не успела привести в порядок. У тебя тут нет нормального зеркала. — Не надо, — сказал он, и улыбка стала мягче. — Ты даже утром красивая. Волосы здесь ни при чём. Она замерла с вилкой в руке. Слова повисли в воздухе, наполняя кухню чем-то тёплым и важным. — Ты мне льстишь. — Я говорю правду, — он отпил кофе, не сводя с неё глаз. — Ты красивая всегда. Даже с торчащими волосами. Это просто факт. Она не знала, что ответить, и просто уткнулась в тарелку. Но внутри разливалось тепло — такое же густое и сладкое, как мёд. После завтрака он принёс ей свою одежду. Огромный тёмно-синий свитер из мягчайшего кашемира, который доходил ей почти до колен, и спортивные штаны, которые пришлось подвернуть в несколько слоёв. Она надела всё это, утонула в его запахе и почувствовала себя уютно, как в коконе. — Идёт, — одобрительно кивнул он, оглядывая её с ног до головы. — Тебе идёт моя одежда. — Я похожа на пугало, — возразила она, рассматривая себя в большое зеркало в прихожей. — Ты похожа на девушку, которая осталась у меня ночевать, — поправил он, подходя сзади и кладя руки ей на плечи. Их взгляды встретились в зеркале. — И это лучшее, что я видел за последние годы. Она осталась у него. Сначала на один день, потом, само собой, на второй. Он не настаивал, не давил, но каждый раз, когда она заговаривала о том, что пора домой, находилась причина задержаться. То он находил старый фильм, который она обязательно должна посмотреть, то на улице начинался ледяной дождь, хлещущий по окнам, то Милли уже приготовила ужин на двоих и обидится, если они не съедят. Она смеялась над этими уловками и оставалась. Второй день они провели вместе так, будто жили так всегда. Утром она проснулась чуть позже, вышла на кухню — он уже возился у плиты. Она подошла, встала рядом, заглянула через плечо в сковородку. — Омлет? — спросила она. — С сыром и зеленью, — кивнул он. — Как ты любишь. — Откуда ты знаешь, как я люблю? — Ты говорила, — он пожал плечами с видом человека, для которого это естественно. — Когда мы сидели в кондитерской. Ты сказала, что омлет с сыром и петрушкой — твой любимый завтрак. И что мама всегда готовила тебе такой по выходным. Она покачала головой, чувствуя, как щемит в груди. — Ты запоминаешь такие мелочи. — Для меня это не мелочи, — ответил он, не оборачиваясь. — Это ты. Она стояла рядом, наблюдая, как он ловко орудует лопаткой. Вдруг он отложил её, шагнул к ней и обнял со спины, положив подбородок ей на плечо. Его руки сомкнулись на её талии, прижимая к себе. — Не мешаю? — прошептал он, щекоча дыханием её шею. — Мешаешь, — выдохнула она, но голос прозвучал так, что он только усмехнулся. — Значит, буду мешать, — он поцеловал её в шею, чуть ниже уха. Легко, почти невесомо, но от этого прикосновения по спине побежали мурашки. — Щекотно, — засмеялась она, дёрнув плечом. — Терпи, — усмехнулся он, продолжая целовать — плечо, висок, край челюсти. Так они и стояли: она пыталась мешать омлет, он обнимал её сзади и целовал везде, куда мог дотянуться. Она то смеялась, то замирала, чувствуя, как его губы касаются её кожи. Каждое прикосновение отзывалось внутри дрожью, заставляя сердце биться быстрее. — Омлет подгорит, — выдохнула она наконец. — Чёрт, — он нехотя выпустил её и вернулся к плите. — Ты отвлекаешь. — Я отвлекаю? — возмутилась она, но в глазах плясали смешинки. — Ты меня обнимал! — И буду обнимать, — заявил он с абсолютной уверенностью. — Привыкай. Она рассмеялась, и этот смех разлетелся по светлой кухне, смешиваясь с ароматом кофе и жареного хлеба. Завтракали они уже в обнимку, сидя на диване в гостиной с тарелками на коленях, укрытые одним пледом. Он включил какой-то старый фильм, они смотрели вполглаза, больше разговаривая и перебрасываясь лёгкими шутками. Она забыла, когда в последний раз чувствовала себя так легко и спокойно. После обеда он предложил прогуляться. — Лондон украшают к Рождеству, — сказал он, раздвигая шторы и впуская в комнату серый зимний свет. За окном медленно кружились первые снежинки. — Надо посмотреть, пока не распродали всё самое красивое. — Оденусь? — спросила она, кутаясь в его огромный свитер. — Оденься потеплее, — он подошёл к шкафу, достал свой шарф — тот самый, тёмно-серый, который она носила в парке в их первую прогулку. — Держи. И варежки не забудь. Она послушно закуталась, чувствуя себя маленькой и защищённой в его вещах. Они вышли на улицу, когда уже начало смеркаться. Город преобразился. Огни гирлянд оплетали деревья на набережной, спускались с карнизов домов, перемигивались в витринах магазинов. Воздух пах хвоей, жареными каштанами и приближающимся праздником. Снег падал медленно, крупными хлопьями, оседая на плечах и волосах. Она шла, задрав голову, разглядывая это великолепие, и не могла насмотреться. — Красиво, — выдохнула она, останавливаясь у витрины, где кружились механические фигурки ангелов. — Очень, — ответил он, но смотрел не на ангелов, а на неё. — Ты даже не смотришь, — заметила она, поймав его взгляд. — Я смотрю на то, что красивее огней, — сказал он просто. Она смутилась, отвернулась, но он взял её за руку — легко, естественно, будто так и надо. Его пальцы переплелись с её, тёплые даже сквозь варежки. Она сжала их в ответ. Они шли по набережной, останавливались у каждой яркой витрины, рассматривали украшения. Она показывала на что-то, он кивал, улыбался. В какой-то момент он увидел уличного торговца с тележкой, над которой поднимался аппетитный пар. — Жареные каштаны, — сказал он. — Любишь? — Обожаю, — она почувствовала, как внутри шевельнулось что-то тёплое. — Мама всегда покупала на Рождество. Мы грели руки о кульки и чистили их прямо на улице. — Жди здесь, — скомандовал он и направился к очереди. Она стояла и смотрела, как он ждёт среди обычных людей — высокий, красивый, в чёрном пальто, с поднятым воротником. Он поймал её взгляд и улыбнулся издалека. И в этой улыбке было столько, что у неё внутри всё перевернулось. Он вернулся с бумажным кульком, от которого валил пар. — Держи, — протянул он. — Только осторожно, горячие. Она взяла один каштан, обжигая пальцы даже сквозь варежки, очистила от скорлупы, отправила в рот. Тот самый вкус — детства, счастья, мамы. — Вкусно? — спросил он, глядя на неё. — Очень, — кивнула она, чувствуя, как на глазах выступают слёзы — но не горькие, светлые. Она очистила ещё один и протянула ему. — Открой рот. Он послушно открыл, и она положила каштан ему на язык. Он прожевал, прикрыв глаза от удовольствия. — Действительно вкусно, — признал он. — Ты никогда не пробовал? — удивилась она. — В Малфой-мэноре не едят уличную еду, — усмехнулся он с лёгкой горечью. — Слишком плебейски. Отец считал, что это ниже нашего достоинства. — А теперь? — Теперь я ем то, что даёт мне девушка, которая... — он запнулся, подбирая слово. — Которая мне очень дорога. Она замерла. Он не договорил, но она поняла. И этого было достаточно. Каштаны они съели вместе, кормя друг друга и смеясь над тем, как пачкаются пальцы. Когда она протянула ему очередной, он вдруг перехватил её руку и поцеловал кончики пальцев, испачканные сажей и сладкой мякотью. — Драко! — рассмеялась она, пытаясь выдернуть руку. — Ты чего? — Вкусно, — ответил он, глядя на неё с той особенной улыбкой. — И сладко. — Ты ненормальный. — Знаю. Ты уже говорила. На обратном пути он вдруг остановился у витрины небольшого магазинчика с аксессуарами. В витрине, подсвеченные тёплым светом, лежали варежки, шарфы, шапки — пушистые, уютные, сказочные. — Подожди минуту, — сказал он и скрылся за дверью. Она осталась на улице, разглядывая прохожих, спешащих по своим делам. Через несколько минут он вышел с маленьким пакетом в руках. — Это тебе, — протянул он. — Драко, опять? — она покачала головой, но внутри уже разливалось предвкушение. — Это не дорого, — возразил он. — Просто увидел и сразу подумал о тебе. Она открыла пакет. Там лежали варежки — тёплые, пушистые, цвета слоновой кости, мягкие, как облако. К ним прилагалась маленькая карточка с описанием: «Шерсть магических альпак. Сохраняют тепло даже в минус тридцать». — Твои руки вечно мёрзнут, — сказал он, пряча руки в карманы пальто. — А эти, говорят, греют даже в лютый мороз. — Ты купил мне варежки из магических альпак? — рассмеялась она, но смех был тёплым, благодарным. — Я купил тебе варежки, чтобы ты не мёрзла, — поправил он. — Примерь. Она надела. Варежки сидели идеально, облегая пальцы, и были невероятно тёплыми. — Спасибо, — сказала она, глядя на него. — Ты слишком заботливый. — А ты слишком замерзаешь, — парировал он. — Мы квиты. Они пошли дальше, и у следующего магазина он снова остановился. Витрина была заполнена книгами — старыми, в кожаных переплётах, с золотым тиснением. — Нет, — сказала она решительно. — Даже не думай. — Я только посмотрю. — Ты посмотришь и купишь. — Ну и что? — он улыбнулся. — Подожди здесь. Это быстро. Она вздохнула, но улыбнулась. Через десять минут он вышел с другим пакетом, чуть больше. — Теперь точно последнее. В пакете оказалась книга. Та самая. Редкое коллекционное издание «Рождественской песни» Диккенса с иллюстрациями, о котором она как-то упомянула в разговоре, рассказывая о своих любимых рождественских традициях. — Откуда ты... — она не договорила, потому что горло перехватило. — Ты говорила, — ответил он просто. — Что обожаешь эту книгу с детства. Что мама читала тебе её вслух каждый год перед Рождеством. Я нашёл это издание в одной лавке. Думал, подарю на праздник, но не утерпел. Она смотрела на книгу. Потом на него. В груди было тесно от чувств — благодарности, нежности, удивления. — Ты невероятный, — прошептала она. — Ты уже говорила. — И ещё скажу. Она привстала на цыпочки и поцеловала его в щёку. Быстро, но искренне. Он замер на секунду, а потом улыбнулся так светло, что у неё перехватило дыхание. — За такие поцелуи я готов дарить тебе книги каждый день. — Обойдёшься, — усмехнулась она, пряча смущение. — А то разоришься. — Не разорюсь. Малфои богаты. — И скромны, — добавила она. — Это качество я приобрёл недавно. Благодаря тебе. Он взял её за руку, сжал пальцы. — Идём домой? — Идём. Домой — это к нему. И это звучало правильно. Вечер они провели у камина. Настоящего, дровяного, встроенного в стену гостиной. Он разжёг его, пока она переодевалась в его свитер, и теперь огонь весело потрескивал, отбрасывая тёплые блики на стены и мебель. Комната наполнилась уютом и светом. Он сварил глинтвейн — с корицей, апельсиновой цедрой, звёздочками бадьяна и мёдом. Разлил по высоким стеклянным бокалам, от которых поднимался пряный пар, щекочущий ноздри. — За твой первый день в моём доме? — предложил он, поднимая бокал. Огонь плясал в его серых глазах, делая их почти золотыми. — За то, чтобы их было много, — ответила она, чокаясь с ним. Они сидели на полу перед камином, на мягком пушистом ковре. Она — поджав ноги под себя, опираясь спиной на диван. Он — рядом, почти вплотную, так что их плечи соприкасались. Тепло от огня смешивалось с теплом его тела, и это было лучшее ощущение в мире. — Расскажи о Рождестве, — попросил он, глядя на танцующее пламя. — Каким оно было у вас? По-настоящему. Она задумалась, перебирая воспоминания, как драгоценные камни, которые она прятала в самой глубокой шкатулке. — Тёплым, — начала она. — Оно всегда было тёплым, даже если на улице стоял мороз. Мама начинала готовить за неделю. Весь дом пропах имбирным печеньем, корицей, апельсинами. Она пекла столько, что мы потом неделями это доедали. А папа... папа наряжал ёлку и каждый год жаловался, что гирлянда запуталась, хотя сам же её и складывал так, чтобы запуталась. Это был ритуал. Он ворчал, мама смеялась, а я сидела на полу и перебирала игрушки. Она улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Вечером 24-го мы смотрели старые фильмы. «Эта замечательная жизнь», «Один дома». Пили горячий шоколад с маршмеллоу, закутывались в один плед на троих. А утром 25-го я просыпалась ни свет ни заря и бежала под ёлку. Даже когда стала взрослой. Мама смеялась, говорила, что я всегда буду для них маленькой девочкой. Она замолчала, чувствуя, как к горлу подступает комок. Но это был не горький комок — светлый. — Звучит... по-настоящему, — сказал он тихо. — Как должно быть. — А у вас? — спросила она, поворачиваясь к нему. Он помолчал, глядя в огонь. Пламя отражалось в его глазах, и она видела в них тени прошлого. — Официально, — наконец ответил он. — Мать накрывала стол в парадной столовой. Доставался лучший сервиз, серебро начищалось до блеска. Мы надевали парадные мантии. Отец произносил тост — о величии рода, о наших достижениях за год. Подарки... они были дорогими. Очень. Но холодными. Никто не смеялся. Никто не обнимался. Рождество было церемонией, а не праздником. Он усмехнулся, но в усмешке не было горечи. Скорее, усталое принятие. — Знаешь, чего я хотел больше всего на свете в детстве? Чтобы отец хотя бы раз похлопал меня по плечу. Просто так. Не за успехи, не за то, что я не опозорил фамилию. А просто потому, что я его сын. Она молча взяла его руку, сжала пальцы. Он переплёл их с её, благодарно улыбнувшись. — Бедный маленький Драко, — прошептала она, как тогда, в супермаркете, но сейчас в этих словах была только нежность. — Теперь нет, — он посмотрел на неё, и в его взгляде было столько, что слова стали лишними. — Теперь у меня есть ты. Она положила голову ему на плечо. Он обнял её, притянул ближе, укутывая краем пледа, который лежал рядом. — Я хочу, чтобы у тебя всегда было тепло, — прошептал он, и его губы коснулись её волос. — Всегда. Чтобы ты никогда не чувствовала холода. Ни снаружи, ни внутри. — Рядом с тобой я не чувствую, — ответила она, и это была чистая правда. Так они и сидели. У огня. Вдвоём. Под тихий треск дров и мерцание свечей. Идиллию нарушил звук поворачивающегося в замке ключа. Драко напрягся всем телом — она почувствовала это даже сквозь одежду. Гермиона тоже замерла, инстинктивно вжимаясь в него. — Какого чёрта... — начал он, но договорить не успел. Дверь распахнулась, и в прихожую влетела Пэнси — в ярко-красном пальто, с ворохом пакетов и с хитрющей улыбкой на холёном лице. За её спиной маячили Блейз и Тео. — Сюрприз! — провозгласила Пэнси, скидывая пальто прямо на пол, даже не потрудившись повесить его на крючок. — Мы решили, что ты слишком долго прячешься ото всех, и пришли вытащить тебя в люди. Ой. Она замерла на пороге гостиной, увидев их — сидящих на полу у камина, укрытых одним пледом, с двумя бокалами глинтвейна и выражением абсолютного счастья на лицах. — Ой, — повторила Пэнси, и её улыбка стала ещё шире, растягиваясь до ушей. — А мы, кажется, не вовремя? Или как раз вовремя, чтобы застать нечто интересное? — Пэнси, — процедил Драко сквозь зубы, но в его голосе не было настоящей злости, скорее раздражение человека, которого застали врасплох. — Какого чёрта вы врываетесь без предупреждения? У тебя есть ключи не для того, чтобы пользоваться ими как отмычкой. — Мы стучали, — миролюбиво заметил Блейз, протискиваясь мимо Пэнси и вешая своё пальто на крючок — аккуратно, в отличие от неё. — Просто ты не слышал. Видимо, был занят... созерцанием огня. Он окинул Гермиону оценивающим взглядом, в котором читалось не просто любопытство, а одобрение. В его тёмных глазах плясали смешинки. — Привет, Грейнджер. Мило выглядишь. Свитер, кажется, не твой. И великоват чуть-чуть. Гермиона почувствовала, как щёки заливаются краской. Она попыталась отодвинуться от Драко, но он не отпустил, только притянул ближе, собственническим жестом. — Мой, — коротко ответил он. — И да, вы не вовремя. Мы тут... — Расслаблялись, — закончил за него Тео, бесшумно проходя в гостиную и с интересом оглядывая камин, ворох пледов, две чашки с недопитым глинтвейном, книгу Диккенса, лежащую на журнальном столике. — Выглядит уютно. Очень... по-домашнему. — Мы ненадолго, — вмешался Блейз, плюхаясь в кресло и закидывая ногу на ногу. — Просто хотели убедиться, что ты жив. А заодно принесли пиццу и вино. Думали, устроим вечер, раз ты уже четвёртый день игнорируешь наши сообщения. — Я не игнорирую, — возразил Драко. — Я занят. — Чем? — Пэнси присела на подлокотник кресла, где сидел Блейз. — Созерцанием? — она многозначительно посмотрела на Гермиону. Гермиона чувствовала себя неловко, но в то же время в этой неловкости было что-то тёплое. Эти люди не осуждали, не высмеивали — они просто были здесь, со своим шумом и смехом, и, кажется, искренне радовались за них. — Мы уже устроили вечер, — заметил Драко, но в его голосе появились усталые нотки. Он понял, что сопротивляться бесполезно. — Теперь устроим снова, — безапелляционно заявила Пэнси, вставая и направляясь на кухню за посудой. — Грейнджер, ты же не против? Мы быстренько, по-семейному. Просто посидим, поедим, поболтаем. Драк, не смотри на меня так, я всё равно останусь. Гермиона посмотрела на Драко, потом на Пэнси, которая уже гремела тарелками на кухне, на Блейза, который разбирал пакеты с пиццей на журнальном столике, на Тео, который уселся на диван с видом человека, который никуда не торопится и вообще здесь как дома. И вдруг поняла, что не против. Совсем. — Давайте, — сказала она, и улыбнулась. — Только дайте мне минуту, я приведу себя в порядок. Я тут в его одежде... — Не надо, — отмахнулась Пэнси, появляясь в дверях кухни с тарелками. — Ты и так красивая. А этот свитер тебе очень идёт. Драк, ты молодец, что поделился. У тебя хороший вкус. — На женщин или на свитера? — усмехнулся Блейз, открывая бутылку вина. — И то, и другое, — парировала Пэнси. — Грейнджер, садись ближе. Блейз, наливай. Тео, подвинься, дай человеку сесть. Через полчаса гостиная превратилась в подобие пикника. Пицца была разложена на журнальном столике — три огромные коробки с разными начинками. Вино разлито по бокалам (для Гермионы Пэнси, поколебавшись, налила совсем чуть-чуть, со словами: «Ты же у нас заучка, тебе много нельзя, а то станешь болтать лишнее»). В камине весело потрескивали дрова. Гермиона сидела на полу, привалившись спиной к дивану, рядом с Драко, который всё ещё держал её за руку, и слушала, как Блейз рассказывает историю. — ...и представляете, я захожу в кабинет, а этот придурок, ну, секретарь, который меня терпеть не может, стоит с таким лицом, будто я явился с того света. А я всего лишь пришёл забрать документы. И тут из кабинета выходит она. — Кто она? — спросила Гермиона, втягиваясь в рассказ. — Девушка, в которую я втрескался, — Блейз театрально закатил глаза. — Из Министерства. Красивая, умная, неприступная. И она выходит из кабинета своего начальника, который, как выяснилось, был её дядей. А я-то думал... в общем, я ляпнул что-то про служебный роман, а он оказался родственником. Кошмар. — Ты всегда ляпаешь, — заметила Пэнси, жуя пиццу. — Это твоё второе имя — Блейз «Ляп» Забини. — Моё второе имя — Совершенство, — парировал Блейз. — А ты просто завидуешь. — Чему? Твоей способности влипать в истории? — Моему обаянию. Они спорили, перебрасываясь шутками, а Гермиона слушала и чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство. Она была здесь. С ними. И это было правильно. Тео, как всегда, молчал. Но она заметила, что он внимательно наблюдает за ней. Не навязчиво, не осуждающе — просто изучает. Когда их взгляды встретились, он чуть заметно улыбнулся. — Ты как? — спросил он тихо, так, чтобы слышала только она. — Хорошо, — ответила она. — Странно, но хорошо. — Привыкай, — он кивнул в сторону спорящих Пэнси и Блейза. — Они такие. Шумные, но верные. — Я уже поняла. — Драко тебя очень бережёт, — добавил он. — Мы никогда не видели его таким. — Каким? — Спокойным. Счастливым, — он помолчал. — Ты на него хорошо влияешь. Она почувствовала, как щёки заливает румянцем. — Это он на меня влияет. Он меня... спас. — Ну, — Тео пожал плечами. — Значит, вы друг друга спасаете. Так и должно быть. Блейз тем временем переключился на новую тему. — Грейнджер, а расскажи, как ты умудрилась в школе быть круглой отличницей и при этом дружить с Поттером и Уизли? Они же вечно влипали в истории. — Это потому что они влипали, а я их вытаскивала, — усмехнулась она. — Кто-то же должен был думать головой. — О, я помню, — вмешалась Пэнси. — Как ты на пятом курсе выручила Поттера на экзамене по трансфигурации. Все видели, что ты ему подсказываешь, а доказать не могли. — Он бы сам справился, — возразила Гермиона. — Не справился бы, — хором сказали Пэнси и Блейз. Драко усмехнулся, прижимая её к себе чуть крепче. — Моя девочка всегда была самой умной, — сказал он с гордостью. — Твоя? — приподняла бровь Пэнси. — Наша, — поправился он, но в его глазах плясали чёртики. — Общая гордость. — Ладно, проехали, — Пэнси махнула рукой. — Давай, Грейнджер, рассказывай дальше. А то мы о тебе только по школьным легендам знаем. И Гермиона рассказывала. О школе, о войне, о родителях — немного, осторожно. Они слушали не перебивая, и в их глазах было не любопытство, а сочувствие и понимание. Блейз перестал улыбаться, Пэнси пододвинулась ближе, даже Тео слушал внимательнее. — Ты сильная, — сказала Пэнси, когда она замолчала. — Мы это и так знали, но теперь... теперь понятно почему. — Я не сильная, — покачала головой Гермиона. — Я просто... выживала. — Это и есть сила, — тихо сказал Тео. Разговор постепенно перетёк в другое русло. Блейз начал рассказывать о своей работе, Пэнси — о последних сплетнях в магическом Лондоне. Тео молчал, но иногда вставлял такие точные замечания, что все замолкали и смотрели на него с уважением. — Тео, ты как всегда — скажешь слово, и все умные, — усмехнулся Блейз. — Я просто слушаю, — пожал плечами Тео. — И делаю выводы. — И какие выводы ты сделал о нас с Грейнджер? — спросил Драко, и в его голосе не было вызова, только любопытство. Тео посмотрел на них долгим взглядом. — Что вы друг друга нашли, — сказал он просто. — И что это правильно. Повисла пауза. Потом Пэнси вдруг встала и обняла Гермиону. Крепко, по-настоящему. — Добро пожаловать в семью, — сказала она ей на ухо. — Мы, конечно, те ещё придурки, но своих не бросаем. Гермиона почувствовала, как глаза защипало. Она обняла её в ответ. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что. Когда гости, наконец, начали собираться, часы показывали далеко за полночь. Блейз помог Драко собрать пустые бутылки и коробки из-под пиццы, Пэнси на прощание чмокнула Гермиону в щёку и шепнула: «Ты молодец. Держись его», а Тео просто кивнул и сказал: «Рад, что ты с нами». — Прости, что ворвались, — сказала Пэнси уже в дверях, натягивая пальто. — Но мы рады. Правда. Очень. Дверь за ними закрылась, и в квартире снова стало тихо. Только потрескивал догорающий камин да где-то вдалеке шумел ночной город. Драко прислонился к двери спиной, обвёл взглядом гостиную — разбросанные подушки, пустые бокалы, забытую кем-то перчатку на журнальном столике. — Беспокойное семейство, — сказал он, но в голосе звучала гордость. И тепло. — Они чудесные, — ответила она, подходя к нему. — Я рада, что они есть. У тебя. И у меня теперь. Он повернулся, взял её лицо в ладони, заглянул в глаза. В его взгляде было столько нежности, что у неё перехватило дыхание. — Ты им правда нравишься, — сказал он. — Я знал, что понравишься. — Почему? — Потому что ты — это ты. И потому что я выбрал тебя. А мой выбор они уважают. Всегда уважали. Она улыбнулась. — Идём спать? — спросила она. — Идём. Они снова легли на ковёр у камина — он принёс свежие пледы, подушки, сделал настоящее гнездо. Она забралась внутрь, он лёг рядом, обнял, притянул к себе спиной. — Так тепло? — прошептал он, касаясь губами её затылка. — Очень. Огонь тихо потрескивал, догорая. За окном всё так же падал снег, крупными хлопьями, медленно кружась в свете уличных фонарей, укрывая Лондон белым безмолвием. — Драко, — позвала она сонно. — М? — Ты завтра никуда не уйдёшь? — Нет, — ответил он, целуя её в висок. — Я весь твой. — Хорошо. Она вздохнула и закрыла глаза, чувствуя, как его рука на её талии согревает лучше любого одеяла. Он долго смотрел, как она засыпает, как разглаживаются морщинки на её лбу, как губы трогает лёгкая улыбка. Потом прошептал в темноту, в тишину, в спящий город за окном: — Ты такая красивая. Такая сильная. Такая... моя. Хотя ты ещё не знаешь этого. Он поцеловал её в висок и закрыл глаза. За окном падал снег, укрывая Лондон белым одеялом. А они лежали вдвоём у догорающего камина, и это было правильнее всего на свете.