ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Утро того дня началось с той особенной, пронзительной красоты, которая бывает только в середине августа, когда лето уже чувствует приближение осени, но не хочет сдаваться без боя. Солнце поднималось над горизонтом медленно, величественно, окрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого, и первые его лучи, пробиваясь сквозь лёгкий тюль на окнах спальни, ложились на пол длинными, тёплыми полосами. В воздухе висела та особенная утренняя тишина, когда даже птицы ещё не начали свою обычную перекличку, и только где-то очень далеко, за садом, за озером, едва слышно шуршала первая машина на проселочной дороге. Гермиона проснулась от этого света — он просачивался сквозь сомкнутые веки, окрашивая тьму в тёплый, золотистый цвет. Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя, как солнечные зайчики танцуют на высоком потолке, как медленно кружатся в воздухе пылинки, как колышется от лёгкого сквозняка тюль. Рядом, прижавшись к её спине, спал Драко — его дыхание было ровным и глубоким, рука, обвивающая её талию, тяжёлой и надёжной, и это ощущение его тела, его тепла, его присутствия было таким привычным и таким необходимым, что она не представляла, как можно было жить без этого раньше. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться и разбудить его, и думала о том, как странно устроена жизнь. Всего полтора года назад она просыпалась в холодном, пропахшем плесенью доме, в маминой кофте, и единственным желанием было не открывать глаза вообще — никогда. А теперь она здесь, в этом огромном, светлом доме, рядом с мужчиной, который стал для неё всем, и впереди — целая жизнь, полная счастья. Мысли текли медленно, лениво, перебирая события последних месяцев, как драгоценные камни. Свадьба, Венеция, Париж, озеро Комо, их дом, который они обустраивали с такой любовью. Вчерашняя встреча с Джинни, которая теперь казалась такой далёкой и неважной. Всё это было, но осталось где-то позади, а впереди было только сегодня — этот день, который обещал быть особенным. Она осторожно повернулась, чтобы видеть его лицо. Драко спал, и во сне он казался почти мальчишкой — расслабленным, беззащитным, с чуть приоткрытыми губами и длинными светлыми ресницами, отбрасывающими тени на острые скулы. Светлые волосы упали на лоб, и она протянула руку, чтобы убрать их, но в последний момент замерла, не желая нарушать эту идеальную картину. Он открыл глаза мгновенно — так, как делал всегда, словно чувствуя её взгляд даже сквозь сон. Серые глаза, ещё затуманенные дремотой, нашли её лицо, и в них медленно, как разгорающийся огонь, появилось то знакомое тепло, от которого у неё каждый раз перехватывало дыхание. — Доброе утро, принцесса, — прошептал он хрипловато, и его рука на её талии сжалась чуть крепче, притягивая ближе. — Доброе утро, мой дракон, — ответила она, прижимаясь к нему и пряча лицо в изгибе его шеи, вдыхая родной запах — смесь его парфюма, чистого белья и чего-то такого, что невозможно было описать словами, но что было просто «им». Несколько минут они лежали молча, наслаждаясь этим мгновением, этим покоем, этим ощущением абсолютного единения. За окнами начинал просыпаться мир — птицы запели громче, где-то вдалеке залаяла собака, ветер шевелил листву за окном. Но здесь, в этой постели, время словно остановилось. — Нам пора вставать, — сказала она наконец с сожалением, когда солнечные лучи уже добрались до кровати и стало заметно теплее. — Хотелось бы доехать до жары. — Успеем, — он поцеловал её в плечо, потом в шею, и его рука скользнула ниже по спине. — У нас ещё есть время. Она засмеялась, пытаясь увернуться, но он держал крепко, и смех её был таким лёгким, таким счастливым, что эхо его, казалось, заполнило всю спальню. — Драко! Мы не успеем! — Успеем, — повторил он, уже целуя её в губы. Она отвечала — как всегда отвечала, не в силах отказать ему ни в чём. Его руки находили самые чувствительные места, которые он изучил досконально за месяцы их близости. Она выгибалась навстречу, забывая о времени, о планах, обо всём на свете. В эти минуты существовал только он, только его прикосновения, только его шёпот, срывающийся с губ. Они занимались любовью медленно, тягуче, с какой-то особенной, щемящей нежностью, которая бывает только в такие утра — когда никуда не надо спешить, когда весь мир принадлежит только им. Он двигался в ней плавно, глядя в глаза, и она видела в них отражение своей собственной любви — бесконечной, абсолютной, не знающей границ. Каждое движение, каждый вздох, каждый стон были наполнены этим чувством, и когда оргазм накрыл их почти одновременно, она зарылась лицом в его плечо, чтобы заглушить крик, а он прижал её к себе так крепко, что, казалось, хотел растворить в себе. Когда всё закончилось, они ещё долго лежали, переплетённые, мокрые от пота, не желая размыкать объятий. Солнце поднялось выше, и лучи его уже заливали всю спальню, обещая жаркий день. — Теперь точно пора, — выдохнула она с сожалением, но в голосе её не было досады, только тихая, глубокая благодарность за это утро. Ванная комната встретила их прохладой мрамора и запахом её духов, смешанным с его парфюмом, которые уже навсегда въелись в это пространство, сделав его их общим. Душ они принимали вместе, как делали почти всегда, — и это тоже было не просто гигиенической процедурой, а продолжением их близости, возможностью прикасаться друг к другу без спешки, без цели, просто так. Она стояла под горячими струями, чувствуя, как вода массирует плечи, и наблюдала, как он намыливает ей спину — медленно, тщательно, с той же нежностью, с которой час назад занимался с ней любовью. Его руки скользили по её коже, оставляя за собой дорожки мурашек, и она запрокинула голову, подставляя лицо воде. — Я люблю тебя, — сказала она тихо, не оборачиваясь. — Я знаю, — ответил он, целуя её между лопаток. — И я тебя. Больше жизни. Завтракали они на скорую руку — кофе, круассаны, фрукты, которые Милли заботливо оставила в холодильнике. Сидели на террасе, глядя на сад, на озеро, на небо, которое обещало быть безоблачным весь день. Драко был задумчив, часто смотрел на неё, и в его взгляде было что-то такое, от чего у неё щемило в груди. — Ты чего? — спросила она, откусывая круассан и чувствуя, как хрустит золотистая корочка. — Ничего, — он улыбнулся, но улыбка вышла какой-то особенно тёплой, почти грустной. — Просто смотрю на тебя и думаю, какой я счастливый. — Глупый, — она протянула руку через стол и сжала его пальцы. — Это я счастливая. Он поднёс её руку к губам, поцеловал каждый палец, задерживаясь на обручальном кольце, которое переливалось в утреннем свете. — Поехали, — сказал он, вставая. — Чем быстрее поедем, тем быстрее вернёмся. Машина уже ждала у входа — серебристый «Астон Мартин», который он купил пару месяцев назад и которым гордился, хотя старался не показывать этого. Гермиона села на пассажирское сиденье, скинула туфли и, как всегда, положила босые ноги на торпеду, устраиваясь поудобнее. Этот жест стал уже ритуалом, символом их близости и доверия. — Ноги убери, — привычно сказал он, заводя мотор. — Не уберу, — привычно ответила она, улыбаясь. Он покачал головой, но в глазах его плясали смешинки, и она знала, что на самом деле ему нравится эта её маленькая шалость. Машина плавно тронулась, выезжая с территории поместья. За воротами их ждала узкая асфальтированная дорога, петляющая между полями и перелесками. Гермиона смотрела в окно, наблюдая, как проплывают мимо деревья, как колышется на ветру пшеница, как редкие машины проезжают мимо, и чувствовала себя абсолютно, бесконечно счастливой. За два часа дороги они говорили о многом и ни о чём конкретно. О том, что посадят в саду следующей весной. О том, как назовут первого ребёнка (Скорпиус был окончательно забракован, но они всё ещё не пришли к единому мнению). О том, что Пэнси, кажется, всё-таки неравнодушна к Тео, хотя ни за что в этом не признаётся. О том, что Нарцисса планирует открыть фонд помощи пострадавшим от войны и просит совета у Гермионы. Разговор тек легко, свободно, перескакивая с темы на тему, и это тоже было счастьем — просто сидеть рядом, чувствовать его тепло, слышать его голос, знать, что он здесь, с ней, навсегда. На кладбище они приехали около одиннадцати. Солнце уже поднялось высоко, но среди старых деревьев было прохладно и тихо. Тени от ветвей ложились на могилы затейливым кружевом, и в этой тишине было что-то умиротворяющее, почти торжественное. Гермиона шла по знакомой дорожке, держа в руках букет белых роз — любимых маминых цветов. Она знала эту дорожку наизусть — каждый поворот, каждую плиту, каждую скамейку. Она приходила сюда и в дождь, и в снег, но сегодня впервые пришла с ним. Драко нёс ещё один букет и шёл чуть позади, давая ей пространство, но она чувствовала его присутствие каждой клеточкой кожи, и это придавало сил. Она остановилась перед двумя гранитными плитами. Провела рукой по холодному камню, смахивая сухие листья и пыль, которые успели накопиться с прошлого приезда. — Здравствуйте, — сказала она тихо, и голос её дрогнул, но она справилась с волнением. — Я снова пришла. И на этот раз не одна. Она обернулась к Драко, протянула руку. Он подошёл, встал рядом, обнял её за плечи, прижимая к себе. Она чувствовала тепло его тела даже через лёгкую летнюю одежду, и это тепло придавало уверенности. — Мама, папа, — начала она, и слова полились сами собой, легко, свободно, будто она разговаривала с ними каждый день. — Это Драко. Мой муж. Теперь я — Гермиона Малфой. Представляете? Слёзы текли по её щекам, но это были не горькие слёзы — светлые, благодарные, счастливые. — Он самый лучший, — продолжала она, глядя на фотографии, врезанные в камень. — Самый заботливый, самый любящий, самый нежный. Я даже не думала, что такое бывает в реальности. Мы живём в большом белом доме, о котором я мечтала в детстве. Помнишь, мама, я рисовала его в своих тетрадках? Белый, с колоннами и большим садом? Вот такой у нас теперь есть. И сад, и озеро, и друзья. У меня есть новая семья — его мама Нарцисса, которая стала мне второй матерью. Она такая добрая, мама, ты бы её полюбила. И наши друзья — Пэнси, Блейз, Тео. Они всегда рядом, всегда поддержат. Я счастлива. По-настоящему, бесконечно счастлива. Она замолчала, собираясь с мыслями, чувствуя, как Драко чуть крепче сжимает её плечо. — Я знаю, вы бы его одобрили, — сказала она тише. — Я знаю, вы гордитесь мной. Спасибо вам за всё. За то, что вырастили меня такой. За то, что научили любить. За то, что верили в меня. Я буду приходить к вам всегда. И когда у нас появятся дети, я приведу их сюда, чтобы вы видели. Чтобы они знали, какие у них были замечательные бабушка и дедушка. Драко опустился на колени рядом с ней, положил свой букет к плитам. В этом жесте не было ничего показного — только искреннее уважение и благодарность. — Мистер и миссис Грейнджер, — сказал он тихо, и в его голосе была та особенная, редкая теплота, которую она слышала только в самые сокровенные моменты. — Я знаю, что не имел бы права здесь находиться, если бы не ваша дочь. Но она подарила мне эту возможность — быть рядом с ней, быть её семьёй. Я обещаю вам, что буду беречь её. Каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Я обещаю, что сделаю её счастливой — такой счастливой, какой вы хотели её видеть. Она — моё всё. И я благодарен вам за то, что вы подарили миру такого удивительного человека. Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно только, как ветер шелестит листвой старых дубов и где-то далеко поёт птица. Гермиона прижалась к нему, и они стояли так, обнявшись, перед могилами. Сколько времени прошло — минута или час, — она не знала. Время здесь текло иначе, подчиняясь каким-то своим, особым законам. — Я люблю вас, — прошептала она на прощание. — Всегда буду любить. Ветер качнул ветви деревьев, и ей показалось, что это они ответили ей — тихим, ласковым шелестом. Они покидали кладбище около часа дня. Солнце стояло в зените, и жара стала почти невыносимой. Раскалённый воздух дрожал над асфальтом, и даже в машине, с работающим кондиционером, чувствовалось, как пышет жаром от дороги. Гермиона чувствовала лёгкую усталость после эмоционального напряжения, но на душе было светло и спокойно. Она откинулась на сиденье, положила голову ему на плечо и закрыла глаза, слушая, как ровно гудит мотор. — Устала? — спросил Драко, бросив на неё быстрый взгляд. — Немного, — призналась она. — Но хорошо. Правильно. Я рада, что мы съездили. — Я тоже, — он поцеловал её в макушку. — Твои родители... они были хорошими людьми. Я это чувствую. — Были, — она вздохнула. — Самыми лучшими. Машина выехала с кладбищенской дороги на шоссе, и скорость увеличилась. За окнами замелькали поля, перелески, редкие деревушки. Солнце слепило глаза, и она прикрыла их, наслаждаясь покоем и близостью его тела. — Может, заедем куда-нибудь пообедать? — предложил он. — Я знаю одно место недалеко отсюда. Там готовят отличные стейки, и есть открытая веранда в тени. — Давай, — согласилась она, не открывая глаз. — Правда я что-то не проголодалась. — Странно, — усмехнулся он. — Мы же сегодня даже не завтракали толком. — Это всё свежий воздух, — улыбнулась она. — И эмоции. — И утренние упражнения, — добавил он с хитринкой в голосе. Она ткнула его локтем в бок, но не сдержала улыбки. — Не отвлекайся от дороги, мистер Малфой. — Слушаюсь, миссис Малфой. Она снова закрыла глаза, чувствуя, как приятная истома разливается по телу. Ритмичный гул мотора, прохлада кондиционера, его плечо под её щекой — всё это убаюкивало, и она почти задремала. Она не видела, что произошло дальше. Драко увидел. Машина вылетела на встречную полосу внезапно, словно из ниоткуда. Старый, потрёпанный «форд», который, видимо, пытался обогнать фуру и не справился с управлением. Он нёсся прямо на них, и времени на реакцию не было — только доля секунды, только инстинкт. — ГЕРМИОНА! Его крик смешался с визгом тормозов, с рёвом мотора, с хрустом металла. Он рванул руль вправо, пытаясь уйти от удара, но было поздно. Удар пришёлся в пассажирскую сторону — прямо туда, где сидела она. Мир взорвался. Звук был чудовищным — скрежет металла, звон разбитого стекла, вой аварийных сигналов, смешанные в одну какофонию, от которой закладывало уши. Машину крутануло, бросило, и Драко на мгновение потерял ориентацию в пространстве. Его швырнуло в сторону, сработали подушки безопасности, и на несколько секунд сознание померкло, затопленное болью и темнотой. Когда он очнулся, первым ощущением была тишина. Звенящая, абсолютная, страшная тишина, в которой только где-то далеко, будто из другого мира, доносился вой сирен. Потом пришла боль. Грудную клетку сдавило, в боку что-то хрустело при каждом вдохе, и дышать было невыносимо трудно. Голова гудела, в глазах плыло, но он заставил себя открыть их и повернуться к ней. То, что он увидел, выжгло в его памяти картину, которую он не забудет никогда, даже если проживёт тысячу лет. Она висела на ремне безопасности, без сознания. Голова была запрокинута, лицо залито кровью, которая текла из рассечённого лба, заливала глаза, стекала по щеке на белую блузку, пропитывая её алым. Лоб был рассечён глубоко — стеклом или осколком пластика, — и кровь не останавливалась, пульсируя в такт сердцебиению, которое, слава богу, ещё было. Она была неестественно бледна — не той здоровой бледностью, которая бывает после сна, а мёртвенной, синеватой, от которой у него внутри всё оборвалось. — ГЕРМИОНА! — заорал он, и от этого крика боль в груди стала невыносимой, но он не обратил на неё внимания. Он рванулся к ней, но ремень держал крепко, впиваясь в тело. Трясущимися руками нажал кнопку, освобождаясь, и тут же чуть не задохнулся от боли — рёбра сломаны, понял он, не одно, не два, может, три или четыре, и каждый вдох отдавался в груди огнём. Но это было неважно. Всё было неважно, кроме неё. — Принцесса, — он дотянулся до неё, схватил за руку. Пальцы были холодными, безжизненными, и этот холод обжёг его сильнее любой боли. — Принцесса, очнись! Слышишь меня? Очнись, пожалуйста! Она не отвечала. Ресницы даже не дрогнули. Только кровь всё текла, медленно, неостановимо, и он не знал, как её остановить, что делать, куда бежать. — НЕТ! — закричал он, и крик этот был нечеловеческим, животным, полным такого отчаяния, что, казалось, сами стены машины должны были содрогнуться. — НЕТ, ГЕРМИОНА, НЕТ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! ТЫ НЕ СМЕЕШЬ! Он прижимался губами к её ладони, целовал холодные пальцы, пытаясь передать ей своё тепло, свою жизнь, своё отчаяние. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью из рассечённой брови, капали на её руку, на сиденье, на осколки стекла, усыпавшие салон. — Ты моя жизнь, — шептал он, захлёбываясь слезами и собственной кровью. — Ты всё, что у меня есть. Ты не можешь уйти. Не после всего. Не после того, как мы нашли друг друга. Пожалуйста, принцесса, пожалуйста, только не уходи, я без тебя не могу, я умру без тебя, слышишь, я умру... Где-то вдалеке завыли сирены, приближаясь, становясь всё громче. Он почти не слышал их. Он слышал только тишину там, где должно быть её дыхание. — Помнишь, как мы встретились? — заговорил он, не отпуская её руки, понимая, что если замолчит, если перестанет говорить, она уйдёт навсегда. — В том магазине, ночью. Ты была такая злая, такая сломленная, а я... я не мог пройти мимо. Я не знал тогда, почему, но не мог. А теперь знаю. Потому что ты — моя судьба. Ты всегда была моей судьбой, просто мы оба не знали этого. Силы покидали его. Боль в груди становилась невыносимой, в глазах темнело, но он держался, сжимая её руку, молясь всем богам, в которых никогда не верил. — Не уходи, — шептал он, чувствуя, как сознание ускользает. — Не уходи, принцесса... я люблю тебя... я так люблю тебя... Последнее, что он услышал перед темнотой — голоса спасателей, выбивающих искореженную дверь, и собственный шёпот, теряющийся в шуме: — Не уходи... Очнулся он от резкого, стерильного запаха, который въедался в нос, в горло, в самые лёгкие. Запах больницы — хлорки, лекарств, боли и смерти. Он знал этот запах, ненавидел его всей душой, и сейчас он был везде, пропитывал каждую клеточку его тела. Первое, что он увидел, открыв глаза, — белый потолок с тусклыми лампами дневного света, которые гудели ровно и безжалостно. Потом — писк аппаратов, мерный, ритмичный, отсчитывающий секунды чьей-то жизни. Потом — боль. Грудную клетку стягивали тугие бинты, каждый вдох отдавался острой, режущей болью, голова гудела, и во рту был противный металлический привкус. Но он рванулся встать сразу, как только осознал, где находится и почему. — Мистер Малфой, вам нельзя! — засуетилась медсестра, бросаясь к нему. — У вас переломы рёбер, сотрясение мозга, вам нужно лежать! — Где моя жена? — рявкнул он, сбрасывая её руку и спуская ноги с кровати. — Где Гермиона?! Комната поплыла перед глазами, к горлу подступила тошнота, но он удержался, вцепившись в тумбочку, и, игнорируя боль, пошёл к двери. — Мистер Малфой, вы не можете! У вас серьёзные травмы, вам нельзя вставать! — Я сказал — ГДЕ ОНА?! Голос его был таким, что медсестра отступила, испуганно глядя на него. В коридоре было пусто, только где-то вдалеке слышались голоса и звуки передвигаемого оборудования. Он пошёл на них, держась за стену, спотыкаясь, но двигаясь вперёд, потому что не мог иначе. Он нашёл реанимацию не сразу — метался по коридорам, заглядывал в каждую дверь, пока какая-то санитарка не показала ему нужное отделение. Она лежала за стеклом. Это стекло стало для него символом всего кошмара — прозрачная, холодная преграда, отделяющая его от неё, от его жизни, от его счастья. Она лежала на кровати, и от одного взгляда на неё у него подкосились ноги. Вся в трубках. Тонкие пластиковые трубки тянулись от аппаратов к её рукам, к носу, ко рту. Капельницы, провода, датчики — всё это опутывало её, как паутина, делая чужой, неживой, куклой. Лицо было бледным, почти белым, на лбу — белая повязка, сквозь которую проступала кровь, пропитывая бинты алым. Волосы разметались по подушке, и в них тоже была запёкшаяся кровь — тёмная, страшная. Глаза закрыты. Грудь медленно поднималась и опускалась в такт аппарату искусственного дыхания — сама она не дышала. Драко замер, прижимая ладони к стеклу. Внутри всё оборвалось, провалилось в ледяную, чёрную пропасть, из которой, казалось, нет возврата. — Гермиона... — прошептал он одними губами, и это имя обожгло горло. Рядом появился врач — пожилой, усталый, в заляпанном халате, с глазами человека, который за свою жизнь видел слишком много такого, что не должен видеть никто. — Мистер Малфой? — спросил он тихо. — Что с ней? — голос Драко был хриплым, чужим, не принадлежащим ему. — Что с моей женой? Врач помолчал. Это молчание длилось всего несколько секунд, но для Драко оно растянулось в вечность. Он слышал, как гудит лампа над головой, как пищат аппараты за стеклом, как где-то далеко плачет ребёнок, и всё это смешивалось в один чудовищный шум, заглушающий мысли. — Травма головы, — сказал врач наконец, и слова его падали в тишину, как камни в воду. — Тяжёлая черепно-мозговая травма. Обширное кровоизлияние в мозг. Мы сделали экстренную операцию, длилась больше пяти часов. Удалили гематому, остановили кровотечение... но она в коме. Глубокая кома. Прогнозы делать пока рано. — Что значит — рано? — Драко схватил врача за халат, притянул к себе, забывая о боли в груди, о слабости, обо всём. — Что значит — рано?! Вытащите её! Сделайте что-нибудь! У меня есть деньги, любые деньги, я заплачу сколько скажете, я всё отдам, только спасите её! — Мистер Малфой, — врач мягко, но настойчиво освободился от его рук. — Дело не в деньгах. Мы сделали всё, что могли. Операция прошла успешно, насколько это было возможно в данной ситуации. Теперь остаётся только ждать. Её организм должен справиться сам. Мы поддерживаем её жизненные функции, но проснётся она или нет — зависит только от неё. — Ждать? — Драко смотрел на него безумными глазами. — Сколько ждать? День? Неделю? Месяц? Год? — Мы не знаем. Кома может длиться от нескольких дней до... до очень долгого времени. — Врач запнулся, но продолжил, потому что должен был сказать правду. — Но есть и вероятность, что она не выйдет из неё никогда. Или выйдет, но... последствия могут быть самыми разными. От потери памяти до полной утраты двигательных функций. Мы не можем ничего обещать. Последние слова упали в тишину, и Драко покачнулся, как от удара. Врач поддержал его. — Вам нужно в палату, мистер Малфой. У вас серьёзные травмы, вам нужен покой. — Я никуда не пойду, — Драко оттолкнул его и снова прильнул к стеклу. — Я останусь здесь. С ней. — Мистер Малфой... — Я СКАЗАЛ — ОСТАНУСЬ! Врач вздохнул, кивнул медсестре и ушёл, оставив его одного. Драко стоял у стекла и смотрел. Смотрел, как она лежит — неподвижная, бледная, чужая в этом сплетении трубок и проводов. Та, которая ещё утром смеялась, пила кофе на террасе, обещала ему вечность. Та, которая была его жизнью, его светом, его всем. — Принцесса, — прошептал он, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Очнись. Пожалуйста. Я без тебя не могу. Стекло было холодным, но он не чувствовал этого холода. Он не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты внутри и этого невыносимого, пронзительного страха, который сжимал сердце ледяными пальцами. Ему разрешили войти к ней через несколько часов — после того, как он пообещал не мешать врачам и вести себя тихо. Он сидел рядом, держал её руку в своей — всё такую же холодную, безжизненную — и говорил. Говорил без остановки, потому что врачи сказали, что коматозники иногда слышат. Потому что если есть хоть один шанс из миллиона, что она его услышит, он должен говорить. — Помнишь, как мы встретились? — шептал он, гладя её пальцы, согревая их своим дыханием. — В том круглосуточном магазине, ночью. Ты была такая страшная, худая, злая. В маминой кофте, с дикими глазами. Я тогда подумал: надо же, Грейнджер, самая умная ведьма столетия, героиня войны, а выглядит хуже смерти. А ты наорала на меня. Помнишь? Вывалила на меня всё, что у тебя накипело. Про родителей, про Уизли, про то, что ты одна. Я тогда не мог это забыть. Всю ночь не спал, думал о тебе. Не потому что жалел — я не умел жалеть. А потому что... потому что что-то во мне откликнулось. Я узнал в тебе себя. Тишина. Только аппараты пищали, отсчитывая секунды. — А помнишь, как я вломился к тебе домой на следующий день? Ты не хотела открывать, а я выломал дверь. Ты лежала на диване, зелёная, с температурой, в той же маминой кофте. Я кормил тебя бульоном с ложки. Ты злилась, огрызалась, но ела. Я тогда понял, что не смогу уйти. Что останусь с тобой, чего бы это ни стоило. Не потому что ты была слабой — потому что ты была сильной. Самой сильной из всех, кого я знал. Ты просто забыла об этом, и я должен был помочь тебе вспомнить. Он замолчал на мгновение, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Сжал её руку сильнее. — А наша первая прогулка в парке? Первый снег? Ты смеялась, ловила снежинки языком, как ребёнок. Я тогда смотрел на тебя и думал: боже, какая же она красивая. Не снаружи — внутри. Этот свет, который в ней горел, даже когда она была на самом дне. Я тогда понял, что пропал. Что ты — моё всё. Что без тебя мне не нужен ни этот мир, ни мои деньги, ни фамилия, ничто. Голос его сорвался, он замолчал, уткнувшись лицом в её ладонь. Слёзы текли по его щекам, падали на её пальцы, и он не вытирал их. — Ты не имеешь права уходить, — прошептал он, поднимая голову и глядя на её бледное, неподвижное лицо. — Ты обещала мне быть со мной всегда. Ты моя жена, чёрт возьми! Миссис Малфой! Моя королева! Ты не можешь меня бросить! Слышишь? НЕ МОЖЕШЬ! Последние слова он почти прокричал, и эхо их заметалось по маленькой палате, отражаясь от стен, смешиваясь с писком аппаратов. Она не отвечала. Дни слились в один бесконечный, тягучий кошмар, в котором время потеряло всякий смысл. Драко перестал различать, где день, где ночь, где утро, где вечер. Было только «до» и «после». До того, как он зашёл в эту палату, и после. До того, как она открыла глаза, и после. Он почти не спал. Днём сидел у её постели, держал за руку, говорил, говорил без остановки, перебирая воспоминания, как чётки. Рассказывал всё: как любит, как ждёт, как они поедут в новый дом, как будут растить детей, как состарятся вместе. Перебирал каждую минуту их жизни — их первый поцелуй на крыше, Париж, Эйфелеву башню, её согласие стать его женой, их свадьбу, её смех, её слёзы счастья, её тело в его руках. Ночью его выгоняли из реанимации, потому что были правила, которые даже он не мог нарушить. Но он не уходил далеко. Сидел в коридоре на жёстком пластиковом стуле, прислонившись к стене, и смотрел на дверь, за которой лежала его жизнь. Иногда задрёмывал, но просыпался от кошмаров, в которых она уходила от него в белую пустоту, и он бежал за ней, но ноги не слушались, и расстояние между ними становилось всё больше, пока она не исчезала совсем. Он просыпался в холодном поту и бежал к двери реанимации, чтобы убедиться, что она всё ещё там, всё ещё дышит, всё ещё с ним. На третий день приехала Нарцисса. Она вошла в больничный коридор — элегантная, даже здесь сохраняющая королевскую осанку, в идеально сидящем костюме цвета слоновой кости, с безупречной причёской, — но когда увидела сына, лицо её дрогнуло, и на мгновение маска аристократической невозмутимости исчезла, обнажив растерянную, испуганную мать. Он сидел на том же стуле, небритый, с чёрными кругами под глазами, в больничной пижаме поверх бинтов, и смотрел в одну точку перед собой. За три дня он похудел так, что скулы заострились, глаза ввалились, и в них не было ничего — только пустота и боль. — Драко, — она подошла, села рядом, обняла его за плечи. — Сынок... — Мама, — голос его был хриплым, чужим, словно принадлежал не ему, а какому-то другому человеку. — Она не просыпается. Третий день. Я говорю с ней, рассказываю всё, а она не просыпается. — Я знаю, — Нарцисса гладила его по спине, как в детстве, когда он был маленьким и приходил к ней после очередной ссоры с отцом. — Я говорила с врачами. Они сказали, что её состояние стабильно. Это хороший знак. — Какой же это хороший знак? — он поднял на неё глаза, и она увидела в них такую боль, что у неё самой сердце разрывалось. — Она лежит там, как кукла, вся в трубках, и не двигается. Не дышит сама. Аппараты дышат за неё. Я смотрю на неё и не знаю, слышит ли она меня, чувствует ли, есть ли она там вообще. — Её организм борется, — твёрдо сказала Нарцисса. — Она сильная. Ты же знаешь, какая она сильная. Она прошла через столько, что многим и не снилось. Она выкарабкается. Обязательно выкарабкается. — А если нет? — голос его дрогнул, сорвался на шёпот. — Если не выкарабкается? Если она... если я потеряю её? Я не переживу, мама. Я без неё не могу. Она — всё, что у меня есть. Нарцисса прижала его к себе, и он, впервые за многие годы, позволил себе быть слабым. Уткнулся лицом в её плечо, и плечи его затряслись от беззвучных рыданий. Она гладила его по голове, целовала в макушку и шептала: — Тише, сынок, тише. Она очнётся. Я верю. Мы все верим. Ты должен быть сильным ради неё. Она нуждается в тебе. Твоя сила, твоя любовь — это то, что может её вытащить. Она привезла ему еду — домашнюю, приготовленную специально для него, но он почти не трогал её, только поковырял вилкой и отставил в сторону. Она заставила его поспать пару часов на раскладушке, которую принесли по её просьбе, и сама села у постели Гермионы. Глядя на бледное лицо невестки, на её разметавшиеся по подушке волосы, на тонкие руки, иссечённые капельницами, Нарцисса тоже плакала — тихо, не сдерживая слёз, позволяя им течь по щекам. — Ты сильная, девочка, — шептала она, поправляя одеяло, касаясь прохладной щеки. — Я знаю. Я видела, через что ты прошла. Ты вытащила моего сына из тьмы, в которой он жил столько лет. Ты дала ему счастье, о котором я даже не смела мечтать. Ты стала для него всем. И ты не имеешь права сдаваться. Очнись. Ради него. Ради нас. Ради себя. Она брала расчёску и медленно, осторожно расчёсывала её волосы, чтобы они не сбивались в колтуны. Протирала лицо влажным полотенцем, смачивала губы водой. Меняла воду в вазе с цветами, которые каждый день приносила Пэнси. И говорила, говорила с ней, рассказывая о детстве Драко, о том, каким он был мальчиком, о том, как она боялась за него, и как счастлива теперь, когда он нашёл своё счастье. На четвёртый день приехали Пэнси, Блейз и Тео. Они вошли в палату тихо, боясь нарушить тишину, которая стала здесь почти осязаемой. Пэнси, увидев Гермиону, зажала рот рукой, чтобы не закричать. Блейз обнял её за плечи, притянул к себе, пряча её лицо у себя на груди. Тео молча сжал руку Драко и сел рядом с ним на стул, просто присутствуя, просто поддерживая. — Мы с тобой, — сказал он коротко, и этих слов было достаточно. Драко кивнул. Говорить не было сил. Пэнси, справившись с собой, подошла к постели, села на стул, который освободил для неё Драко, и взяла руку Гермионы в свои. Рука была холодной, тонкой, с синими прожилками вен, и Пэнси сжала её, пытаясь передать своё тепло. — Эй, подруга, — сказала она тихо, и голос её дрожал, хотя она пыталась говорить ровно. — Ты чего это удумала? Лежишь тут, пугаешь всех. А ну вставай. Нам ещё оставшуюся мебель для твоего дома выбирать. Я без тебя всё испорчу, ты же знаешь. Выберу самое безвкусное, самое уродливое, и будешь потом на меня злиться. А мне твоего гнева не пережить, ты же у нас Грейнджер — если разозлишься, мало не покажется. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их, позволяя им капать на простыню. — Ты сильная, слышишь? — продолжала она. — Самая сильная из всех, кого я знаю. Ты вытащила себя из той ямы, куда тебя засунули эти уроды. Ты нашла любовь. Ты стала счастливой. Ты не можешь теперь просто взять и уйти. Это нечестно. Я не разрешаю. Слышишь? Я, Пэнси Паркинсон, твоя лучшая подруга, запрещаю тебе уходить. Так что давай, открывай глаза и вставай. Нам ещё столько всего нужно сделать. Гермиона не отвечала. Только аппараты пищали, отсчитывая время. Дни тянулись бесконечно. Пятые сутки. Шестые. Седьмые. Драко перестал считать. Он просто сидел у её постели, держал её руку и говорил. Говорил без остановки, потому что боялся, что если замолчит, если перестанет заполнять тишину словами, она уйдёт навсегда. Он рассказывал ей о доме, о том, какую мебель они купят, о детской, о том, как назовут детей. — Я всё продумал, — шептал он, гладя её пальцы, перебирая их один за другим. — В детской поставим большую кроватку, белую, с балдахином. И ещё одну, рядом, на всякий случай. Вдруг у нас сразу двойня? Ты же хотела много детей, помнишь? Говорила: двоих, а лучше троих. Нам нужно много кроваток. Я уже всё заказал, нашёл лучших мастеров, они делают такие красивые, резные. Только ты очнись, и мы поедем их смотреть. Ты выберешь, какие тебе больше нравятся. Он замолкал на мгновение, чувствуя, как голос срывается, и продолжал снова. — А ещё я хочу, чтобы у нас была девочка. Маленькая, с твоими глазами и моим упрямством. Я буду её баловать, покупать ей платья, водить в зоопарк, читать сказки на ночь. А ты будешь злиться, что я её слишком избалую. И мы будем спорить, а потом мириться. Помнишь, как мы любим мириться? Он улыбнулся сквозь слёзы, но улыбка вышла горькой. — Ты только очнись, принцесса. Пожалуйста. Он уже не помнил, когда ел в последний раз. Нарцисса приносила еду, заставляла его есть, но он мог проглотить лишь пару кусков, и то через силу. Он похудел ещё больше, осунулся, под глазами залегли чёрные круги, которые не скрывали ничего. Он перестал следить за собой, ходил в одной и той же больничной пижаме поверх бинтов, не брился, не причёсывался. Ему было всё равно. Главное — она. Ночью ему снились кошмары. Она уходила от него в белую пустоту, и он бежал за ней, но ноги не слушались, и расстояние между ними становилось всё больше. Он кричал, звал её, но она не оборачивалась, и когда она почти исчезала, он просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, и бежал в реанимацию, чтобы убедиться, что она всё ещё здесь, всё ещё дышит, всё ещё с ним. Восьмые сутки. Девятые. Десятые. Он потерял счёт времени. Были только эти стены, этот писк аппаратов, эта холодная рука в его руке и бесконечные слова, которые он шептал, шептал, шептал, надеясь, что она слышит. На одиннадцатый день, когда он уже почти потерял надежду, когда силы были на исходе, когда казалось, что тьма вот-вот поглотит его окончательно, случилось то, чего он ждал больше всего на свете. Он сидел, как обычно, держал её руку и рассказывал про их первую встречу — в сотый, наверное, раз, когда вдруг почувствовал — её пальцы чуть дрогнули в его ладони. Сначала он подумал, что показалось. Что это игра воображения, уставшего от бесконечного ожидания. Но дрожь повторилась — слабая, едва уловимая, но реальная. Такая реальная, что у него сердце остановилось на секунду, а потом забилось с такой силой, что, казалось, выпрыгнет из груди. — Гермиона? — он замер, боясь дышать, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это мгновение. Её ресницы дрогнули. Дрогнули — и это было самым прекрасным, что он видел в своей жизни. Потом ещё раз. И она открыла глаза. Карие, такие родные, такие любимые глаза смотрели на него. В них было смятение, непонимание, испуг — но они смотрели. На него. Живые. — Принцесса! — выдохнул он, сжимая её руку, и слёзы хлынули из его глаз, заливая лицо, капая на простыню. — Ты очнулась! Боже, ты очнулась! Он наклонился, целуя её пальцы, запястье, лоб, щёки, губы — легко, боясь сделать больно, но не в силах сдержать эту волну любви и облегчения, захлестнувшую его. — Я так боялся, — шептал он, захлёбываясь слезами и словами. — Так боялся тебя потерять. Ты даже не представляешь... Моя маленькая, моя принцесса, моя королева... Она смотрела на него. И в её глазах не было узнавания. — Малфой? — прошептала она хрипло, едва слышно, голосом, сорванным трубками. — Что... что ты здесь делаешь? Он замер. Слова застыли на губах. — Что?.. — Где я? — она попыталась оглядеться, но тело не слушалось, голова была тяжёлой, мысли путались, и каждое движение отдавалось болью. — Что случилось? Где мои родители? — Гермиона... — он не понимал. — Какие родители? Твои родители... — Они живы? — она смотрела на него с надеждой, такой отчаянной, такой детской, что у него сердце разрывалось. — С ними всё в порядке? Авария... я помню аварию... они разбились? Они живы? Он смотрел в её глаза и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Она не помнила. Она не помнила ничего. — Гермиона, — он взял её лицо в ладони, заглянул в глаза, пытаясь пробиться сквозь эту стену непонимания. — Посмотри на меня. Это я. Драко. Твой муж. Она дёрнулась, отшатнувшись от его рук, насколько позволяло обессиленное тело. В её глазах появился страх — настоящий, животный страх перед ним. — Муж? — голос дрогнул, сорвался на хрип. — Ты... ты мой муж? Малфой? Ты с ума сошёл? Мы враги! Что происходит?! Почему я здесь? Где мои родители?! В её глазах был ужас. Ужас перед ним. Перед человеком, который был для неё всем. — Врача! — закричал он, не отпуская её руки, чувствуя, как внутри всё разрывается на части. — ВРАЧА! Она пыталась вырваться, смотрела на него с ужасом, а он сжимал её пальцы и шептал сквозь слёзы: — Пожалуйста, вспомни. Ты должна вспомнить. Ты моя жизнь. Ты всё, что у меня есть. В палату вбежали врачи, медсёстры. Его оттеснили, начали суетиться вокруг неё, проверять показатели, задавать вопросы. Она отвечала — испуганно, растерянно, не понимая, что происходит. А он стоял у стены, прижимаясь к ней спиной, и смотрел, как его жена, его любовь, его принцесса смотрит на него как на врага. И мир рухнул во второй раз.