ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Апрель только начинался, но воздух уже был напоен той особенной весенней свежестью, когда даже в каменных джунглях Лондона чувствуется дыхание обновления. Гермиона проснулась задолго до рассвета — в половине шестого, когда за окнами ещё висела густая синева, а редкие фонари на набережной разгоняли предутренний сумрак. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться и спугнуть это удивительное, почти нереальное состояние — смесь щемящего волнения, сладкого предвкушения и абсолютной, непоколебимой уверенности, что сегодняшний день изменит всё. Квартира казалась пустой и чужой без него. Драко, следуя древней традиции, которую чтили даже в самых прогрессивных магических семьях, уехал вчера вечером в отель, чтобы не видеть невесту до церемонии. Она понимала необходимость этого ритуала, но всё равно чувствовала странную пустоту в груди, когда поворачивалась на его сторону кровати и находила лишь остывшую простыню. Его запах ещё держался на подушке — терпкий, свежий, с нотками древесной смолы и морозного воздуха, тот самый, который стал для неё синонимом дома, безопасности, любви. Она прижалась лицом к его подушке, глубоко вдохнула, позволяя этому аромату заполнить лёгкие, и улыбнулась в предрассветном полумраке. Мысли текли медленно, лениво, перебирая события последних недель, как драгоценные камни в шкатулке. Примерка платья с Пэнси и Нарциссой в маленьком ателье на окраине магического Парижа — та ещё вышла эпопея. Пэнси, с её безупречным вкусом и полным отсутствием такта, браковала один фасон за другим, пока пожилая портниха, потомственная французская ведьма, только закатывала глаза и молча предлагала новые варианты. Нарцисса, элегантная и сдержанная, сидела в кресле с чашкой чая и изредка вставляла короткие, но точные замечания, которые мгновенно меняли всё восприятие наряда. А она сама, Гермиона, стояла в кружевах и шёлке перед огромным трюмо и не верила, что эта сияющая, счастливая женщина в отражении — она. Та самая, которая около года назад не могла заставить себя встать с дивана, которая смотрела в стену пустыми глазами и ждала смерти как избавления. Она перевернулась на спину, глядя в высокий потолок. За окном начинало светать — медленно, неохотно, серые сумерки постепенно вытеснялись розоватым, тёплым сиянием. Сегодня будет солнце. Она почему-то знала это наверняка. Словно сама природа решила благословить их союз. — Смотри, мама, — прошептала она в тишину, обращаясь к кому-то незримому, кто, она верила, сейчас рядом. — Сегодня я выхожу замуж. За самого лучшего. За того, кто вытащил меня из тьмы. Ты бы видела его... Ты бы гордилась мной. Глаза защипало, но она смахнула слезинку и решительно поднялась. Хватит лежать. Сегодня слишком важный день, чтобы тратить его на сантименты. Душ смыл остатки сна и придал сил. Она стояла под горячими струями дольше обычного, позволяя воде массировать плечи, шею, спину. Мысли о нём не отпускали ни на минуту. Интересно, как он сейчас? Тоже не спит? Тоже смотрит в потолок и считает минуты до встречи? Наверняка. Она знала его слишком хорошо, чтобы сомневаться. Когда она вышла из ванной, закутанная в пушистый халат, в прихожей уже звенели голоса. Пэнси. И не одна. Гермиона улыбнулась, выходя в гостиную. Пэнси Паркинсон ворвалась в её жизнь чуть меньше полугода назад, но сейчас казалось, что они знают друг друга всю жизнь. Высокая, статная, с идеальной осанкой и острыми, как бритва, скулами, она могла выглядеть надменной и неприступной, но для своих — для тех немногих, кого она впускала в свой круг — становилась самой преданной, самой заботливой, самой шумной подругой на свете. Сейчас на ней было ярко-красное пальто, распахнутое несмотря на прохладное утро, и в руках она держала огромную коробку, перевязанную атласной лентой, и бутылку шампанского. — Проснулась, соня! — воскликнула она, едва увидев Гермиону. — А я уж думала, придется выламывать дверь. Драко просил присмотреть за тобой, но я и сама бы примчалась. Как ты? Волнуешься? Готова? — Волнуюсь, — призналась Гермиона, принимая коробку и чмокая подругу в щёку. — И счастлива. Очень. — Так и должно быть, — Пэнси уже хозяйничала на кухне, открывая шампанское. — Давай, по глоточку, для храбрости. А то у тебя руки дрожат, я вижу. Шампанское заискрилось в бокалах, заиграло пузырьками на языке. Пэнси болтала без умолку, рассказывая последние сплетни из магического Лондона, пересыпая их солёными шутками и язвительными комментариями в адрес общих знакомых. Гермиона слушала вполуха, наслаждаясь её присутствием, её шумной энергией, которая заполняла пустоту и отвлекала от нервов. В коробке оказался подарок — невесомый шёлковый халат кремового цвета с комплектом нижнего белья того же цвета, расшитые мелкими жемчужинами. Пэнси подмигнула: — Для первой брачной ночи. Чтобы Драко окончательно с катушек слетел. Гермиона покраснела, но подарок приняла с благодарностью. — Спасибо, Пэнс. За всё. Что ты есть. Пэнси вдруг стала серьёзной. Подошла, обняла её крепко-крепко. — Запомни каждую секунду сегодняшнего дня, слышишь? — сказала она тихо, и в её голосе не было привычной иронии. — Это только ваш день. Никого не слушай, ни на кого не отвлекайся. Смотри только на него. И будь счастлива. Ты это заслужила. — Я знаю, — прошептала Гермиона, чувствуя, как к горлу снова подступает комок. — Спасибо. После ухода Пэнси приехала команда стилистов — Нарцисса не поскупилась, наняв лучших в магическом мире. Визажист с длинными, как у эльфа, пальцами колдовал над её лицом, превращая обычную кожу в сияющий фарфор. Парикмахер укладывал волосы крупными локонами, вплетая в них крошечные жемчужины, которые переливались в утреннем свете. Гермиона сидела перед зеркалом, смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Когда пришло время надевать платье, в комнате воцарилась тишина. Даже Пэнси, которая вернулась помочь с последними приготовлениями, замерла на пороге. Платье было простым и одновременно безупречным. Струящийся шёлк цвета слоновой кости мягко облегал фигуру, подчёркивая тонкую талию и плавный изгиб бёдер. Открытые плечи, изящные бретельки, тончайшее кружево на лифе, которое переходило в невесомую юбку, ниспадающую до самого пола мягкими, струящимися волнами. Она чувствовала себя невесомой, почти призрачной, сотканной из света и счастья. Волосы рассыпались по плечам крупными локонами, в которых искрились жемчужины. Макияж — лёгкий, почти незаметный, только подчёркнуты глаза, которые теперь сияли таким глубоким, тёплым светом, что казались двумя драгоценными камнями. Серьги с жемчугом — подарок Драко на помолвку — покачивались в ушах. На пальце левой руки, рядом с помолвочным кольцом с рубином, пока не хватало обручального, но это ненадолго. — Ты богиня, — выдохнула Пэнси, и у неё на глазах действительно блестели слёзы. — Я серьёзно. Если Драк сегодня не расплачется, я в нём разочаруюсь навсегда. Гермиона улыбнулась своему отражению. Из зеркала на неё смотрела женщина, которую она с трудом узнавала. Счастливая. Любимая. Готовая начать новую жизнь. Малфой-мэнор встречал гостей не холодной величественностью, как обычно, а тёплым, почти домашним уютом. Оранжерея, которую Нарцисса выбрала для церемонии, утопала в цветах. Белые пионы, розы, лилии — тысячи нежных бутонов, которые, казалось, впитали в себя весь весенний свет, струящийся сквозь стеклянную крышу. Солнце лилось сверху золотистыми потоками, заливая пространство медовым, тёплым сиянием. В воздухе витал тонкий, едва уловимый аромат цветов и зелени. Вдоль центрального прохода, усыпанного лепестками белых роз, стояли немногочисленные гости. Пэнси, Блейз и Тео, одетые с иголочки, сдерживали эмоции кто как мог. Нарцисса, в элегантном платье цвета лаванды, стояла у алтаря, сжимая в руках носовой платок и не сводя глаз со входа. Живая музыка — струнный квартет играл что-то тихое, пронзительное, что-то из Вивальди, кажется — наполняла пространство неземной гармонией. Гермиона стояла перед дверьми, ведущими в зал. Сердце колотилось где-то в горле, ладони чуть взмокли, но внутри была абсолютная, звенящая тишина. Она чувствовала себя странно спокойной, словно всё происходящее было не сном, а единственно возможной реальностью. Двери распахнулись. Она увидела его. Драко стоял у алтаря, залитый солнечным светом. Идеально сидящий чёрный костюм подчёркивал ширину плеч и стройность фигуры. Белая роза в петлице — единственное яркое пятно. Он повернулся на звук открывающихся дверей — и замер. Время остановилось. Она видела, как меняется его лицо. Исчезает привычная маска аристократического спокойствия, надменности, отстранённости. Остаётся только он — уязвимый, потрясённый, любящий до глубины души. Его серые глаза, обычно холодные и насмешливые, наполнились такой нежностью, такой благоговейной радостью, что у неё перехватило дыхание. И в них блестели слёзы. Он не пытался их скрыть. Она пошла к нему. Каждый шаг давался с трудом — ноги будто налились свинцом, но она шла, не отрывая от него взгляда. Воспоминания вспышками проносились перед глазами: их первая встреча в том круглосуточном магазине, где она, больная и сломленная, нагрубила ему; его руки, кормящие её с ложки, когда она не могла держать вилку; холод кладбища и его тепло, когда она рыдала на могиле родителей; первый поцелуй на заснеженной крыше; Париж, Эйфелева башня, его слова «Выходи за меня». И вот она здесь. Идёт к нему, чтобы стать его женой. Она подошла. Он протянул руку, и её пальцы утонули в его ладони — тёплой, сухой, надёжной. Он сжал их, и это пожатие сказало больше любых слов. — Привет, миссис Малфой, — прошептал он одними губами, и голос его сорвался, сел. — Привет, мистер Малфой, — ответила она, и слёзы счастья потекли по её щекам, оставляя влажные дорожки на идеальном макияже. Церемониймейстер — пожилой волшебник с добрыми глазами — говорил что-то о любви, о верности, о вечных ценностях. Они его не слышали. Они смотрели друг на друга, и весь мир для них перестал существовать. Остались только его глаза, его дыхание, его рука, сжимающая её пальцы. — Драко, твоя клятва, — мягко напомнил церемониймейстер. Он сделал глубокий вдох, словно собираясь с силами. Его взгляд не отрывался от неё. Когда он заговорил, голос его звучал низко, проникновенно, и каждое слово падало в тишину, как драгоценный камень. — Гермиона... моя девочка, моя принцесса, — начал он, и его голос дрогнул. — Я никогда не верил в свет. Я вырос в тени, во лжи, в холоде огромного пустого дома, где любовь считали слабостью, а нежность — пороком. Я думал, что любовь — это выдумка для слабаков, иллюзия, которую умные люди используют для достижения своих целей. А потом появилась ты. Он сделал паузу, сглотнул, и она видела, как дрожит его кадык. — Ты ворвалась в мою жизнь, когда я меньше всего этого ждал. Ворвалась не как героиня, не как победительница, а как сломленная, потерянная девочка, в которой, однако, горел такой сильный огонь, что он растопил лёд в моём сердце. Лёд, о существовании которого я даже не подозревал. Ты позволила мне быть твоим спасителем, но на самом деле это ты спасла меня. Ты дала мне дом. Ты дала мне семью. Ты дала мне смысл просыпаться каждое утро. Слёзы текли по его лицу, и он не вытирал их. Она сжимала его руки, чувствуя, как дрожь пробегает по её собственному телу. — Я клянусь перед всеми, кто здесь есть, — продолжал он, и его голос набирал силу, — перед твоими родителями, которые сейчас, я верю, смотрят на нас, и перед самим собой — я посвящу каждую секунду своей жизни тому, чтобы ты была счастлива. Чтобы ты никогда больше не знала холода и одиночества. Чтобы ты всегда улыбалась. Ты — моя королева. Моя жизнь. Моя любовь. Навсегда. Он замолчал, тяжело дыша. В зале стояла абсолютная тишина. Даже музыканты замерли с инструментами в руках. Гермиона смотрела на него сквозь пелену слёз и чувствовала, что её сердце сейчас разорвётся от переполняющих его чувств. Она сжала его руки сильнее и начала говорить, глотая слёзы, но стараясь, чтобы каждое слово звучало чётко и ясно. — Драко... Мой дракон, — голос её прерывался, но она продолжала, глядя прямо в его заплаканные глаза. — Ты появился, когда я уже не хотела жить. Ты вытащил меня из ямы, из тьмы, из отчаяния, в которое меня столкнули те, кого я считала близкими. Ты кормил меня с ложки, ты убирал мой дом, который превратился в свинарник, ты заставил меня пойти на кладбище, хотя я кричала и била тебя. Ты показал мне, что такое настоящая любовь — не на словах, а на деле. Каждым своим поступком. Она перевела дыхание, чувствуя, как слёзы заливают лицо, но ей было всё равно. — Ты научил меня доверять снова. Ты научил меня смеяться. Ты дал мне крылья. Рядом с тобой я стала собой — настоящей, сильной, счастливой. Я клянусь быть твоим тылом, твоим домом, твоей семьёй. Я клянусь любить тебя так сильно, чтобы ты забыл все те долгие годы, когда был одинок. Я клянусь, что каждый день нашей жизни будет наполнен теплом. Ты — мой герой. Моя защита. Моя любовь. Навсегда. Она замолчала, тяжело дыша. Тишина в зале стала абсолютной. Казалось, даже цветы перестали колыхаться. Церемониймейтер, у которого тоже блестели глаза, торжественно произнёс: — Кольца. Блейз, выполнявший роль шафера, шагнул вперёд и протянул маленькую бархатную подушечку. На ней лежали два простых платиновых ободка. Драко взял один, взял её руку, и надел кольцо ей на палец. Оно село идеально. — Этим кольцом я сочетаюсь с тобой, — прошептал он, глядя в глаза. Она взяла второе кольцо и надела ему на палец. Её руки дрожали, но она справилась. — Этим кольцом я сочетаюсь с тобой. — Объявляю вас мужем и женой, — голос церемониймейстера прозвучал торжественно и радостно. — Можете поцеловать невесту. Драко шагнул к ней, взял её лицо в ладони — осторожно, бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора — и поцеловал. Долго, нежно, благоговейно. В этом поцелуе было всё: и благодарность, и страсть, и обещание вечности. Она обвила его шею руками и отвечала, не стесняясь слёз, не стесняясь гостей, не стесняясь ничего. Когда они оторвались друг от друга, в зале раздались аплодисменты. Пэнси рыдала в три ручья, уткнувшись в плечо Блейза, который сам с трудом сдерживал эмоции. Тео, обычно невозмутимый, улыбался так широко, как никогда. А Нарцисса... Нарцисса стояла, прижимая платок к губам, и по её щекам тоже текли слёзы — редкие, драгоценные слёзы счастья за сына. Драко прижал Гермиону к себе, шепнул ей на ухо: — Миссис Малфой. Как же это красиво звучит. — Мистер Малфой, — ответила она, чувствуя, как его сердце бешено колотится у её щеки. — Я так люблю тебя. Словами не передать. — И не надо, — он поцеловал её в висок. — Я чувствую. После церемонии был небольшой ужин в малой столовой Мэнора. Только свои — Нарцисса, Пэнси, Блейз, Тео. Стол ломился от изысканных блюд, хрусталь и серебро сверкали в свете свечей. Говорили тосты, смеялись, вспоминали забавные случаи. Пэнси, быстро захмелев, рассказывала историю о том, как Драко в детстве боялся пауков, и он мрачнел, но не перебивал. Блейз травил байки о своих бесконечных романах. Тео, как всегда, молчал, но его присутствие было тёплым и уютным. Нарцисса, сидевшая во главе стола, наблюдала за этой сценой с тихой, спокойной радостью. Когда подали десерт, она встала, подняла бокал и жестом попросила тишины. — За моих детей, — сказала она, и голос её дрогнул, но она справилась с волнением. — За то, чтобы ваш дом всегда был полон счастья, смеха и любви. За то, чтобы вы берегли друг друга. Я так долго ждала этого дня, Драко. Ты даже не представляешь, как долго. И теперь, глядя на вас, я спокойна за твоё будущее. Вы созданы друг для друга. Она подошла к Гермионе, достала из кармана маленькую бархатную коробочку и протянула ей. — Это тебе, дочка. Гермиона открыла коробочку. Внутри, на тёмно-синем бархате, лежала брошь — старинная, изящная, с крупным сапфиром в обрамлении россыпи мелких бриллиантов. Тончайшая филигрань, благородный блеск драгоценных камней. — Это фамильная брошь, — пояснила Нарцисса. — Её носила моя мать, а до неё — её мать. Три поколения женщин нашего рода. Теперь она твоя. Ты часть нашей семьи, Гермиона. По-настоящему. У Гермионы снова потекли слёзы. Она встала, обняла Нарциссу крепко-крепко, чувствуя, как та гладит её по спине, как пахнет от неё дорогими духами и материнским теплом. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам за всё. За него. За то, что приняли меня. Я... у меня не было мамы почти год. А теперь... теперь вы есть. Нарцисса отстранилась, посмотрела ей в глаза и улыбнулась — той редкой, тёплой улыбкой, которую видели только самые близкие. — Теперь я есть, дочка. Всегда. Они вернулись в свою квартиру поздно вечером. Лондон сиял огнями за панорамными окнами — тысячи огней, рассыпанных по ночному городу, мерцали и переливались, отражаясь в тёмной глади Темзы. В гостиной горел камин, который Милли зажгла по просьбе хозяина, и в комнате было тепло и уютно. Драко взял её на руки прямо на пороге. Она взвизгнула от неожиданности, обвила его шею руками и прижалась к нему. — Миссис Малфой, — прошептал он, неся её через гостиную в спальню. — Моя жена. Моя законная жена. — Твоя, — ответила она, касаясь губами его шеи, чувствуя, как бьётся под кожей пульс. — И твое сердце. Он опустил её на кровать — огромную, застеленную свежим бельём, пахнущим лавандой. Навис сверху, опираясь на локти, и долго, бесконечно долго смотрел на неё. Свет камина проникал в спальню сквозь приоткрытую дверь, отбрасывая на её лицо тёплые, танцующие блики. Он смотрел так, словно пытался запомнить каждую чёрточку, каждую ресничку, каждую родинку. — Ты невероятна, — выдохнул он. — Самая красивая женщина в мире. — Ты говорил это уже тысячу раз. — И буду говорить каждый день до самой смерти. Он начал раздевать её медленно, благоговейно. Его пальцы коснулись застёжки платья, и оно мягко соскользнуло с плеч, обнажая кружево белья, подаренного Пэнси. Он замер, глядя на неё. — Это... — голос его сорвался. — Пэнси подарила, — улыбнулась она. — Тебе нравится? Вместо ответа он склонился и поцеловал её в ключицу. Потом чуть ниже. Ещё ниже. Его губы находили самые чувствительные места, которые он уже знал наизусть. Шея, ложбинка между грудей, плечи, внутренняя сторона запястья. Она таяла под его поцелуями, выгибалась навстречу, пальцы зарывались в его волосы, ероша идеальную укладку. Она расстегнула его рубашку, провела ладонями по груди, по татуировкам, покрывающим плечи и предплечья. Чёрный дракон обвивал его руку, и она провела языком по его спине, заставляя его вздрагивать и рычать. — Ты дразнишь меня, миссис Малфой. — Я люблю тебя, мистер Малфой. Когда они, наконец, слились воедино, это был не просто секс. Это было таинство. Медленные, глубокие движения, взгляды глаза в глаза, тихие стоны, переходящие в шёпот имён друг друга. Она чувствовала его каждой клеточкой, каждым нервом. Он двигался в ней, и мир за пределами этой спальни перестал существовать. Был только он, только она, только их дыхание, сливающееся в унисон, только жар их тел и нежность, разливающаяся по венам. Оргазм накатил волной — долгой, тягучей, бесконечной. Она выгнулась дугой, впиваясь ногтями в его плечи, и закричала его имя. Он кончил почти сразу за ней, с глухим рыком уткнувшись в её шею, содрогаясь всем телом. Они лежали, переплетённые, мокрые от пота, не в силах пошевелиться. Его сердце бешено колотилось под её щекой. Она слушала этот стук и чувствовала себя в полной, абсолютной безопасности. — Это был лучший день в моей жизни, — прошептала она. — Это был первый день нашей жизни, — поправил он, целуя её в макушку. — А лучшие ещё впереди. Она заснула в его объятиях почти мгновенно, утомлённая эмоциями и страстью. Последнее, что она почувствовала перед тем, как провалиться в сон — его губы, коснувшиеся её виска, и тихий шёпот: — Сладких снов, моя принцесса. Моя жена. Моя жизнь. Проснулась она от того, что самолёт шёл на посадку. Где-то внизу, за толщей облаков, уже угадывалась земля. Она открыла глаза — и первое, что увидела, было его лицо в нескольких сантиметрах от её. Он не спал. Он смотрел на неё. — Доброе утро, миссис Малфой, — прошептал он, касаясь губами её лба. — Доброе, — улыбнулась она, потягиваясь и чувствуя приятную ломоту во всём теле. — Мы уже прилетели? — Почти. Смотри. Он помог ей сесть, откинул шторку иллюминатора. Внизу, в утренней дымке, проплывала Венеция. Город на воде поднимался из лагуны, золотой и розовый в лучах восходящего солнца. Купола соборов, колокольни, крыши домов — всё это сияло, переливалось, отражалось в бесчисленных каналах. — Боже, как красиво, — выдохнула она, прижимаясь лицом к стеклу. — Красивее, чем ты? — усмехнулся он, и она ткнула его локтем в бок, но внутри всё пело от счастья. Их встречал частный катер — белоснежный, с кожаными сиденьями и запасом шампанского в холодильнике. Они неслись по Гранд-каналу, ветер трепал волосы, брызги воды долетали до лица. Венеция проплывала мимо — дворцы, мосты, гондолы с влюблёнными парочками. Всё это казалось сном, декорацией к их огромной любви. Отель оказался старинным палаццо на самом берегу канала. Номер на последнем этаже — огромный, роскошный, с видом на воду. Кровать с балдахином, мраморная ванна, терраса, увитая плющом. Они едва занесли вещи, как он прижал её к стене прямо у входа. — Только приехали, — засмеялась она, но руки уже обвивали его шею. — Я ждал всю дорогу, — прорычал он, впиваясь в её губы. — Три часа в самолёте, и ты была рядом, спала у меня на плече, такая тёплая, такая родная, а я не мог тебя тронуть. — А кто тебе мешал? — Приличия, — он уже расстёгивал пуговицы на её лёгкой летней блузке. — Но здесь я им не подчиняюсь. Их первая близость в Венеции была быстрой, жадной, отчаянной. Он взял её прямо у окна, прижав лицом к прохладному стеклу. Внизу проплывали гондолы, туристы щёлкали фотоаппаратами, а она смотрела на их отражение в стекле — на себя, на него, на них двоих, слившихся воедино на фоне этого сказочного города. Это было невероятно возбуждающе. Они гуляли по Венеции, взявшись за руки. Заходили в узкие переулки, где не ступала нога туристов, пили кофе в маленьких кафе на площадях, ели мороженое, сидя на ступенях мостов. Он покупал ей маски на карнавале, и она дурачилась, надевая их и изображая таинственную незнакомку. Он целовал её прямо на мосту Риальто под одобрительные аплодисменты прохожих. Однажды они забрели на площадь Сан-Марко, когда там почти не было людей — ранним утром, пока город ещё спал. Голуби ворковали, солнце золотило мозаику собора, и воздух был прозрачным и чистым. Она кружилась посреди площади, раскинув руки, чувствуя себя героиней старого фильма. Он стоял и смотрел, и в его глазах было столько любви, что ей хотелось плакать от счастья. Вечерами они ужинали в маленьких ресторанчиках, где подавали лучшие в мире морепродукты. Пили вино, говорили ни о чём и обо всём. О будущем, о детях, о том, как назовут своего первенца. — Если будет мальчик, — сказал он однажды, — назовём Скорпиусом. — О боже, нет! — она рассмеялась так громко, что на них обернулись. — Только не Скорпиус! Бедный ребёнок. — А что? Достойное древнее имя. — Пусть древнее имя остаётся для вашей фамильной портретной галереи, мистер Малфой. А сына мы назовём как-нибудь... нормально. По-человечески. — Например? — Например... Джеймс. В честь моего отца. Он задумался на минуту, потом кивнул. — Джеймс Малфой. Звучит. А дочку? — А дочку придумаешь ты сам. — Лили, — ответил он просто, глядя ей в глаза. — В честь твоей мамы. У неё на глазах выступили слёзы. Она потянулась через стол и поцеловала его. — Ты невероятный. — Знаю, — улыбнулся он. — Поэтому ты за меня и вышла. Из Венеции они полетели в Париж. Частный джет, арендованный на весь месяц, ждал их в аэропорту. В салоне было просторно и уютно — кожаные кресла, диван, столик с шампанским и фруктами. Стюардесса, хорошенькая блондинка, предложила напитки и удалилась в свою кабину, оставив их одних. Гермиона надела короткое шёлковое платье цвета слоновой кости, которое купила специально для перелёта — лёгкое, почти невесомое, с тонкими бретельками. Драко, в расслабленном льняном костуме, сидел напротив, пил шампанское и смотрел на неё с тем особенным, голодным блеском в глазах, который она уже научилась распознавать. — Иди сюда, — позвал он, похлопывая по дивану рядом с собой. Она пересела, прижалась к нему. Самолёт набирал высоту, за иллюминатором проплывали облака, а внизу, где-то далеко, сверкала лазурью гладь Средиземного моря. — Замёрзла? — спросил он, хотя в салоне было тепло. — Нет, — ответила она, но он уже гладил её бедро, задирая подол платья. — Драко, — выдохнула она, когда его пальцы коснулись голой кожи, — здесь же стюардесса... — Она не войдёт без стука, — прошептал он, целуя её в шею. — Я предупредил. Его пальцы скользнули выше, нашли её уже влажной. Она закусила губу, чтобы не застонать слишком громко. Он расстегнул брюки, приподнял её и усадил на себя сверху. — Тише, принцесса, — шепнул он, входя в неё. — Нас могут услышать. Она двигалась медленно, плавно, глядя ему в глаза. Самолёт слегка вибрировал, создавая дополнительную иллюзию движения. За окном — бескрайнее небо и облака, а здесь, в этом маленьком замкнутом пространстве, они занимались любовью, чувствуя себя единственными людьми во всём мире. Она кончила первой, содрогаясь и впиваясь ногтями в его плечи, заглушая крик поцелуем. Он последовал за ней, прижимая её к себе и содрогаясь всем телом. Они сидели, тяжело дыша, переплетённые, не в силах разомкнуться. — Миссис Малфой, вы невозможны, — выдохнул он. — Мистер Малфой, вы меня развращаете, — ответила она, и они снова слились в поцелуе. Париж встретил их майским теплом, цветущими каштанами и той особенной, пьянящей атмосферой, которая бывает только здесь. Они остановились в его квартире с видом на Эйфелеву башню — той самой, где она впервые осталась у него на ночь, где они признались друг другу в любви, где он сделал ей предложение. Всё здесь было наполнено воспоминаниями, но теперь к ним добавились новые — их медового месяца. Они гуляли по Елисейским полям, сидели в уличных кафе на Монмартре, поднимались на Эйфелеву башню и целовались на самом верху, глядя на раскинувшийся внизу город. Ходили в Лувр, и она, как ребёнок, бегала от картины к картине, а он снимал её на телефон, ловя каждый счастливый момент. Пэнси прилетела на пару дней — соскучилась, хотела лично убедиться, что подруга счастлива. Они встретились в маленьком ресторанчике на левом берегу, пили вино, болтали, смеялись. Пэнси рассказывала последние сплетни, жаловалась на Блейза, который опять влип в какую-то историю, и строила планы на лето. Гермиона слушала, улыбалась и чувствовала, как внутри разливается тепло. У неё есть подруга. Настоящая. — Хватит вам сидеть по углам, как старички! — заявила Пэнси на второй день. — Хватит вам прелюдиями заниматься, пора в люди! Сегодня идём в клуб. Я нашла одно место — просто бомба. Драко скривился, но нехотя согласился. Клуб оказался модным, душным и набитым до отказа красивыми людьми. Гремела музыка, мелькали разноцветные огни, воздух был пропитан запахом алкоголя и дорогих духов. Гермиона надела короткое чёрное платье, открывающее ноги, и туфли на шпильках. Волосы распустила, сделала яркий макияж — она чувствовала себя роковой женщиной. Они танцевали, пили шампанское. Пэнси быстро познакомилась с каким-то симпатичным французом и увлекла его на танцпол, оставив их вдвоём. Гермиона вышла в центр зала, закрыла глаза и отдалась музыке. Она любила танцевать — это было единственное, что она позволяла себе в далёкой юности, когда нужно было отвлечься от учёбы. Сейчас, в этом клубе, в этом городе, с этим мужчиной, она чувствовала себя свободной и счастливой. К ней подошёл парень. Красивый, самоуверенный, явно местный. Он что-то говорил ей на ухо, приглашая танцевать, его рука легла ей на талию. Она вежливо отказалась, но он не отставал. И в ту же секунду Драко возник рядом. Она даже не поняла, как он это сделал — просто материализовался из толпы. Холодный, как лёд, с побелевшими от ярости скулами. Он молча взял руку француза и сжал её так, что тот вскрикнул. — Ещё раз дотронешься до моей жены, — прошипел Драко сквозь зубы, — и я тебе её сломаю. Понял? Француз, испуганный его видом, ретировался. Драко схватил Гермиону за руку и потащил к выходу. На улице она вырвалась. — Ты что творишь?! — закричала она, и в голосе её звенела обида. — Он просто пригласил танцевать! — Я видел, куда он смотрел, — рявкнул Драко, и его глаза горели. — И видел, как ты на него смотрела! — Я на него не смотрела! — она задыхалась от гнева. — Я вообще танцевала с закрытыми глазами! Ты ведёшь себя как собственник! Как пещерный человек! — Я твой муж, — он подошёл ближе, и его голос вдруг дрогнул. В нём не было злости, была боль. — Имею право. — Имеешь право на доверие, — отрезала она. — А не на то, чтобы тащить меня, как вещь, и угрожать людям. Я не твоя собственность, Драко. Не смей так со мной обращаться. Она развернулась и пошла быстрым шагом в сторону дома. Туфли на шпильках цокали по мостовой, она почти бежала, чувствуя, как слёзы обиды застилают глаза. Он шёл за ней молча. Всю дорогу до квартиры молчал. Когда она вошла в лифт, он вошёл следом. Когда она вышла на своём этаже, он вышел за ней. Когда она хлопнула дверью спальни, он остался стоять в гостиной. Она сидела на краю кровати, сжавшись в комок. Слёзы текли по щекам, размазывая тушь. Было обидно. Было больно. И где-то глубоко внутри, под слоем обиды, было понимание, что он не со зла. Что он просто любит её слишком сильно. И боится потерять. Дверь приоткрылась. Он вошёл тихо, сел рядом на кровать. Протянул руку, коснулся её спины. Она дёрнулась, но не отстранилась. — Прости, — сказал он тихо. — Я перегнул. — Перегнул? — она повернулась к нему, и на её лице блестели слёзы. — Ты меня унизил, Драко. При всех. Ты вёл себя как... — Я знаю, — перебил он. — Знаю. Прости меня. Я... я испугался. — Чего? — она смотрела на него в упор. Он молчал долго, очень долго. Потом заговорил, и голос его звучал так, как она никогда не слышала — уязвимо, открыто, беззащитно. — Ты такая красивая. Все на тебя смотрят. А я... я не умею это делить. Я никогда никого не боялся потерять, потому что мне нечего было терять. А тебя боюсь. Каждую секунду. Каждую минуту, когда ты не рядом. Каждую секунду, когда кто-то смотрит на тебя. Я боюсь, что однажды ты поймёшь, что я недостоин тебя, и уйдёшь. Она смотрела на него. На этого сильного, властного, уверенного в себе мужчину, который сейчас сидел перед ней, как нашкодивший мальчишка, и признавался в своих самых глубоких страхах. И её сердце растаяло. — Дурак, — прошептала она, прижимаясь к нему. — Ты мой дурак. Я никуда не денусь. Я твоя жена. Я выбрала тебя. Помнишь? «Навсегда». Он обнял её, прижал к себе так крепко, что, казалось, хотел растворить в себе. — Прости, — шептал он в её волосы. — Прости меня, принцесса. Больше не повторится. Я постараюсь. — Постарайся, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — А сейчас... докажи мне, что я твоя. — С удовольствием, — выдохнул он. Их примирение вышло особенно страстным. Он целовал её так, будто хотел стереть все обиды, всю боль, все сомнения. Раздевал медленно, мучительно, лаская каждую клеточку. В этот раз он был особенно нежен — и особенно властен одновременно. Они занимались любовью всю ночь, снова и снова, засыпая только под утро, переплетённые, уставшие, но счастливые. Из Парижа они улетели на озеро Комо. Арендованная вилла, утопающая в зелени, с собственным выходом к воде, скрытая от посторонних глаз высокими кипарисами. Здесь они наконец-то остались совсем одни. Никаких клубов, никаких Пэнси, никаких посторонних — только они. Дни текли лениво и сладко. Утро начиналось с того, что он приносил завтрак в постель — круассаны, фрукты, свежевыжатый сок. Они ели, глядя на озеро, которое переливалось на солнце всеми оттенками синего и зелёного. А потом он кормил её клубникой, облизывал сладкий сок с её пальцев, и завтрак плавно перетекал в нечто большее. Они купались в озере нагишом под луной. Вода была тёплой, бархатистой, он прижимал её к себе, целовал плечи, а она запрокидывала голову, глядя на звёзды, и чувствовала себя абсолютно, бесконечно счастливой. Потом на берегу, на расстеленном пледе, он овладевал ею медленно, тягуче, глядя в глаза. Звуки ночи, всплески воды, её стоны, его хриплый шёпот — всё смешивалось в единую симфонию любви. Днём они загорали на террасе, читали книги, болтали ни о чём. Иногда он работал — не мог полностью оторваться от дел, просматривал документы, отвечал на письма. Она позировала ему, сидя в кресле у окна в одной его рубашке, расстёгнутой до самого низа. Он пытался смотреть в ноутбук, но постоянно отвлекался. Наконец, отбрасывал технику и подходил к ней. — Ты невыносима, — шептал он, усаживая её к себе на колени. — Я просто хочу, чтобы ты мной занимался, — улыбалась она, обвивая его шею руками. — Я только и делаю, что тобой занимаюсь, — он целовал её в ключицу. — Работой, — уточняла она. — Работа подождёт. И он уносил её в спальню. Здесь же, на вилле, они впервые серьёзно заговорили о будущем. — Чем ты хочешь заниматься, принцесса? — спросил он однажды, когда они лежали в постели, глядя на закат за окном. — Не знаю, — призналась она. — Я скучаю по работе. По мозгам. По магии. — Так займись, — он пожал плечами. — Ты слишком умна, чтобы просто сидеть дома. — Но я не хочу в Министерство. Там всё та же бюрократия, те же интриги. И потом... — она запнулась, — Уизли там работают. Поттер. Не хочу с ними сталкиваться. — Тогда открой своё дело, — предложил он. — Исследовательский центр. Ты же всегда мечтала заниматься наукой. Финансирование я обеспечу. Ты будешь делать то, что любишь, и ни от кого не зависеть. Она посмотрела на него с удивлением. — Ты серьёзно? — Вполне. Я поддержу любую твою идею, Гермиона. Ты моя жена, а не прислуга. Ты должна быть счастлива. На глазах у неё выступили слёзы. Она прижалась к нему. — Я люблю тебя. Ты даже не представляешь, как сильно. — Представляю, — улыбнулся он. — Примерно так же, как я тебя. Июнь подходил к концу. Пора было возвращаться в Лондон. Они покидали виллу с лёгкой грустью, но и с предвкушением новой жизни, которая ждала их дома. Лондон встретил их дождём, но для них это не имело значения. Квартира пахла свежестью и цветами — Нарцисса позаботилась, чтобы к их приезду всё было готово. На журнальном столике в гостиной стояла ваза с белыми пионами и лежала записка: «Добро пожаловать домой, дети. Скучала. Мама». Гермиона улыбнулась, прочитав записку. «Мама». Как странно и как приятно было снова произносить это слово. Первая неделя после возвращения ушла на привыкание к обычной жизни. Драко с головой ушёл в дела — за месяц накопилось много вопросов, требующих его личного участия. Но они договорились: вечера и выходные — только их. И он свято соблюдал этот уговор. Гермиона начала понемногу заниматься организацией своего исследовательского центра. Консультировалась с Тео, который обещал помочь с бумагами, встречалась с потенциальными партнёрами, писала бизнес-план. Это было захватывающе — снова чувствовать себя полезной, реализовывать свой потенциал. Их страсть не угасала. Секс в душе перед работой, быстрый перепихон на кухне, пока он ждал, когда закипит чайник, долгие ночи, когда они не могли оторваться друг от друга. Тело Гермионы расцвело — она была желанной, любимой, и это придавало ей сил и уверенности. Однажды вечером, лёжа в постели, она вдруг задумчиво погладила свой живот. — О чём думаешь, принцесса? — спросил он, приподнимаясь на локте. — О том, что скоро у нас будет семья. Настоящая. С детьми. — Тебе страшно? — Нет, — она повернулась к нему. — С тобой — нет. Он поцеловал её. — Тогда давай не будем откладывать, миссис Малфой. — А ты не устал? — От тебя? Никогда. Ночь снова обещала быть долгой. Звонок Пэнси раздался в середине июля, когда они сидели на балконе, пили вино и смотрели на закат над Темзой. — Ну как вы там, голубки? — заорала она в трубку так, что Гермиона отодвинула телефон от уха. — Я соскучилась! Блейз говорит, что вы задолжали нам ужин. Мы приезжаем сегодня. Готовьте ужин и шампанское! — Сегодня? — растерялась Гермиона. — Да! Мы уже в такси. Через час будем. Целую! И отключилась. Гермиона посмотрела на Драко. Тот усмехнулся. — Ну что, миссис Малфой, готовьте ужин. А я пока приведу себя в порядок. Через час их квартира наполнилась шумом, смехом и привычным хаосом. Пэнси ворвалась первой, скинула туфли прямо в прихожей, чмокнула Гермиону в обе щеки и устремилась на кухню проверять, что приготовили. Блейз, как всегда элегантный и расслабленный, вручил Драко бутылку дорогого вина и хлопнул по плечу. Тео вошёл тихо, с неизменной книгой в руках, и молча устроился в кресле у окна. Они ели, пили, спорили, смеялись. Пэнси рассказывала о своих похождениях, Блейз подкалывал Драко по поводу его «семейного счастья», Тео изредка вставлял точные замечания, от которых все замолкали и задумывались. Гермиона смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тепло. Это была её семья. Странная, шумная, но самая родная. Поздно ночью, когда гости, наконец, разошлись, они остались вдвоём. Прибирали со стола, танцевали под тихую музыку в гостиной, прижимаясь друг к другу. — Я люблю тебя, — прошептала она ему в губы. — Я люблю тебя, — ответил он. — Моя принцесса. Моя жена. Моя жизнь. Она заснула в его объятиях под утро. За окнами начинало светать, Лондон просыпался, наполняясь звуками города. А они лежали, переплетённые, уставшие, счастливые. И где-то в глубине её тела, может быть, уже зарождалась новая жизнь. Их продолжение. Их будущее. Она улыбнулась во сне и крепче прижалась к нему. Месяцы счастья только начинались. Впереди была целая жизнь.