ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Она проснулась оттого, что было тепло. Не просто тепло — горячо. Его тело прижималось к ней со спины, рука обнимала за талию, пальцы расслабленно сжимали край её футболки, дыхание щекотало затылок, и от этого прикосновения по коже бежали мурашки, смешиваясь с утренней негой, просачивающейся сквозь плотные шторы. Гермиона открыла глаза и несколько секунд просто лежала, не шевелясь, ощущая это счастье каждой клеточкой, впитывая его, как пересохшая земля впитывает долгожданный дождь. Серый зимний свет пробивался в комнату, выхватывая из полумрака знакомые очертания: высокий потолок, тяжёлые портьеры на окнах, кресло у камина, где вчера была брошена её кофта. Его комната. Их комната теперь. Они так и уснули на диване в гостиной после бесконечных поцелуев на крыше, после того, как он довёл её до исступления своими губами, а потом, когда они уже задыхались от желания, просто прижал к себе и прошептал: «Не сегодня, принцесса. Не здесь, не так». Она заснула у него на груди, укрытая пледом, а он, видимо, поднялся, отнёс её в спальню и теперь лежал рядом, всё ещё обнимая, будто боялся, что она исчезнет. Она осторожно повернулась, чтобы увидеть его лицо. Драко спал. Расслабленный, беззащитный, удивительно красивый в этом утреннем свете. Длинные светлые ресницы отбрасывали тени на острые скулы, губы чуть приоткрыты, дыхание ровное и глубокое. Тёмные татуировки на плече, виднеющиеся из-под сползшей футболки, казались частью его — его истории, его боли, его силы. На шее, там, где ворот футболки сполз вниз, виднелись следы её вчерашних поцелуев — маленькие красные отметины, которые она оставляла, когда он стонал ей в губы, прижимая к себе так сильно, что, казалось, хотел растворить её в себе. Гермиона улыбнулась. Провела пальцем по его щеке, едва касаясь, боясь разбудить, но не в силах удержаться. Кожа была тёплой, чуть шершавой после ночи. — Ты даже не представляешь, как я тебя люблю, — прошептала она одними губами. Он вдруг открыл глаза. Серые, сонные, но уже тёплые, с той особенной искоркой, которая появлялась в них только для неё. — Подслушивать нехорошо, — сказал он хрипло со сна, но глаза уже смеялись. — А подглядывать? — парировала она, чувствуя, как румянец заливает щёки. — Я не подглядывал, я наслаждался видом, — он притянул её ближе, уткнулся носом в её волосы, глубоко вдохнул, будто пытался запомнить этот запах навсегда. — Ты пахнешь домом, — прошептал он. — Моим домом. — Я пахну твоим шампунем, — поправила она, смеясь. — Это одно и то же. — Он поцеловал её в лоб — долго, нежно, с той особенной медлительностью, от которой у неё каждый раз подкашивались колени. — Доброе утро, моя принцесса. — Доброе утро, мой... — Мой кто? — он приподнялся на локте, заглядывая в глаза, и в этом взгляде было столько надежды, что у неё сердце сжалось. — Мой... Драко, — смутилась она, но он только усмехнулся. — Пока сойдёт. Но я буду тренировать тебя называть меня ласково. — Это ещё зачем? — Затем, что я твой парень. Имею право, — он поцеловал её в кончик носа, потом в щёку, потом в уголок губ. — И вообще, я сегодня проснулся счастливым. Впервые в жизни. И хочу, чтобы так было всегда. — Обещаешь? — спросила она, чувствуя, как от его слов внутри разливается тепло, густое и сладкое, как мёд. — Обещаю, — ответил он серьёзно, глядя прямо в глаза. — Если ты будешь рядом. — Буду, — она провела ладонью по его щеке, чувствуя лёгкую утреннюю щетину. — Всегда. Он поцеловал её. Долго, нежно, но уже утром это было по-другому — спокойно, уверенно, будто они делали это тысячу раз. Его губы двигались медленно, изучающе, и она отвечала, утопая в этом ощущении. Его рука скользнула по её спине, притягивая ещё ближе, и она чувствовала, как сильно и ровно бьётся его сердце. — Знаешь, — прошептал он, отрываясь от её губ, — я всю жизнь думал, что утро — это самое отвратительное время суток. Надо вставать, что-то делать, куда-то идти. А теперь... теперь я хочу, чтобы каждое утро длилось вечность. — Даже если я с утра некрасивая? — улыбнулась она. — Ты не можешь быть некрасивой, — он провёл пальцем по её брови, по скуле, по губам. — Ты прекрасна всегда. Даже когда спишь и пускаешь слюни в подушку. — Я не пускаю! — возмутилась она, толкая его в грудь. — Ну, может, и не пускаешь, — он перехватил её руку, поцеловал пальцы. — Но я готов смотреть на тебя вечно. Даже если ты проснёшься зелёной и с рогами. — Спасибо, утешил. — Пожалуйста, — он улыбнулся и снова притянул её к себе. Так они и провалялись в постели до полудня. Говорили ни о чём и обо всём сразу: о том, что приготовить на завтрак, о его планах на день, о её мыслях по поводу книги, которую она читала. Перемежая разговоры долгими, тягучими поцелуями, от которых кружилась голова. Его руки постоянно были на ней — гладили спину, талию, плечи, зарывались в волосы. Она тоже не могла перестать его касаться — его груди, его рук, его шеи, изучая каждый сантиметр, запоминая, впитывая. Когда они, наконец, выбрались из постели (потому что Милли уже дважды стучала, предлагая завтрак), солнце стояло высоко. Драко утащил её на кухню, усадил на стул и принялся готовить, не позволяя ей помогать. — Сиди, — скомандовал он, когда она попыталась встать. — Ты сегодня моя гостья. Вернее, хозяйка, но пока просто наслаждайся. — Я не привыкла сидеть сложа руки, — запротестовала она. — Привыкай. — Он чмокнул её в макушку и вернулся к плите. Она сидела, наблюдая, как он двигается по кухне: уверенно, спокойно, с той особенной грацией, которая была у него во всём. Лучи солнца падали на его светлые волосы, делая их почти золотыми. Он что-то напевал себе под нос, переворачивая блинчики на сковороде, и от этого зрелища у неё щемило в груди. — Ты даже не представляешь, как я тебя люблю, — вырвалось у неё. Он обернулся, улыбнулся той самой медленной улыбкой. — Представляю. Примерно так же, как я тебя. Она рассмеялась, и этот смех разлетелся по светлой кухне, смешиваясь с ароматом кофе и свежей выпечки. Первая неделя их совместной жизни пролетела как один долгий, счастливый день, сотканный из множества маленьких моментов. Они почти не расставались — только когда ему нужно было ненадолго отлучиться по делам, и тогда она считала минуты до его возвращения, ловя себя на том, что прислушивается к шагам за дверью. Днём они гуляли по праздничному Лондону. Город всё ещё сверкал рождественскими огнями, и они ходили по набережным, взявшись за руки, заглядывали в маленькие уютные кафе, сидели в музеях, где он держал её руку под столом, и это простое прикосновение значило больше, чем любые слова. Вечерами возвращались домой, зажигали камин, пили глинтвейн и целовались до головокружения на том самом диване, где всё началось. Каждый день он делал ей маленькие подарки. Не дорогие безделушки — а то, что замечал в ней. На второй день, когда она пожаловалась, что у неё мёрзнут ноги, когда она сидит с книгой у окна, он исчез на час и вернулся с пакетом, в котором лежали пушистые тёплые носки ручной вязки. — Это из шерсти магических овец, — сказал он, протягивая их. — Греют даже в самый лютый холод. — Драко, — она смотрела на носки, потом на него. — Ты с ума сошёл? Это же, наверное, целое состояние. — Какая разница? — он пожал плечами. — Ты замёрзнешь — я не переживу. На третий день он принёс книгу — ту самую, редкое издание «Гордости и предубеждения» с иллюстрациями, о котором она мельком упомянула в разговоре с Пэнси. — Откуда ты узнал? — ахнула она, рассматривая тиснёный переплёт. — Пэнси сказала, — улыбнулся он. — Вы с ней теперь не разлей вода. Она мне всё про тебя докладывает. — Шпионишь за мной? — Забочусь, — поправил он. — Хочу, чтобы у тебя было всё, что ты любишь. На пятый день, когда они проходили мимо цветочного магазина, он вдруг остановился и купил огромный букет белых роз. Не спрашивая, не объясняя — просто зашёл и через пять минут вышел с охапкой цветов. — Это зачем? — спросила она, принимая букет и чувствуя, как щёки заливает румянец. — Затем, что я не сказал тебе сегодня, какая ты красивая, — ответил он. — А это непростительное упущение. — Ты говорил мне это утром. И вчера. И позавчера. — Недостаточно, — он наклонился и поцеловал её в щёку. — Я буду говорить тебе это каждый день. По несколько раз. Просто чтобы ты не забывала. Цветы теперь стояли в вазе постоянно. Он менял их каждые несколько дней, и каждая новая охапка сопровождалась поцелуем и шёпотом: «Это тебе, принцесса». Иногда это были розы, иногда тюльпаны, иногда скромные полевые цветы, которые она любила в детстве. — Ты меня избалуешь, — жаловалась она, пряча смущение. — И буду, — отвечал он. — Ты заслуживаешь. Она стала другой рядом с ним. Более женственной, более мягкой. Начала слегка подкрашиваться, когда они куда-то выходили — не потому что он просил, а потому что ей самой хотелось быть красивой для него. Он замечал каждую мелочь. — Твои глаза сегодня особенно сияют, — говорил он, глядя на неё через стол в ресторане. — Это тени, — смеялась она. — Это счастье, — поправлял он серьёзно. — Ты светишься изнутри. Он называл её разными нежными именами. Моя принцесса. Моя хорошая. Моя девочка. Моё счастье. Солнце моё. Сердце моё. Каждый раз, когда он это говорил, у неё внутри всё таяло, и она чувствовала себя самой любимой женщиной на свете. — Ты меня избалуешь, — повторяла она. — Уже избаловал, — улыбался он. — И не жалею. На четвёртый день к ним заглянула Пэнси. Ворвалась без предупреждения, как всегда, с пакетами еды и с хитрющей улыбкой на холёном лице. — Ну как вы тут, голубки? — спросила она, скидывая пальто прямо на пол в прихожей. — Не надоели ещё друг другу? — Не дождёшься, — усмехнулся Драко, прижимая к себе Гермиону, которая пыталась спрятать покрасневшее лицо у него на груди. — Да я вижу, — Пэнси прошла в гостиную, окинула взглядом их «гнездо» — разбросанные пледы, две чашки на журнальном столике, книгу, которую они читали вместе, заложенную на середине. — У вас тут прямо медовый месяц. Драк, ты даже побриться забыл. — Я занят, — парировал он. — Чем? — Пэнси подняла бровь. — Созерцанием? — Гермионой, — ответил он просто, и Пэнси закатила глаза, но в этом жесте читалось только тепло. Вечер они провели втроём. Пэнси рассказывала последние сплетни из магического Лондона, Драко подливал вино, Гермиона смеялась, чувствуя себя частью этого странного, но такого родного круга. А когда Пэнси собралась уходить (чмокнув её в щёку и шепнув: «Ты счастлива? Я же вижу. Так держать»), Драко обнял её и сказал: — Она тебя любит. По-настоящему. — Я знаю, — ответила она. — Я её тоже. На следующий день Пэнси позвонила ей сама. Просто так, поболтать. — Привет, Грейнджер, — раздался в трубке её звонкий голос. — Чем занята? — Да ничем, — Гермиона лежала на диване с книгой, Драко уехал на пару часов по делам. — Скучаю без своего дракона. — О-о-о, — протянула Пэнси. — Уже «свой дракон»? Серьёзно у вас всё. — Серьёзно, — улыбнулась Гермиона. — Рассказывай, — потребовала Пэнси. — Как он? Как вы? Всё подробно. Я как лучшая подруга имею право знать. Гермиона засмеялась, но рассказала. О том, как он заботится о ней, как дарит подарки, как называет ласково, как они целуются часами напролёт. Пэнси слушала, ахала, охала, задавала вопросы, от которых Гермиона краснела даже в пустой квартире. — А вы уже... ну, того? — спросила Пэнси в лоб. — Пэнси! — возмутилась Гермиона. — Что? Я же подруга. Мне знать надо. — Нет, — призналась Гермиона. — Он говорит, что хочет подождать. Чтобы первый раз был особенным. — Умный мальчик, — одобрила Пэнси. — И правильный. Ты ему очень дорога, раз он так себя контролирует. Драко вообще тот ещё собственник, но ради тебя готов на всё. — Я знаю, — тихо сказала Гермиона. — Я его очень люблю. — И он тебя, — Пэнси помолчала. — Знаешь, я завидую вам. По-хорошему. Вы созданы друг для друга. Они проболтали больше часа. Обо всём — о жизни, о мужчинах, о будущем. Гермиона чувствовала, как с каждым таким разговором они становятся всё ближе, всё роднее. Пэнси стала для ней не просто подругой — старшей сестрой, которой у неё никогда не было. На шестой день Драко заговорил о том, что она должна переехать к нему окончательно. — Твой дом... — начал он осторожно, явно боясь её реакции. — Я понимаю, он тебе дорог. Там всё, что связано с твоими родителями. Каждая вещь, каждый уголок. Но там же и столько боли. Ты будешь приезжать туда, когда захочешь. Проветривать, убирать, сидеть в их комнате. Но жить... — Ты хочешь, чтобы я жила с тобой? — спросила она прямо, глядя ему в глаза. — Я хочу, чтобы ты жила со мной, — подтвердил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Каждый день просыпаться с тобой. Засыпать с тобой. Видеть тебя каждую минуту. Чувствовать твой запах на подушках. Знать, что ты здесь, рядом. Я хочу, чтобы этот дом стал нашим домом. Она молчала несколько секунд, и он, видимо, принял это молчание за сомнение, потому что поспешно добавил: — Если ты не готова, если хочешь подождать, я пойму. Просто... — Хорошо, — перебила она. — Что? — он не поверил. — Хорошо, я перееду. Ты прав. Там слишком много боли. Я хочу начать новую жизнь. С тобой. Он обнял её так крепко, что она пискнула, и закружил по комнате, смеясь, как ребёнок. — Я сделаю тебя счастливой, — прошептал он, когда опустил её на пол. — Обещаю. — Ты уже сделал. На седьмой день, когда Драко снова уехал по делам, она отправилась в свой старый дом, чтобы собрать вещи. Пэнси вызвалась составить ей компанию. — Одной тебе там будет тяжело, — сказала она, появляясь на пороге с огромной сумкой и решительным видом. — Я помогу. И заодно посмотрю вновь, где ты выросла. Они ехали в такси, и Пэнси болтала без умолку, но Гермиона почти не слушала, глядя в окно на проплывающие улицы. Сердце сжималось от предстоящего прощания, но в то же время внутри было спокойно — она знала, что поступает правильно. Дом встретил их тишиной и запахом пыли. Гермиона прошлась по комнатам, касаясь стен, вспоминая. Гостиная, где они с мамой смотрели фильмы. Кухня, где папа по утрам читал газету и пил кофе. Лестница, по которой она бегала в детстве. Пэнси ходила за ней, не мешая, но поддерживая. Иногда касалась плеча, иногда просто стояла рядом. — Тут стало уютно, — сказала она, когда они поднялись на второй этаж. — По-настоящему. Чувствуется, что здесь жили с любовью. — Да, — кивнула Гермиона. — Мама всегда говорила, что дом должен быть тёплым. Не батареями, а сердцами. В комнате родителей она задержалась дольше всего. Подошла к комоду, взяла в руки ту самую фотографию с пляжа. Мама и папа смеялись, обнимались, были живыми. — Мама, папа, — прошептала она, и голос дрогнул. — Я уезжаю. Переезжаю к нему. К Драко. Пэнси стояла в дверях, не вмешиваясь, но её присутствие давало сил. — Вы бы его видели... — продолжала Гермиона, глядя на фотографию. — Он такой... Он мой. Он любит меня. И я его люблю. Безумно. Я счастлива. По-настоящему счастлива. Спасибо вам за всё. За то, что вы меня такой воспитали. За то, что научили любить. Я знаю, вы бы одобрили. Она поцеловала фотографию, поставила на место. Потом взяла одну маленькую рамку — с их свадебным фото — и убрала в сумку. — Это поедет со мной, — сказала она, поворачиваясь к Пэнси. — Правильно, — кивнула та. — Они должны быть с тобой. Они собрали вещи — немного, только самое нужное. Одежду, книги, несколько памятных безделушек. Потом Гермиона в последний раз обвела взглядом комнату. — Я буду приезжать, — пообещала она. — Не забываю. Но теперь моя жизнь там. С ним. Пэнси обняла её, прижала к себе. — Ты молодец, — шепнула она. — Сильная. И правильно делаешь. По дороге к машине они заехали на кладбище. Было холодно, но солнечно. Снег искрился на могилах, ветки деревьев склонялись под тяжестью белых шапок. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. Гермиона стояла перед знакомыми камнями, а Пэнси осталась чуть поодаль, давая ей пространство. — Здравствуйте, — сказала она тихо. — Я снова к вам. Но теперь с хорошими новостями. Она опустилась на корточки, провела рукой по холодному мрамору. Пальцы тут же замёрзли, но она не замечала. — Помните, я рассказывала про Драко? Того, кто вытащил меня? Так вот... мы теперь вместе. Он мой парень. Я переезжаю к нему. Слёзы текли по щекам, но она улыбалась. — Мама, папа, я так счастлива. Я даже не думала, что смогу когда-нибудь так счастливо. А он... он любит меня. По-настоящему. И я его. Он заботливый, нежный, внимательный. Он помнит каждое моё слово. Он дарит мне цветы просто так. Он... он мой. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Я знаю, вы бы его одобрили. Он не тот, кем был раньше. Он изменился. Ради меня. И я хочу, чтобы вы знали — я буду жить. По-настоящему жить. Ради вас. Ради него. Ради себя. Она положила руку на камень, чувствуя ледяную гладкость. — Я люблю вас. Всегда буду любить. И всегда буду помнить. Вы навсегда в моём сердце. Она поцеловала свою ладонь и прижала к могиле. Потом встала, постояла ещё минуту, глядя на имена, выбитые в камне, и повернулась к Пэнси. — Пойдём. — Пойдём, — та взяла её за руку, и они пошли к машине, оставляя за спиной белое безмолвие. Вечером они с Драко обустраивали квартиру. Он помог занести сумки, а потом с интересом наблюдал, как она раскладывает вещи. Книги — рядом с его на полке. Косметику — в ванную, на свободную полку, которую он специально освободил для неё. Одежду — в его шкаф, для которого он выделил целую половину, освободив вешалки. — Куда это поставить? — спросила она, держа в руках ту самую фотографию родителей в свадебной рамке. Он посмотрел на фото, на застывшие улыбки, на молодых, счастливых людей, подаривших жизнь самой важной для него женщине. — На мою тумбочку, — ответил он без колебаний. — Я хочу видеть их каждый день. Они теперь часть моей семьи. Она замерла. В горле встал ком. — Правда? — Правда, — он подошёл, обнял её со спины, положив подбородок ей на плечо. — Они дали жизнь самой удивительной девушке на свете. Я буду благодарен им вечно. Она прижалась к нему, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам — но это были счастливые слёзы. — Ты невероятный, — прошептала она. — Знаю, — усмехнулся он, и она рассмеялась сквозь слёзы. — Смотри, — сказал он, когда всё было готово. — Твоя половина шкафа. Твоя полка в ванной. Твой угол на диване. — Наш дом, — поправила она. — Наш дом, — повторил он с улыбкой. На восьмой день их счастья он сказал, что ему нужно уехать. — Всего на день, — виновато говорил он, глядя на неё так, будто просил прощения за смертный грех. — Срочные переговоры в Париже. Я вернусь завтра вечером. Самым поздним рейсом. — Конечно, — сказала она, хотя внутри кольнуло — первый раз за долгое время они будут отдельно. — Работа есть работа. Я понимаю. — Ты не сердишься? — Нет, — она подошла, обняла его за талию. — Я буду скучать. Ужасно. Но это всего один день. Он обнял её, поцеловал долго, с нежностью, будто пытался напиться ею на день вперёд. — Я буду писать каждые полчаса. — Не надо каждые полчаса, ты с ума сойдёшь, и переговоры провалишь. — Значит, каждый час, — он улыбнулся в её губы. — Ладно, — она засмеялась. — Просто возвращайся скорее. Утром он уехал. Она стояла у окна, глядя, как его машина отъезжает от дома, и чувствовала странную пустоту внутри. Квартира, которая уже стала родной, вдруг показалась огромной и безжизненной без него. День тянулся медленно. Она читала, но строчки расплывались перед глазами. Смотрела телевизор, но не понимала, что происходит на экране. Переписывалась с ним — он присылал фото из Парижа: заснеженные улочки, чашка кофе в отеле, скучающее лицо в конференц-зале. Жаловался на бесконечные переговоры, писал, как скучает, как считает минуты до обратного рейса. Около трёх часов дня зазвонил телефон. На экране высветилось «Пэнси». — Привет, одна? — спросила она без предисловий. — Привет, да. Драко в Париже. — Знаю, — в голосе Пэнси слышалась улыбка. — Он мне написал, просил присмотреть за тобой. Боится, что ты с тоски умрёшь. — Я не умру, — улыбнулась Гермиона. — Но скучаю ужасно. — Вот! — торжествующе сказала Пэнси. — Поэтому я и звоню. Собирайся, через час я за тобой заеду. Едем по магазинам. — Зачем? — Затем, что тебе нужно развеяться. И потом, — она понизила голос, — у меня есть идея. Надо кое-что тебе купить. — Что? — насторожилась Гермиона. — Увидишь. Одевайся красиво. Встречаемся у входа в «Harrods». Через час они уже бродили по огромному универмагу, заваленному рождественскими товарами. Пэнси тащила её от отдела к отделу, примеряла шляпки, заставляла её мерить духи, болтала без умолку. — Ну что, — сказала она, когда они остановились перевести дух в кафе. — Ты готова? — К чему? — К главному, — Пэнси загадочно улыбнулась. — Пойдём. Она привела её в отдел нижнего белья. Гермиона замерла на пороге, чувствуя, как краска заливает щёки. — Пэнси, нет... — Да, — решительно сказала та. — Драко сегодня возвращается. Вы уже почти неделю вместе. Пора. — Что пора? — Ну ты же понимаешь, — Пэнси подмигнула. — Рано или поздно это случится. И лучше быть готовой. Хочешь, чтобы первый раз был в старом хлопковом белье? — У меня нет старого хлопкового... — Вот именно! — Пэнси схватила её за руку и потащила внутрь. Продавщица — элегантная женщина средних лет — сразу подошла к ним. — Ищете что-то особенное? — Для неё, — кивнула Пэнси на Гермиону. — Для особенного вечера. Гермиона хотела провалиться сквозь землю, но Пэнси держала её крепко. — Не стесняйся, — шепнула она. — Это нормально. Мы же подруги. Они перебирали кружевные комплекты, и Пэнси комментировала каждый: — Это слишком откровенно... Это бабушкино... О, вот это красиво! Примерь. Она протягивала Гермионе нежно-голубой комплект из тонкого кружева, с атласными ленточками. — Это цвет его глаз, — сказала Пэнси. — Ему понравится. Гермиона взяла его в руки. Ткань была мягкой, почти невесомой. Она представила, как это будет на ней. Как он это увидит. — Беру, — выдохнула она. Она выбрала ещё шёлковый халатик цвета слоновой кости и чулки с кружевной резинкой. Пэнси одобрительно кивала. — Молодец. Теперь он твой. — Он и так мой, — улыбнулась Гермиона. — Теперь будет ещё больше твой. По дороге домой они болтали, и Гермиона чувствовала себя так легко и свободно, как не чувствовала даже с Джинни. Пэнси расспрашивала её о Драко, об их отношениях, о том, что она чувствует. Гермиона отвечала честно, не стесняясь, и это было удивительно — быть настолько открытой с кем-то, кого она ещё недавно считала врагом. — Я так рада за вас, — сказала Пэнси, когда они остановились у дома. — Правда. Ты делаешь его счастливым. А он — тебя. Это главное. — Спасибо, Пэнси, — Гермиона обняла её. — За всё. За сегодня. За то, что ты есть. — Да ладно, — Пэнси чмокнула её в щёку. — Иди, готовься. Он скоро будет. Дома Гермиона спрятала покупки в шкаф, приняла душ, надела новый халатик. Волосы оставила распущенными, чуть подкрутив концы. Чуть тронула губы блеском. Она смотрела на себя в зеркало и не верила, что эта красивая, счастливая женщина — она. Написала ему: «Как дела? Скучаю». Ответ пришёл через минуту: «Терплю переговоры. Мечтаю о тебе. Через три часа буду. Только бы не взорвать этот чёртов конференц-зал от нетерпения». Она улыбнулась. «Я приготовила сюрприз». «Какой?» «Узнаешь». «Ты меня убиваешь любопытством». «Потерпишь». «Для тебя — всё. Скучаю. Безумно». «Я тоже. Возвращайся скорее». Она прошлась по квартире, поправила цветы в вазе, зажгла несколько свечей в гостиной. Достала купленное бельё, покрутила в руках, потом решительно надела. Посмотрела на себя в зеркало. Сердце колотилось. — Ты справишься, — сказала она себе. — Ты любишь его. Он любит тебя. Всё будет хорошо. Она легла на диван, укрылась пледом и стала ждать, прислушиваясь к каждому звуку за дверью. За окном падал снег, крупными хлопьями, медленно кружась в свете уличных фонарей. Где-то в Париже самолёт готовился к взлёту, унося его к ней. Она закрыла глаза и улыбнулась. Сегодня могло случиться что-то очень важное.