ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Она услышала, как хлопнула входная дверь, когда часы показывали половину девятого. Сердце подпрыгнуло к горлу, забилось где-то в ушах, заглушая тихую музыку, льющуюся из гостиной. Гермиона встала с дивана, поправила пояс шёлкового халатика, провела ладонями по бёдрам, разглаживая невидимые складки. Глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в коленях, и вышла в прихожую. Драко стоял, сняв пальто и бросив его прямо на пол, не глядя. Он был в дорожном костюме, усталый после перелёта, но когда увидел её — замер, превратившись в статую. Она стояла в полумраке прихожей, освещённая только тёплым светом свечей, струящимся из гостиной. Шёлк халата переливался нежно-розовым, волосы мягкими волнами струились по плечам, глаза сияли в полутьме. Лёгкий аромат новых духов — цветочный, с нотками ванили — долетел до него, смешиваясь с запахом свечей. — С возвращением, — сказала она тихо, и голос её дрогнул от волнения. — Гермиона... — выдохнул он, и в этом единственном слове было столько, что она почувствовала, как по коже побежали мурашки. — Ты... — он сглотнул, не в силах отвести взгляд. Казалось, он пытается запомнить каждую деталь: как падает свет на её лицо, как блестят глаза, как шёлк облегает тело. — Ты невероятна. Она улыбнулась. Сделала шаг к нему, ещё один. Остановилась вплотную, чувствуя жар, исходящий от его тела. — Я скучала, — прошептала она. — Каждую минуту. Каждую секунду. — Я тоже, — голос его дрогнул, сел. Он протянул руку, коснулся её щеки. Пальцы были чуть прохладными с улицы, но прикосновение обожгло. Они скользнули по коже, очертили скулу, спустились к шее, к ключице, к тому месту, где начинался шёлк халата. Он медленно, почти благоговейно развязал пояс. Халат распахнулся. Драко замер, увидев кружево. Нежно-голубое, почти прозрачное, оно облегало её грудь, талию, бёдра, подчёркивая каждый изгиб. В мерцающем свете свечей кожа казалась фарфоровой, кружево отбрасывало причудливые тени. — Гермиона... — выдохнул он, и в его голосе слышалось не просто желание — восхищение, благоговение, что-то первобытное. — Это... — Тебе нравится? — спросила она чуть смущённо, но в глазах горел вызов. — Ты... боже, ты... — он не договорил, прильнул к её губам. Поцелуй был жадным, долгим, всё нарастающим, будто он пытался напиться ею, вобрать в себя весь вкус, который так отчаянно хотел все эти дни. Он впитывал её, сжимая в объятиях так, что она чувствовала каждую мышцу его напряжённого тела. Руки скользнули под распахнутый халат, сжали талию, прошлись по спине, по ягодицам, сжимая их, прижимая к себе. — Я так хотел тебя, — выдохнул он между поцелуями, касаясь губами её щёк, век, уголков губ. — Каждую минуту. Каждую секунду этих чёртовых переговоров. Я не мог думать ни о чём, кроме тебя. — Я знаю, — ответила она, запуская пальцы в его волосы, ероша их, притягивая ближе. — Я тоже. Больше не надо ждать. Он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила — и понёс в спальню, не сводя с неё глаз. Опустил на кровать, навис сверху. В его серых глазах горело желание, такое сильное, что, казалось, воздух вокруг них накалился. Но было и что-то ещё — благоговение, нежность, страх сделать больно, испортить этот момент. — Ты уверена? — спросил он хрипло, почти умоляюще. — Уверена, — ответила она, глядя прямо в его глаза. — Я хочу тебя. Весь. Целиком. Сейчас. Он медленно, почти благоговейно, стянул с неё халат окончательно, отбросил в сторону. Отстранился, чтобы видеть её всю — в этом кружеве, на тёмных простынях, в мерцающем свете свечей, которые она зажгла в спальне. — Какая ты... — прошептал он, и голос его прервался. — Боже, какая ты красивая. Я даже не представлял... Его пальцы коснулись кружева на груди. Легко, едва касаясь, провели по ткани, очерчивая контуры. Она выдохнула, выгибаясь навстречу его руке. Он наклонился, поцеловал её шею — туда, где билась жилка. Потом ключицы, спускаясь ниже. Губами отодвинул кружево, обнажая грудь. Его язык коснулся соска, и она выгнулась дугой, застонав, впиваясь пальцами в его плечи. — Драко... — Тсс, — прошептал он, отрываясь на мгновение. — Я хочу насладиться тобой. Всей. Каждым сантиметром. Он целовал её грудь, покусывал соски, ласкал языком, доводя до исступления. Она таяла под ним, выгибалась, впивалась пальцами в его плечи, царапала спину. Его руки скользили по её телу — по талии, по бёдрам, по внутренней стороне бедра, заставляя её дрожать от каждого прикосновения. Он изучал её, запоминал каждую линию, каждую родинку, каждый изгиб. — Ты такая нежная, — шептал он, целуя её живот, спускаясь всё ниже. — Такая сладкая. Она потянулась к нему, начала расстёгивать его рубашку, пуговица за пуговицей, сгорая от нетерпения. Он помог, скинул её одним движением, потом избавился от брюк. Теперь они лежали оба почти обнажённые, разделённые только тонким кружевом, которое уже насквозь пропиталось её желанием. — Я хочу видеть тебя всю, — сказал он, и в его глазах горела такая страсть, что у неё перехватило дыхание. — Тогда сними, — ответила она, глядя прямо в его расширенные зрачки. Он медленно, смакуя каждое движение, стянул с неё трусики. Она осталась полностью обнажённой перед ним — раскрытая, уязвимая, прекрасная в своей наготе. — Совершенство, — выдохнул он, окидывая её взглядом, полным такого восхищения, что она почувствовала, как слёзы подступают к глазам. — Ты совершенство. Она притянула его к себе, и они слились в поцелуе — глубоком, жадном, обещающем всё. Когда он вошёл в неё, она застонала от лёгкой боли и огромного, распирающего удовольствия. Он замер, давая ей привыкнуть, чувствуя, как она сжимается вокруг него, целуя её лицо, шею, губы, шепча бессвязные слова нежности. — Ты как? — прошептал он, заглядывая в глаза. — Хорошо, — выдохнула она, чувствуя, как тело начинает двигаться в унисон с ним. — Очень хорошо. Он начал двигаться. Медленно, плавно, нежно, боясь сделать больно, но каждое движение отзывалось в ней взрывом удовольствия. Она обвила его ногами, прижимая ближе, глубже, желая чувствовать его всего. Их дыхание слилось, тела двигались в унисон, становясь единым целым. — Я люблю тебя, — шептал он ритмично, в такт движениям. — Моя девочка. Моя принцесса. Моя. — Я тоже, — отвечала она, задыхаясь. — Люблю. Они кончили вместе, выкрикивая имена друг друга, сотрясаясь в сладкой судороге, которая, казалась, длилась вечность. Потом лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота, не в силах пошевелиться. Его сердце бешено колотилось под её щекой. — Это было... — начала она, не находя слов. — Невероятно, — закончил он, целуя её в макушку. — И это только начало. Он повернулся к ней, поцеловал в губы — мягко, благодарно. — Я не насытился, — признался он с лёгкой усмешкой. — Я тоже, — улыбнулась она, чувствуя, как внутри снова разгорается огонь. И они начали снова. Второй раз был более страстным, более диким. Он уже не сдерживался, брал её жадно, сильно, и она отвечала тем же, царапая его спину, кусая плечи, выгибаясь под ним, требуя больше. Он перевернул её на живот, вошёл сзади, и она закричала от остроты ощущений. Его руки сжимали её бёдра, грудь, он целовал её позвоночник, шептал что-то бессвязное, и они снова взлетели вместе. Третий раз — медленный, тягучий, когда они уже выбились из сил, но не могли оторваться друг от друга. Она села сверху, двигаясь плавно, глядя в его глаза, и он смотрел на неё с таким обожанием, что у неё сжималось сердце. Его руки гладили её бёдра, талию, грудь, он приподнимался, чтобы поцеловать её, и это было бесконечно нежно. Под утро, когда за окнами начало сереть, когда свечи почти догорели, а снег за окном всё падал и падал, они наконец затихли, переплетённые, уставшие, счастливые до изнеможения. — Я не могу поверить, что ты моя, — прошептал он, гладя её по волосам, разбирая спутавшиеся пряди. — Я твоя, — ответила она, чувствуя, как веки тяжелеют. — И ты мой. — Твой, — согласился он. — Весь. Навсегда. Она улыбнулась и закрыла глаза. Он поцеловал её в висок. — Спи, моя хорошая. Она уснула почти мгновенно, уткнувшись носом ему в шею, вдыхая его запах, смешанный с запахом их близости, и чувствуя себя в полной безопасности. Проснулась она оттого, что он гладил её по спине. Солнце уже заливало комнату, за окном искрился снег, отражаясь в стёклах. Она лежала на нём, щекой на его груди, и чувствовала, как ровно и сильно бьётся его сердце. Его пальцы медленно выводили круги на её коже, от лопаток до поясницы, и это было так приятно, что не хотелось открывать глаза. — Доброе утро, соня, — услышала она его голос — хриплый, ласковый. — Ммм, — промычала она, прижимаясь теснее. — Ты как? — Идеально. — Я тоже. Она приподнялась, опираясь на локти, посмотрела на него. Под глазами — тени от бессонной ночи, но серые глаза сияли таким счастьем, что у неё защемило в груди. Его плечи и шея были покрыты следами её страсти — царапины, засосы, укусы. Она провела пальцем по одному из них. — Я тебя поранила, — прошептала она виновато. — Это лучшие раны в моей жизни, — улыбнулся он, перехватывая её руку и целуя пальцы. — Ты невероятный, — сказала она. — Это ты невероятная, — возразил он. — Я вчера понял, что не представляю жизни без тебя. Ни дня. Ни часа. — И не надо представлять. Я здесь. Он притянул её для поцелуя — долгого, утреннего, нежного. — Знаешь, — сказал он, когда они оторвались друг от друга, — я думал, что после первой ночи станет спокойнее. Что желание утихнет. А мне хочется тебя ещё больше. Постоянно. — Мне тоже, — призналась она, чувствуя, как от его слов внутри снова разгорается тепло. — Это нормально? — Надеюсь, что да. Потому что я планирую хотеть тебя всегда. Каждую минуту. Она засмеялась, уткнувшись ему в грудь. — Тогда вперёд? — Вперёд. И они снова занялись любовью, теперь уже утром, медленно, смакуя каждое движение, каждое прикосновение, глядя друг другу в глаза и не веря своему счастью. Следующие недели пролетели как один долгий, сладкий сон. Они почти не вылезали из постели. Точнее, они вылезали — чтобы поесть, чтобы принять душ (вместе, конечно, и душ редко заканчивался просто мытьём), чтобы ответить на звонки, но стоило им оказаться рядом — и их снова тянуло друг к другу с неодолимой силой. Драко оказался ненасытным. Он мог разбудить её среди ночи поцелуями, и она, ещё не проснувшись до конца, уже отвечала, прижимаясь к нему. Он мог прижать её к стене в коридоре, когда она шла на кухню, и взять прямо там, жадно, торопливо, и это было безумно горячо. Она отвечала ему тем же: научилась дразнить его, проводить рукой по его паху под столом во время завтрака, и тогда он рычал, хватал её в охапку и уносил в спальню. Их тела изучили друг друга досконально. Он знал, как довести её до исступления одним прикосновением языка к шее, одним движением пальца. Она знала, от каких его стонов у неё подкашиваются колени. Они экспериментировали, пробовали новое, и каждое открытие становилось маленьким праздником. Его спина была исполосована её царапинами, плечи искусаны. Она любила оставлять на нём следы, метить его как своего. Он отвечал тем же: засосы на её шее, груди, внутренней стороне бёдер приходилось прятать под одеждой, и Пэнси, увидев их однажды, только закатила глаза и усмехнулась. — Ну вы даёте, — сказала она, разглядывая тёмные пятна на ключице Гермионы. — Драк, ты как зверь. — Это она зверь, — парировал Драко, довольно улыбаясь. — Я просто жертва. — Жертва он, — фыркнула Гермиона, но покраснела. Их страсть не угасала, а только разгоралась с каждым днём. Они могли поссориться из-за ерунды (он не закрыл тюбик с зубной пастой, она оставила книги на его столе), но ссора заканчивалась бурным примирением, и они снова падали в постель, забывая обо всём. Но жизнь не ограничивалась спальней. Пэнси звонила каждый день. Иногда по нескольку раз. — Ну как вы там? — спрашивала она с хитрой интонацией. — Ещё живы? Драк тебя не заездил? — Пэнси! — возмущалась Гермиона. — Ладно-ладно, молчу. Но если что — я всегда на связи. И помни: после хорошего секса надо пить воду и есть шоколад. Я тебе завтра привезу. И привозила. Они сидели на кухне, пили чай, ели шоколад, и Пэнси рассказывала всё, что знала о жизни, о мужчинах, о том, как быть счастливой. — Ты должна заботиться о себе, — говорила она. — Не только о нём. Ты красивая женщина, Гермиона. Носи красивое бельё, ухаживай за кожей, балуй себя. Он будет в восторге. И Гермиона училась. Вместе с Пэнси они ходили по магазинам, выбирали духи, кремы, бельё. Пэнси научила её пользоваться тенями так, чтобы глаза сияли, подбирать одежду, подчёркивающую достоинства. Гермиона открывала в себе новую женщину — уверенную, сексуальную, желанную. — Ты стала другой, — заметил Драко однажды, глядя, как она выходит из ванной в новом шёлковом пеньюаре. — Ещё красивее. — Это Пэнси меня учит, — улыбнулась она. — Пэнси — молодец, — одобрил он. — Но главное — это ты. Твоя уверенность. Твой блеск в глазах. Он подошёл, обнял её, поцеловал в висок. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Всё больше с каждым днём. По выходным они часто собирались все вместе. Квартира Драко превратилась в место постоянных посиделок. Пэнси приходила с вином и сплетнями, Блейз — с пиццей и неизменными подколами, Тео — с книгами и своим молчаливым, но тёплым присутствием. — Ну что, голубки, — объявил Блейз в один из вечеров, развалившись в кресле, — я слышал, у вас тут прямо медовый месяц продолжается? Драк, ты даже на работе перестал появляться. — Я работаю из дома, — парировал Драко. — Работает он, — фыркнула Пэнси. — Я ему звоню, а он сбрасывает. Занят он. — Пэнси! — предостерегающе сказал Драко. — А что? Я правду говорю. Гермиона, ты его совсем охмурила. Гермиона покраснела, но Блейз уже заливался смехом. — Смотрите, она краснеет! Грейнджер, ты же у нас героиня войны, а смущаешься как школьница. — Заткнись, Забини, — бросил Драко, но без злости. — А я вот что думаю, — продолжил Блейз, игнорируя его. — Надо отметить ваш переезд и всё такое. Устроить вечеринку. У Пэнси на крыше. — Отличная идея! — подхватила Пэнси. — Шампанское, музыка, вид на город. Гермиона, ты как? — Я... не знаю, — замялась та. — А вдруг я всё испорчу? — Ты ничего не испортишь, — твёрдо сказал Тео, впервые подавая голос. — Ты теперь одна из нас. Гермиона посмотрела на Драко. Он улыбнулся ей. — Они правы. Пора. И вечеринка состоялась. Крыша пентхауса Пэнси была превращена в зимнюю сказку: гирлянды, тёплые пледы, жаровни с глинтвейном. Снег падал крупными хлопьями, но под навесами было тепло. Играла тихая музыка. Собрались только свои: Пэнси, Блейз, Тео и ещё пара их общих друзей, которых Гермиона уже знала. Она стояла у перил, глядя на заснеженный Лондон, и чувствовала себя почти нереально счастливой. Драко подошёл сзади, обнял, прижал к себе. — Нравится? — спросил он, целуя её в висок. — Очень, — ответила она. — Спасибо тебе. За всё. — Это не я, это Пэнси. — Но ты привёл меня к ним. Он поцеловал её в губы — долго, нежно, не стесняясь никого. — О, опять! — раздался голос Блейза. — Драк, ты бы хоть поел сначала, что ли. А то скоро с голоду умрёшь. — Завидуй молча, — отозвался Драко, не разрывая поцелуя. — Я не завидую, я восхищаюсь вашей неугомонностью, — парировал Блейз. — Грейнджер, ты как его терпишь? — С трудом, — усмехнулась она, поворачиваясь к нему. — Но стараюсь. Все рассмеялись. Гермиона поймала взгляд Пэнси — та смотрела на неё с такой теплотой, что у неё защипало в глазах. Они стали семьёй. Настоящей, странной, шумной семьёй, которую она обрела. Дни летели, наполненные страстью, нежностью, заботой и смехом. Гермиона просыпалась каждое утро в объятиях Драко, и это было лучшим началом дня. Они завтракали вместе, он уходил в свой кабинет работать, она читала или занималась домашними делами, но каждые полчаса кто-нибудь из них находил повод зайти к другому — поцеловать, обнять, просто прикоснуться. Вечерами они часто встречались с друзьями. Ходили в кино, в рестораны, просто гуляли по заснеженному Лондону. Пэнси и Гермиона стали неразлучны: они болтали по телефону часами, встречались на ланчи, ходили по магазинам. Пэнси учила её всему, что знала сама: как правильно выбирать вино, как флиртовать с мужем (даже если он уже твой), как делать массаж, чтобы он таял. — Ты должна иногда дразнить его, — говорила Пэнси. — Не давать сразу всего. Пусть побегает. — Он и так бегает, — смеялась Гермиона. — Ну, значит, бегает с удовольствием. Блейз и Тео тоже стали частью её жизни. Блейз постоянно подкалывал её, но делал это так тепло, что она не обижалась. Тео молчал, но его присутствие было уютным, как старый плед. Они принимали её безоговорочно, как родную. Однажды вечером, когда они сидели у камина в их квартире, обнявшись и глядя на огонь, Гермиона вдруг сказала: — Знаешь, я так счастлива. Мне даже страшно. — Почему страшно? — спросил Драко, гладя её по волосам. — Вдруг это сон? Вдруг я проснусь, и ничего этого нет? — Не проснёшься, — он поцеловал её в макушку. — Это реальность. Наша реальность. И она будет длиться вечно. — Обещаешь? — Обещаю. Она повернулась к нему, посмотрела в его глаза, в которых отражался огонь камина, и поняла, что верит. Верит каждому слову. — Я люблю тебя, Драко, — прошептала она. — Я люблю тебя, Гермиона, — ответил он. — Больше жизни. Их губы встретились в поцелуе, который обещал новую ночь, полную страсти и нежности. За окном падал снег, укрывая Лондон белым покрывалом. А они были вдвоём — и это было главным.