ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Июль вступил в свои права, и Лондон плавился под безжалостным солнцем. Воздух над раскалённым асфальтом дрожал маревом, даже Темза, казалось, замедлила своё течение, изнемогая от зноя, но в их квартире с идеально отлаженными системами охлаждения царила та благословенная прохлада, когда хочется закутаться в плед и никуда не выходить. Гермиона просыпалась каждое утро в объятиях Драко, и это было лучшим началом дня — чувствовать его тепло, его дыхание на своей шее, его руку, собственнически прижатую к её животу. В то утро она открыла глаза задолго до того, как солнце поднялось над горизонтом — в спальне ещё царил тот особенный, предрассветный полумрак, когда все предметы теряют чёткость очертаний, превращаясь в мягкие, зыбкие тени. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться и спугнуть это состояние абсолютного, ничем не замутнённого счастья. Рядом спал Драко — разметавшись на сбитых простынях, с рукой, небрежно закинутой на её подушку, с лицом, расслабленным и беззащитным, каким оно бывало только во сне. Светлые волосы упали на лоб, длинные ресницы отбрасывали тени на острые скулы, губы чуть приоткрыты. Она любила смотреть на него спящего — в эти минуты исчезала вся его обычная настороженность, весь тот панцирь, которым он защищался от мира, и оставался только он — уязвимый, настоящий, её. Она осторожно высвободилась из его объятий, стараясь не разбудить, накинула шёлковый халатик — тот самый, бордовый, который он подарил ей ещё в Париже, и босиком выскользнула в гостиную. Пол был приятно прохладным под ступнями. Из панорамных окон открывался вид на просыпающийся город — первые лучи солнца золотили верхушки небоскрёбов, внизу по набережной уже бежали редкие машины, где-то далеко кричали чайки. Она замерла на мгновение, вбирая в себя эту картину, и улыбнулась собственным мыслям: всего полтора года назад она не могла заставить себя встать с дивана, а теперь стоит здесь, в их общей квартире, и чувствует себя самой счастливой женщиной на свете. На кухне она поставила кофе, достала из холодильника свежие круассаны, которые Милли заботливо оставила с вечера, нарезала фрукты — крупные, сочные дольки манго, ананаса, клубнику, которая пахла летом и детством. Движения её были неторопливыми, почти медитативными — она наслаждалась этой тишиной, этим покоем, предвкушая, как через несколько минут проснётся он и всё наполнится его присутствием. Она не слышала его шагов — он умел двигаться бесшумно, когда хотел, — но почувствовала его присутствие за секунду до того, как его руки обвили её талию, а губы коснулись шеи сзади, чуть ниже затылка, там, где особенно тонкая кожа и где каждое прикосновение отзывалось дрожью во всём теле. — Доброе утро, миссис Малфой, — прошептал он хрипловатым со сна голосом, и от его дыхания по спине побежали мурашки. — Доброе утро, мистер Малфой, — улыбнулась она, не прекращая помешивать кофе. — Ты рано. — Ты ушла — я проснулся, — он целовал её плечо, прикусывал кожу, снова целовал, и его руки скользнули под халат, гладя тёплую кожу живота, поднимаясь выше, к груди. — Не могу без тебя и десяти минут. — Я всего на десять минут, — выдохнула она, запрокидывая голову ему на плечо. — Слишком много. Она засмеялась, поворачиваясь к нему лицом. Его серые глаза смотрели на неё с той особенной, голодной нежностью, которая появлялась в них только для неё — смесь обожания, желания и удивления, что всё это ему досталось. Халат распахнулся, она стояла перед ним почти обнажённая, и его зрачки расширились, заполняя радужку почти чёрным цветом. — Завтрак подождёт, — прошептал он, подхватывая её на руки и усаживая на прохладную столешницу. Она обвила его ногами, запустила пальцы в его волосы, притягивая к себе для поцелуя. Он целовал её жадно, глубоко, и она отвечала тем же, забывая обо всём — о кофе, который остывал на плите, о круассанах, о мире за окнами. Существовал только он, только его руки, сжимающие её бёдра, только его губы, только его шёпот, прерывающийся от страсти. Он вошёл в неё медленно, почти нежно, и она застонала, запрокидывая голову и ударяясь затылком о навесной шкафчик, но не чувствуя боли. Его движения становились всё глубже, всё ритмичнее, и она отвечала каждым движением, каждым вздохом, каждым содроганием тела. Когда оргазм накрыл её — долгой, тягучей волной, — она впилась ногтями в его плечи, заглушая крик поцелуем. Он кончил почти сразу за ней, с глухим рычанием уткнувшись в её шею, и они замерли, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота. — Ты невыносим, — выдохнула она, когда смогла говорить. — Я стараюсь, — усмехнулся он, целуя её в висок, и помог ей спуститься со столешницы. Ноги её подкашивались, и он поддержал её за талию. — Кофе, кажется, остыл. — Плевать. Она прижалась к нему, чувствуя, как сильно и ровно бьётся его сердце, и на душе было тепло и спокойно. Завтракали они уже через полчаса, сидя на широком подоконнике в гостиной, глядя на просыпающийся город. Она пила свой кофе, он ел круассан, и время от времени их взгляды встречались, и тогда оба улыбались — той особенной, тайной улыбкой, предназначенной только друг другу. — Кстати, — сказал он вдруг, отставляя чашку. — У меня сегодня сюрприз. Она насторожилась, почувствовав в его голосе те самые нотки — загадочные, самодовольные, которые означали, что он что-то задумал. — Какой сюрприз? — Увидишь, — он подмигнул ей, явно наслаждаясь её любопытством. — Одевайся удобно, но красиво. Мы едем за город. — Куда? — она прищурилась. — Я же сказал — сюрприз. Доверься мне. Она хотела возразить, но передумала. Спорить с ним, когда он в таком настроении, было бесполезно. Да и не хотелось — предвкушение заразило и её. Она ушла в спальню и долго стояла перед открытым шкафом, перебирая варианты. Лето диктовало свои правила — лёгкие ткани, открытые плечи, минимум одежды. Она выбрала белый топик из тончайшего хлопка, который едва прикрывал живот и оставлял открытыми загорелые плечи, и короткую юбку цвета слоновой кости, которая едва доходила до середины бедра, открывая длинные, стройные ноги, покрытые ровным золотистым загаром, который она приобрела за недели, проведённые на озере Комо и в саду их нового дома. Волосы собрала в высокий хвост — так шея казалась ещё длиннее и изящнее, — надела солнцезащитные очки в черепаховой оправе и посмотрела на себя в зеркало. Из отражения на неё смотрела молодая, красивая, уверенная в себе женщина — та, которой она стала благодаря ему. Она улыбнулась своему отражению и вышла в гостиную. Драко уже ждал её, прислонившись к дверному косяку, и когда она появилась, присвистнул — громко, театрально, с улыбкой, от которой у неё внутри всё таяло. — Миссис Малфой, вы меня с ума сведёте, — сказал он, окидывая её взглядом с головы до ног. — Надеюсь, — усмехнулась она, кружась перед ним. — Нравится? — Слишком мягко сказано, — он подошёл, обнял её за талию, притянул к себе и поцеловал в висок. — Ты прекрасна. Но нам пора, иначе я никуда тебя не отпущу, а останусь здесь и буду любоваться тобой весь день. — Звучит неплохо, — заметила она. — В другой раз, — он подмигнул. — Сегодня — сюрприз. Машина уже ждала у подъезда — серебристый «Астон Мартин», который он купил пару месяцев назад и которым гордился, хотя старался не показывать этого. Она скользнула на пассажирское сиденье, наслаждаясь прохладой кожи, и скинула туфли — узкие лодочки на тонких ремешках, красивые, но к середине дня начинавшие натирать. Босые ступни с идеальным педикюром (Пэнси настояла на еженедельных походах к мастеру) она положила ему на колени, вытянувшись в кресле с кошачьей грацией. — Так удобнее, — заявила она, глядя на него с вызовом. Он покосился на неё, но ничего не сказал. Только улыбнулся уголками губ и завёл мотор. Машина плавно тронулась, вливаясь в поток утреннего транспорта. Город быстро кончился, уступив место пригородам, а затем и настоящей сельской местности. Они миновали живописные деревушки с каменными домиками, увитыми плющом, проехали через поля, где колосилась пшеница, и углубились в лесную зону. За окнами мелькали вековые дубы, берёзы, редкие сосны. В машине играла тихая музыка — какой-то джаз, который они оба любили, — кондиционер работал безупречно, и Гермиона чувствовала себя абсолютно, бесконечно счастливой. Особенно когда его рука начала гладить её ступни. Сначала просто массировать, разминать уставшие пальцы, нажимать на подушечки, отчего по ногам разбегалось приятное тепло. Потом пальцы скользнули выше, к щиколоткам, к икрам. Он гладил её ноги с той особенной, ленивой чувственностью, от которой у неё по коже бежали мурашки. Она закрыла глаза, откинув голову на подголовник, позволяя этим ощущениям заполнить её целиком. — Драко, — выдохнула она. — М? — его рука уже забиралась выше, под юбку, гладя внутреннюю сторону бедра, приближаясь к самому сокровенному. — Мы разобьёмся. — Не разобьёмся, — он даже не смотрел на дорогу — только на неё, на её разгорячённое лицо, на приоткрытые губы. — Я отлично вожу. — Ты меня заводишь. — Я стараюсь. Она засмеялась, открыла глаза, потянулась к нему и поцеловала в щёку, потом в шею, туда, где под кожей бился пульс. Лизнула это место, прикусила — легонько, дразняще. Машина чуть вильнула — он едва успел выровнять руль, выругавшись сквозь зубы. — Гермиона! — Что? — невинно спросила она. — Я просто люблю тебя. — Ты меня убьёшь. — Но умрёшь счастливым. Он зарычал и прибавил скорость. Она рассмеялась, убирая руки, но его ладонь так и осталась под её юбкой, поглаживая нежную кожу внутренней стороны бедра. Так они и ехали — в абсолютной, пьянящей гармонии. Машина свернула с основного шоссе на узкую асфальтированную дорогу, обсаженную старыми дубами. Ветви смыкались над головой, создавая зелёный туннель, сквозь который пробивались редкие лучи солнца. Гермиона заворожённо смотрела в окно, пытаясь угадать, куда они направляются. — Драко, где мы? — Почти приехали. Дорога закончилась массивными коваными воротами. Чёрный металл, затейливые узоры, герб на створках — она не успела разглядеть, чей именно. Драко нажал кнопку на брелоке, и ворота бесшумно распахнулись, приглашая внутрь. Они проехали по длинной аллее — дубы расступались, открывая вид. И вдруг лес кончился, и перед ними предстал он. Дом. Гермиона замерла, не в силах вымолвить ни слова. Огромный белый особняк в георгианском стиле возвышался посреди идеально ухоженного парка. Три этажа, высокие арочные окна, отражающие небо, колонны у парадного входа, широкие террасы, увитые плющом. Он казался одновременно величественным и уютным — тем домом, о котором мечтают в детстве, рисуя в воображении идеальную семью. Вокруг простирался зелёный газон, подстриженный с безупречной аккуратностью, аккуратные клумбы с розами — белыми, красными, нежно-розовыми, — старые раскидистые деревья давали тень. Где-то вдалеке угадывалось озеро или большой пруд — блестела вода, отражая солнце. — Драко... — выдохнула она наконец. — Что это? — Наш дом, — ответил он просто, останавливая машину перед парадным входом. — Я купил его три месяца назад. Всё это время рабочие готовили его к нашему приезду. Она повернулась к нему. В глазах стояли слёзы — не горькие, а светлые, счастливые, благодарные. — Ты... ты купил дом? Для нас? — Для нас, — он взял её лицо в ладони, большими пальцами вытирая слёзы, которые уже потекли по щекам. — Помнишь, ты говорила на озере Комо про большой белый дом? Про тот, о котором мечтала в детстве? Вот он. Твой дом. Наш дом. — Драко... — голос сорвался, она не могла говорить, только смотрела на него сквозь пелену слёз. — Я не знаю, что сказать... — Скажи, что любишь меня. — Я люблю тебя, — выдохнула она и бросилась ему на шею. — Безумно. До потери пульса. Ты... ты невероятный. Он поцеловал её — долго, горячо, с той особенной нежностью, от которой у неё подкашивались колени. Потом открыл дверь, вышел и помог ей выбраться из машины. Она стояла на гравийной дорожке, чувствуя, как мелкие камешки впиваются в босые ступни, но не обращая на это внимания. Она смотрела на дом и не могла насмотреться. — Пойдём, посмотрим, — он взял её за руку и повёл к парадному входу. Дверь открылась бесшумно, и они вошли в просторный холл с мраморным полом в шахматную клетку и высокой лестницей, ведущей на второй этаж. Перила были кованые, с затейливыми узорами, на стенах — светлые обои с едва заметным растительным орнаментом. В холле пахло свежей краской и деревом — не резко, а приятно, по-домашнему. Они пошли дальше. Гостиная оказалась огромной, залитой светом из высоких окон, с настоящим камином из белого камня, перед которым уже стояли два глубоких кресла — пока единственная мебель в комнате. Гермиона сразу представила, как они будут сидеть здесь зимними вечерами, укрывшись одним пледом, глядя на огонь. Кухня поразила её до глубины души. Светлое дерево, мраморные столешницы с тёмными прожилками, новейшая техника, встроенная так искусно, что её почти не видно, огромный остров посередине, за которым поместилось бы человек десять. Она провела рукой по гладкой поверхности столешницы, и та оказалась приятно прохладной на ощупь. — Здесь я буду готовить, — сказала она мечтательно. — Здесь мы будем кормить нашу семью, — поправил он, обнимая её сзади. Столовая примыкала к кухне — длинный стол из тёмного дуба, вокруг которого стояло двенадцать стульев с высокими резными спинками. Гермиона представила, как за этим столом будут сидеть их дети, их друзья, Нарцисса... Как дом наполнится голосами и смехом. Кабинет оказался на первом этаже, в стороне от гостиной — тёмные деревянные панели на стенах, встроенные книжные шкафы от пола до потолка, тяжёлый письменный стол у окна, выходящего в сад. Место для него, для его работы. — Здесь ты будешь управлять своей империей, — улыбнулась она. — А ты будешь приносить мне кофе и отвлекать от дел, — подхватил он, целуя её в висок. На второй этаж вела широкая лестница. Несколько гостевых спален, каждая со своим характером — одна светлая, почти белая, другая в тёплых бежевых тонах, третья с элементами тёмного дерева. Ванные комнаты с огромными душевыми кабинами и глубокими ваннами, в которых хотелось лежать часами. И наконец — главная спальня. Она располагалась в торце коридора, с двумя высокими окнами, выходящими на парк и озеро. Кровать с балдахином из лёгкой прозрачной ткани занимала центральное место. Рядом — два прикроватных столика из светлого дерева, туалетный столик с большим зеркалом, пара кресел у окна. Из открытой двери виднелась просторная гардеробная и ванная комната. Гермиона подошла к окну, раздвинула шторы. Отсюда открывался потрясающий вид — на зелёный газон, спускающийся к озеру, на старые дубы, на небо, такое синее и бесконечное. Вдалеке паслись какие-то птицы — кажется, лебеди. — Здесь будет наша комната, — сказал Драко, обнимая её сзади и кладя подбородок ей на плечо. — Она прекрасна, — прошептала она. — Всё прекрасно. Я не могу поверить... На третьем этаже оказалось несколько больших светлых комнат, пока совершенно пустых. Драко провёл её по коридору, открывая одну дверь за другой, и наконец остановился у последней. — А здесь, — он распахнул дверь и пропустил её внутрь, — будет детская. Она замерла на пороге. Большая комната с двумя окнами, выходящими в парк. Мягкий свет заливал её, стены были выкрашены в нежный, тёплый бежевый цвет — идеальный фон для любых акцентов. Пол — светлое дерево, идеально гладкое, по которому так и хотелось пройтись босиком. — Здесь будут бегать наши маленькие Малфои, — продолжал он тихо, и голос его звучал как-то по-особенному, с той редкой теплотой, которая появлялась у него только в самые сокровенные моменты. — Твои копии с моим упрямством. — И твои копии с моими кудряшками, — добавила она, и голос её дрогнул. Она повернулась к нему. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё с такой любовью, с такой бесконечной нежностью, что у неё перехватило дыхание. В его серых глазах блестело что-то, очень похожее на слёзы, которые он сдерживал изо всех сил. — Я хочу от тебя детей, Драко, — сказала она твёрдо. — Много детей. — Сколько? — спросил он, и голос его сел. — Двоих. Или троих. — Трое маленьких Малфоев, — он покачал головой с улыбкой, но улыбка вышла какой-то счастливо-беспомощной. — Бедный я. — Богатый ты, — поправила она, подходя к нему. — И счастливый. — Это правда, — он обнял её, прижал к себе так крепко, что, казалось, хотел растворить в себе. — Самый счастливый человек на свете. Она прильнула к нему, чувствуя, как сильно и ровно бьётся его сердце. Потом подняла голову, посмотрела в глаза. — Драко? — М? — Сделаем это прямо сейчас. Он улыбнулся той самой медленной, опасной улыбкой, от которой у неё всегда подкашивались колени. — С удовольствием, принцесса. Они спустились на первый этаж, на кухню. Из мебели там стояла только барная стойка — длинная, из тёмного дерева, с идеально отполированной поверхностью. Драко подхватил её на руки и усадил на эту стойку, встал между её ног, раздвинул колени, прижимаясь к ней всем телом. — Здесь? — выдохнула она, обвивая его шею руками, чувствуя, как его дыхание обжигает её губы. — Почему бы и нет? — он целовал её шею, спускаясь к ключицам, к ложбинке между грудей, прикусывал кожу, снова целовал. — В конце концов, это наш дом. Мы имеем право начинать новую жизнь где захотим. Она застонала, запрокидывая голову, и ударилась затылком о навесной шкафчик, но не обратила внимания. Его руки уже задирали её юбку, стягивали тонкое кружево трусиков, которое мгновенно пропиталось её влагой. Он вошёл в неё резко, сильно, без предупреждения, и она вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи, оставляя на них длинные красные полосы. — Тсс, — прошептал он, целуя её в губы, заглушая крик. — Мы делаем детей, миссис Малфой. Она отвечала ему с той же страстью, двигаясь навстречу, сжимая его бёдра ногами, прижимаясь к нему так тесно, что, казалось, между ними не осталось ни миллиметра. Стойка ходила ходуном, грозя обрушиться, но им было всё равно. Весь мир сузился до этой кухни, до его тела, до его движений, до его шёпота, срывающегося на рычание. Они кончили почти одновременно, содрогаясь в сладкой судороге, и ещё долго не могли оторваться друг от друга, тяжело дыша, чувствуя, как бешено колотятся их сердца. — Мы тут всё сломаем, — прошептала она, когда смогла говорить, уткнувшись носом ему в шею. — Купим новую стойку, — ответил он, целуя её в мокрый висок. — Главное, что ты счастлива. — Я безумно счастлива, — выдохнула она. Они возвращались в Лондон уже под вечер. Солнце клонилось к закату, заливая поля и перелески золотисто-розовым светом. Гермиона сидела, поджав под себя ноги, положив голову ему на плечо, и смотрела, как за окном проплывает уходящий день. Дорога была пустынной, только редкие машины попадались навстречу. — Я не могу поверить, что у нас есть дом, — говорила она мечтательно, водя пальцем по его груди, вырисовывая невидимые узоры на рубашке. — Настоящий, большой, наш дом. Тот самый, о котором я мечтала, когда была маленькой и рисовала в тетрадках картинки идеальной семьи. — Скоро мы там поселимся, — ответил он, гладя её по волосам, перебирая пряди, распуская хвост, который успел растрепаться. — Как только ты выберешь мебель. — Я уже всё придумала, — оживилась она, приподнимаясь и глядя на него сияющими глазами. — В гостиной поставим большой мягкий диван, белый. Пушистый, такой, чтобы можно было в нём утонуть. И два кресла у камина, глубокие, с высокими спинками, чтобы зарываться в них с ногами и читать книги зимними вечерами. На кухню — дубовый стол, огромный, чтобы помещалась вся наша будущая семья. И к нему стулья с высокими резными спинками, как в той столовой, помнишь, в отеле на озере Комо? — Помню, — улыбнулся он. — Тебе понравились те стулья. — Очень. Они такие... основательные. Домашние. А в спальне сделаем светлые тона, с балдахином над кроватью. И чтобы обязательно было много света. И ванну поставим огромную, на двоих... — Чтобы мы могли принимать её вместе, — подхватил он, и в голосе его зазвучали те самые нотки. — Именно, — она ткнула его пальцем в бок. — Не отвлекайся. И ещё... на третьем этаже, в детской... я хочу поставить две кроватки. На всякий случай. — На какой случай? — Вдруг у нас сразу двойня? — она посмотрела на него с вызовом. — Ты готов к двойне, мистер Малфой? — К чему угодно, миссис Малфой, — ответил он серьёзно. — Лишь бы с тобой. Она прижалась к нему, пряча улыбку. — Драко? — М? — Я иногда боюсь, что это сон, — сказала она вдруг тихо, и в голосе её появилась та лёгкая, едва уловимая тревога, которая иногда просыпалась в ней по ночам. — Что я проснусь, а ничего этого нет. Ни тебя, ни дома, ни нашего счастья. Что я снова в своем старом доме, в маминой кофте, и смотрю в стену. Он нахмурился, прижал её крепче. — Принцесса, — он взял её лицо в ладони, заглянул в глаза. — Это не сон. Это реальность. Я здесь. Я твой муж. И я никуда не денусь. Мы вместе навсегда. Помнишь нашу клятву? «Навсегда». — Помню, — она улыбнулась, но тревога не ушла совсем. Где-то глубоко внутри, в самом дальнем уголке души, шевелилось смутное предчувствие, которому она не находила объяснения. Она отогнала его прочь. Просто устала, просто эмоции через край. Всё будет хорошо. Следующие недели пролетели в приятных хлопотах. Они выбирали мебель, краску для стен, ткани для штор, светильники, посуду, постельное бельё. Спорили о цвете дивана (она хотела белый, он — тёмно-серый), о форме обеденного стола (круглый или прямоугольный), о том, вешать ли картины в гостиной и какие именно. Споры заканчивались примирениями, которые были гораздо приятнее самих споров. Они переехали в новый дом в середине июля. Первая ночь в их собственной спальне была наполнена особой, торжественной нежностью. Драко внёс её на руках через порог, как полагается, и опустил на кровать. Они занимались любовью медленно, смакуя каждое мгновение, каждое прикосновение, каждый вздох. Это был их дом, и они закрепляли его за собой, метили, делали своим. Утром она проснулась первой и долго лежала, глядя, как солнечные лучи пробиваются сквозь лёгкий тюль, как пляшут пылинки в воздухе, как спит рядом её муж. Потом встала, накинула халат и спустилась на кухню готовить завтрак. На этот раз кофе не остыл. Их жизнь в новом доме быстро вошла в колею, наполненную простыми, но такими важными ритуалами. Утром она готовила завтрак, он приходил на запах, обнимал её со спины, целовал в шею, и завтрак снова откладывался на полчаса. Днём он работал в своём кабинете, а она возилась в саду или читала в гостиной, но каждые час-два кто-нибудь из них находил повод зайти к другому — принести кофе, спросить совет, просто поцеловать. Вечерами они готовили ужин вместе, танцевали на кухне под музыку, а потом поднимались в спальню, чтобы заняться любовью — иногда быстро и жадно, иногда медленно и нежно, но всегда с той страстью, которая не угасала, а только разгоралась. Она изучила его тело досконально — каждую родинку, каждый шрам, каждую линию татуировок. Знала, от каких прикосновений он задерживает дыхание, от каких — рычит, прикусывая её плечо. Он знал её так же хорошо — знал, как довести её до исступления одним движением языка, одним пальцем. Они экспериментировали, пробовали новое, и каждое открытие становилось маленьким праздником. Пэнси приезжала почти каждые выходные — помогать, советовать, критиковать и снова помогать. Её вкус был безупречен, а её бесцеремонность — удивительно полезной. Она отбраковывала откровенно безвкусные варианты, которые иногда нравились Гермионе, и мягко направляла её в сторону действительно стильных решений. — Это фиолетовый, дорогая, — говорила она, глядя на образец краски. — Фиолетовый в спальне — это гарантия того, что вы будете ссориться. Бери нежно-голубой. Он успокаивает и располагает к... ну, ты понимаешь. — К чему? — невинно спрашивала Гермиона. — К зачатию детей, — невозмутимо отвечала Пэнси. — Не прикидывайся, я знаю, что вы там делаете каждую ночь. И день. И утро. И вообще, когда не спите. Гермиона краснела, но краску брала ту, что советовала Пэнси. Нарцисса тоже внесла свою лепту. Она привезла из Мэнора несколько фамильных вещей — старинное кресло-качалку, которое, по её словам, принадлежало ещё её бабушке, комплект постельного белья ручной работы, расшитый вензелями, и несколько картин для детской. — Они висели в твоей комнате, когда ты был маленьким, — сказала она Драко, указывая на картины с изображениями сказочных зверей. — Пусть теперь висят у ваших детей. Дом наполнялся жизнью, наполнялся историей, наполнялся любовью. В последнюю субботу июля они устроили вечеринку для самых близких. Гермиона готовилась к ней весь день. Накрыла стол в столовой — белая скатерть, хрусталь, серебро, свечи в тяжёлых подсвечниках. Приготовила несколько блюд — с помощью Пэнси, конечно, но сама, своими руками. Драко помогал с вином и музыкой. Нарцисса приехала первой — элегантная, в летнем платье цвета лаванды, с корзиной цветов из своего сада. Она обняла Гермиону, поцеловала в обе щеки и вручила букет. — Дочка, ты сегодня сияешь, — сказала она, и в её глазах была такая теплота, что у Гермионы защипало в носу. Пэнси ворвалась следом — громкая, яркая, в алом платье, которое скорее раздевало, чем одевало. Она сразу же принялась критиковать расстановку мебели, но делала это с такой любовью, что никто не обижался. Блейз явился с огромной коробкой дорогого вина и неизменной ленивой улыбкой. Тео, как всегда, пришёл тихо, с книгой под мышкой, но в глазах его светилась тёплая радость. Они сидели в гостиной, пили вино, ели закуски. Пэнси развалилась на новом белом диване (Драко смирился) и рассказывала очередную историю о своих похождениях. — ...и представляете, этот идиот решил, что я буду ждать его, пока он разбирается со своей бывшей! Я, конечно, послала его куда подальше. Сразу. Чтобы не расслаблялся. — Ты всех гонишь, Пэнс, — заметил Блейз, разливая вино. — Когда уже остепенишься? — Никогда, — отрезала она. — Мне и так хорошо. Правда, Гермиона? Гермиона улыбнулась, переводя взгляд на Тео, который сидел в кресле у камина и, казалось, читал, но на самом деле краем глаза наблюдал за Пэнси. Интересно, подумала она. Очень интересно. Нарцисса рассказывала о планах на осень, о том, что хочет заняться благотворительностью, открыть фонд помощи пострадавшим от войны. Драко слушал и кивал, изредка вставляя замечания. Гермиона смотрела на них и чувствовала, как сердце переполняется благодарностью. У неё есть семья. Настоящая. Поздно ночью, когда гости разошлись, они остались вдвоём. Прибирали со стола, танцевали под тихую музыку в гостиной, прижимаясь друг к другу. — Спасибо тебе, — прошептала она ему в губы. — За что? — За этот дом. За нашу семью. За друзей. За счастье. За всё. — Это тебе спасибо, принцесса, — ответил он. — Ты моё счастье. Они занимались любовью в новой спальне, под балдахином, и это было правильно. Первая неделя августа выдалась особенно жаркой. Они почти не вылезали из дома, спасаясь в прохладе комнат с кондиционерами, и только по вечерам выходили в сад, поливали цветы и сидели на террасе, глядя на закаты. Гермиона чувствовала себя абсолютно счастливой — каждый день приносил новые открытия, новые радости, новые подтверждения того, что её жизнь сложилась именно так, как должно. Она уже начала понемногу привыкать к мысли, что у неё есть не только муж, но и дом, и сад, и планы на будущее. По утрам она просыпалась раньше Драко, спускалась на кухню, готовила завтрак, а потом они завтракали на террасе, глядя, как солнце поднимается над озером. Днём, пока он работал в кабинете, она возилась в саду или читала в тени старого дуба. Вечерами они гуляли по парку, держась за руки, и говорили обо всём на свете. А ночи... ночи были наполнены той бесконечной, ненасытной страстью, которая не угасала, а только разгоралась с каждым днём. В среду Драко уехал в Лондон на важные переговоры — должен был вернуться только к вечеру. Гермиона осталась одна впервые за долгое время. Сначала она наслаждалась тишиной, возможностью побыть наедине с собой, но к полудню заскучала. Дом без него казался слишком большим, слишком пустым. Она решила съездить в садовый центр за новыми растениями для клумб — давно хотела посадить лаванду вдоль дорожки. Она ехала по узкой сельской дороге, опустив окна, наслаждаясь ветром, который трепал её распущенные волосы. Из динамиков лилась любимая музыка, солнце припекало, и она чувствовала себя абсолютно свободной и счастливой. В садовом центре она провела больше двух часов. Бродила между рядами с цветами, вдыхала запахи земли и зелени, советовалась с продавцами, выбирала самые красивые сорта. В итоге набрала целую тележку: розы, лаванду, шалфей, несколько кустов гортензии и какие-то многолетники, о которых прочитала в журнале. Довольная, она расплатилась и, нагруженная пакетами, вышла к машине. И тут она увидела Джинни. Та стояла, прислонившись к старому потрёпанному «форду», припаркованному неподалёку. На ней были потёртые джинсы, дешёвый топик, волосы растрёпаны, лицо раскраснелось от жары. Но глаза — глаза горели той знакомой злобой, которую Гермиона помнила ещё со школьных лет. На мгновение она замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее. Но не от страха — от холодной, спокойной готовности. Та Гермиона, которая боялась косых взглядов и осуждения, осталась в прошлом. Теперь она была миссис Малфой. — Грейнджер, — выплюнула Джинни, отталкиваясь от машины и подходя ближе. — Давно не виделись. Гермиона поставила пакеты на землю, выпрямилась и посмотрела на неё в упор. Взгляд её был спокойным, даже чуть насмешливым. — Во-первых, — сказала она ровно, с лёгкой, почти незаметной улыбкой, — я больше не Грейнджер. Я Малфой. Гермиона Малфой. Запомни, Джинни. Если уж обращаться ко мне, то правильно. Джинни дёрнулась, будто от пощёчины. Её лицо перекосилось. — Малфой? — переспросила она с таким презрением, будто это слово было ругательством. — Ты теперь гордишься этим? Носишь фамилию Пожирателей? — Я ношу фамилию мужа, — поправила Гермиона всё тем же спокойным тоном. — Человека, который любит меня и которого люблю я. А что касается Пожирателей... тебе ли не знать, что люди могут меняться? Или ты всё ещё живёшь в прошлом? — Я живу в реальности! — выкрикнула Джинни. — А ты... ты предала нас! Предала семью, друзей, всё, что у тебя было! Ради кого? Ради этого... этого... — Драко, — подсказала Гермиона. — Его зовут Драко, если ты не помнишь. И он мой муж. Имеешь что-то против — говори прямо. Джинни сжала кулаки, но с места не двинулась. Её глаза метали молнии. — Ты даже не представляешь, как мы на тебя злы! — зашипела она. — Рон места себе не находит! Мать плачет! Гарри... Гарри молчит, но я знаю, что он тоже переживает! А ты... ты разъезжаешь в дорогих шмотках, живёшь в особняке, и плевать тебе на всех! — Это вы плевать на меня хотели, — голос Гермионы стал твёрже, в нём зазвенел металл. — Вы бросили меня, когда я умирала. Буквально. Я лежала одна в холодном доме, с температурой под сорок, и мне некому было даже воды подать. Где были вы? Где был твой Рон? Где был Гарри? Где была твоя мать с её «заботой»? Джинни открыла рот, но Гермиона не дала ей вставить слово. — Я не слышала от вас ни одного звонка семь месяцев. Семь месяцев, Джинни. А когда мы встретились в прошлый раз, ты и твои подружки обзывали меня шлюхой и желали мне смерти. Так что не смей говорить мне о предательстве. Это вы меня предали. А я просто нашла тех, кто меня действительно любит. Джинни стояла, открыв рот, и не находила слов. Краска залила её лицо — то ли от стыда, то ли от злости. — И знаешь, что самое смешное? — продолжила Гермиона, и в голосе её появилась лёгкая усмешка. — Я благодарна вам. Если бы вы меня не бросили, я бы никогда не встретила Драко. Никогда бы не узнала, что такое настоящая любовь и настоящая семья. Так что спасибо вам. Спасибо за то, что показали своё истинное лицо. Джинни, наконец, обрела дар речи. — Ты... ты просто шлюха, которая продалась за деньги! — выкрикнула она, но в голосе уже не было прежней уверенности. — А ты просто завистливая дура, — отрезала Гермиона. — Посмотри на себя. Ты вся кипишь от злости, потому что я счастлива, а ты — нет. Потому что у меня есть любовь, дом, будущее, а у тебя — только старая ненависть и пустота. Она наклонилась, подняла пакеты и бросила их на заднее сиденье машины. Потом обернулась к Джинни. — Передай Рону, что я желаю ему счастья. Правда. И Гарри тоже. Но если вы ещё раз попробуете приблизиться ко мне или к моей семье, я не посмотрю, что мы когда-то дружили. Я уничтожу вас. И поверь, у меня теперь есть для этого все ресурсы. Она села в машину, завела мотор и, не глядя больше на Джинни, выехала со стоянки. В зеркале заднего вида видела, как та стоит, сжав кулаки, и смотрит вслед — маленькая, злая, жалкая фигурка на фоне летнего пейзажа. Всю дорогу домой Гермиона чувствовала, как дрожат руки. Не от страха — от адреналина. Она высказала всё, что копилось годами. И, странное дело, ей стало легче. Будто тяжёлый камень, который она носила в душе, наконец упал. Вечером, когда Драко вернулся, она рассказала ему о встрече. Он слушал молча, и с каждым её словом его лицо становилось всё мрачнее. Когда она закончила, он обнял её, прижал к себе. — Я убью её, — сказал он тихо, но в этом тихом голосе было столько угрозы, что у любого мурашки бы побежали. — Нет, — она покачала головой, уткнувшись носом в его грудь. — Не надо. Она не стоит. Она просто жалкая и завистливая. Пусть живёт. Ей и так несладко. — Если она хоть пальцем тебя тронет... — Не тронет. Я сама кому хочешь пальцы переломаю, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Я теперь миссис Малфой. Сама кого хочешь уничтожу. Он усмехнулся, провёл пальцем по её щеке. — Моя воинственная принцесса. — Твоя, мой дракон, — ответила она, привставая на цыпочки и целуя его. Поцелуй был долгим, глубоким, обещающим. Когда они оторвались друг от друга, в его глазах горел тот самый огонь, который она так любила. — Идём в спальню? — спросил он хрипло. — А мы разве не там? — улыбнулась она, оглядывая гостиную. — Скоро будем. Он подхватил её на руки и понёс наверх. В эту ночь они занимались любовью с особенной страстью — словно доказывая друг другу и всему миру, что никто и ничто не сможет их разлучить. Она царапала его спину, он сжимал её бёдра до синяков, и когда они, обессиленные, упали на мокрые простыни, долго лежали, переплетённые, не в силах пошевелиться. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Больше жизни. — Я люблю тебя, — ответил он. — Моя принцесса. Моя королева. Моя миссис Малфой. Она улыбнулась в темноте и закрыла глаза. Сон пришёл быстро и был спокойным. В пятницу утром, когда они пили кофе на террасе, Гермиона сказала: — Драко, я хочу съездить на кладбище. К родителям. Показать им наш дом. Рассказать, как мы счастливы. И сказать им, что я теперь Малфой. Думаю, они бы одобрили. Он кивнул, целуя её в макушку. — Хорошо, принцесса. Давай завтра с утра пораньше, пока не жарко. Я закончу все дела сегодня, и мы поедем. — Спасибо, — она прижалась к нему, чувствуя, как сильно и ровно бьётся его сердце. — За что? — За то, что ты есть. За то, что терпишь мои капризы. За то, что любишь меня. — Это тебе спасибо, — ответил он. — За то, что ты есть. За то, что вышла за меня. За то, что сделала меня самым счастливым человеком на свете. Она улыбнулась, глядя на сад, на цветы, на небо. Ничто не предвещало беды. Солнце светило ярко, птицы пели, и мир казался прекрасным. Завтра они поедут на кладбище. А послезавтра... послезавтра будет новый день, полный счастья и любви. Она ещё не знала, что этот день станет последним в их беззаботной жизни.