ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Он стоял в коридоре, прижимаясь спиной к холодной кафельной стене, и смотрел, как врачи суетятся вокруг неё. Стекло реанимационной палаты отделяло его от женщины, которую он любил больше жизни. От женщины, которая только что смотрела на него с ужасом в глазах. Тонкая прозрачная преграда стала непреодолимой стеной между его прошлым и будущим, между счастьем и отчаянием, между ним и ею. В палате было светло — слишком светло, стерильно-бело, больнично. Лампы дневного света заливали всё ровным, безжалостным сиянием, от которого не скрыться, не спрятаться. Она сидела на кровати, обхватив себя руками, и даже отсюда, через стекло, он видел, как дрожат её плечи. Волосы, которые Нарцисса так старательно расчёсывала все эти дни, снова растрепались, тёмными прядями падали на лицо, скрывая его от него. Она смотрела в стену — пустым, невидящим взглядом, и в этом взгляде было столько растерянности и страха, что у Драко оборвалось сердце. — Мистер Малфой, — раздалось сбоку. Он не сразу понял, что обращаются к нему. Слишком непривычно было слышать это обращение без неё рядом. Он обернулся медленно, словно через силу. Пожилой целитель в белоснежной мантии стоял рядом, держа в руках планшет с записями. Лицо его было усталым, но профессионально-бесстрастным — такие лица бывают у людей, которые за свою жизнь видели слишком много чужой боли, чтобы позволить себе эмоции. — Нам нужно поговорить, — сказал он негромко. Драко оторвался от стены. Внутри всё дрожало, каждая мышца, каждая клетка тела вибрировала от напряжения, но он заставил себя слушать. Стиснул челюсти так, что зубы заскрежетали, и кивнул. — У вашей жены тяжёлая черепно-мозговая травма, — начал целитель, и слова его падали в тишину коридора, как тяжёлые камни. — Мы провели все необходимые тесты, сделали повторное сканирование. Физически она идёт на поправку — организм справляется, показатели стабилизируются. Но... Он замолчал, и это молчание было хуже любых слов. — Что? — выдохнул Драко. Голос его сел, превратился в хриплый шёпот. — У неё ретроградная амнезия, — целитель говорил ровно, но в глазах его мелькнуло сочувствие. — Она не помнит события последнего года. Возможно, чуть больше. Точно определить границы провала мы пока не можем — это станет ясно со временем, когда она начнёт восстанавливаться. — Последнего года? — переспросил Драко, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Примерно. Она помнит аварию, но путает детали. Она спрашивает о родителях, полагая, что они живы. Она не помнит вас. Совсем. Для неё вы — всё ещё школьный враг, человек, которого она привыкла ненавидеть. Она не помнит вашу свадьбу, ваш дом, вашу совместную жизнь. Каждое слово било наотмашь, оставляя кровавые раны. Драко покачнулся, пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Холод кафеля проникал сквозь тонкую больничную пижаму, но он не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты внутри. — Это пройдёт? — спросил он, с трудом выталкивая слова сквозь сжатое горло. — Мы не знаем, — честно ответил целитель. Он не стал обнадёживать ложными обещаниями, и за это Драко был ему почти благодарен. — Иногда память возвращается полностью. Иногда — частично. Иногда не возвращается вовсе. Всё зависит от многих факторов — глубины повреждений, индивидуальных особенностей организма, психологического состояния. Ей нужно время. И покой. — Покой, — эхом повторил Драко. Слово было пустым, ничего не значащим. — И ей нельзя волноваться, — добавил целитель. — Никаких резких новостей, никаких сильных потрясений. Сообщить о смерти родителей придётся, но позже, когда она будет стабильнее физически и морально. Сейчас это может спровоцировать рецидив, ухудшение состояния. Драко кивнул, хотя внутри всё кричало. Он не сможет ей сказать. Не сможет видеть её боль, когда она узнает, что мамы и папы больше нет. Он даже представить себе не мог, как переживёт это сам, не то что она. — Можно к ней? — спросил он, уже зная ответ. — Да, — кивнул целитель. — Но будьте осторожны. Она сейчас очень уязвима. Любое неосторожное слово, любой резкий жест могут напугать её, отбросить назад. Постарайтесь не настаивать, не давить. Просто будьте рядом. Просто будьте рядом. Легко сказать. Целитель ушёл, оставив его одного в пустом коридоре. Драко стоял, прислонившись к стене, и смотрел на дверь палаты. Она была приоткрыта, и оттуда доносились тихие звуки — её дыхание, всхлипы, шорох простыней. Ему нужно было войти. Он должен был войти. Но ноги не слушались, приросли к полу, налились свинцом. Он боялся. Впервые в жизни он по-настоящему боялся — не физической боли, не смерти, не врагов. Он боялся её взгляда. Того самого взгляда, который только что видел сквозь стекло, — чужого, холодного, полного страха и недоверия. Взгляда, которым на него смотрели только враги. Только те, кто желал ему смерти. А она была его женой. Его принцессой. Его жизнью. Он сделал глубокий вдох, заставил себя оттолкнуться от стены и шагнуть вперёд. Каждый шаг давался с трудом, словно он шёл по колено в ледяной воде. Руки дрожали, и он спрятал их в карманы больничных штанов, чтобы она не видела этой дрожи. Дверь открылась бесшумно. Он вошёл. Она сидела на кровати, поджав ноги, обхватив себя руками за плечи, словно пытаясь согреться, хотя в палате было тепло. Взгляд её был устремлён в одну точку на стене, и в этом взгляде было столько потерянности, столько детской беспомощности, что у него сердце разрывалось на части. Он тихо кашлянул, привлекая внимание. Она вздрогнула, резко повернула голову. Волосы метнулись, открывая бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Взгляд скользнул по нему, и в ту же секунду стал колючим, чужим, отстранённым. Таким холодным, что у Драко внутри всё сжалось в тугой болезненный узел. — Ты, — сказала она, и в этом одном слове было столько неприязни, что он физически ощутил, как между ними вырастает стена. — Зачем ты здесь? Он шагнул ближе — медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю, боясь спугнуть. Сел на стул рядом с кроватью — тот самый, на котором провёл столько бессонных ночей, держа её за руку. Руки дрожали, и он сжал их в кулаки, пряча в карманах, чтобы она не видела. — Я здесь, потому что люблю тебя, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кричало. — Потому что я твой муж. — Прекрати! — она дёрнулась, отодвигаясь к изголовью кровати, вжимаясь спиной в подушку. — Это не смешно, Малфой. Я знаю, что мы враги. Я знаю, что ты был Пожирателем. Что за игры? Зачем ты меня мучаешь? — Это не игры, — он протянул руку, чтобы коснуться её, хотя бы плеча, хотя бы одеяла, — но она отдёрнулась, будто от огня, и рука замерла в воздухе, так и не коснувшись. — Посмотри на свою руку. Она опустила взгляд. На безымянном пальце левой руки сверкало кольцо — крупный рубин в окружении россыпи бриллиантов, оправленный в платину. Оно переливалось в больничном свете, отбрасывая крошечные радужные искры на бледную кожу. Она уставилась на него, как на бомбу. Глаза расширились, в них мелькнуло что-то — то ли узнавание, то ли ужас. — Что это? — прошептала она. — Обручальное кольцо, — ответил он, и голос его дрогнул. — Моей бабушки. Оно передаётся в нашей семье по женской линии уже три поколения. Моя мать отдала его мне, когда я сказал, что хочу жениться на тебе. Я надел его тебе в день нашей помолвки. В Париже, на Эйфелевой башне. — Нет, — она покачала головой, и в этом движении было столько отрицания, столько отчаяния. — Этого не может быть. Я бы никогда... ты же Малфой! Ты называл меня грязнокровкой! Ты ненавидел меня! — Я Драко, — сказал он, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Твой Драко. Твой муж. Ты называла меня «мой дракон». Каждую ночь, засыпая в моих объятиях, ты шептала это. — Дракон? — она усмехнулась, но усмешка вышла кривой, и в глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, на краткий проблеск сомнения. — Это бред. Это какой-то бред. — Это правда, — он говорил тихо, настойчиво, вкладывая в каждое слово всю свою любовь, всю свою боль. — Мы вместе почти год. Ты переехала ко мне после Рождества. Мы поженились в апреле — тихо, только свои, в оранжерее Малфой-мэнора. Мы купили дом — белый, большой, с садом, о котором ты мечтала. Ты сама выбирала мебель, сама обставляла каждую комнату. Мы хотели детей. Троих, ты говорила. Маленьких Малфоев. Ты хотела девочку, похожую на меня, и мальчика, похожего на тебя. Каждое слово падало в пустоту, разбивалось о стену её неверия. Она смотрела на него, и в её глазах не было ни капли узнавания. Только недоверие, только страх, только отчаянное желание, чтобы он исчез, чтобы этот кошмар закончился. — Зачем ты это делаешь? — спросила она, и в голосе послышались слёзы — горькие, бессильные. — Зачем ты меня мучаешь? Что я тебе сделала? Чем заслужила это? — Ты ничего не сделала, — он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но физическая боль не могла заглушить ту, что разрывала сердце. — Ты сделала меня счастливым. Ты — всё, что у меня есть. Ты моя жена, Гермиона. Моя законная жена. Миссис Малфой. — Миссис Малфой, — повторила она, и горькая усмешка исказила её губы. — Когда я очнулась, медсестры обращались ко мне так. Я думала, они ошибаются. Думала, это какая-то ошибка, глупая шутка. Но ты... ты действительно веришь в это? — Это не ошибка, — он снова протянул руку, чтобы вытереть слезы, которые уже текли по её щекам, оставляя влажные дорожки. — Это наша жизнь. Наша любовь. — Не трогай меня! — закричала она, отшатываясь, и крик этот прозвучал как пощёчина. Он отдёрнул руку, будто обжёгся. Ладонь замерла в воздухе, потом бессильно упала на колено. — Гермиона... — Я не твоя жена! — закричала она снова, и голос её сорвался на визг. — Слышишь? Я не твоя жена! Я не знаю, что ты задумал, какие у тебя планы, но я никогда, никогда не стала бы твоей! Ни за что! Она вдруг резким движением стянула кольцо с пальца. Оно поддалось не сразу — слишком привыкло к своему месту, слишком долго носилось. Но она сняла его, сняла так, будко оно жгло ей кожу, будто это было не украшение, а кандалы. Зажала в кулаке, потом протянула ему, глядя прямо в глаза. — Забери. Это было как пощёчина. Как удар ножом в сердце. Как будто из него вынули душу и растоптали, выбросили в грязь. — Гермиона, пожалуйста, — прошептал он, чувствуя, как предательски дрожит голос, как слёзы подступают к глазам, которые он не имел права показывать. — Не надо. Это твоё. Твоё по праву. Ты носила его с гордостью. — Оно не моё, — отрезала она. Голос её был твёрдым, хотя слёзы продолжали течь. — Я не знаю, откуда оно у меня. Может, ты сам его надел, пока я была без сознания. Может, это часть твоего плана — сделать меня своей, завладеть мной. Но я не приму его. Не сейчас. Никогда. Он смотрел на кольцо в её руке. На рубин, который выбрал для неё, потому что он напоминал ему цвет её губ, когда она улыбалась. На бриллианты, которые должны были сиять на её пальце вечно, как символ их вечной любви. А теперь она отдавала это ему, как ненужную, чужую вещь. — Ты не понимаешь, — голос его сорвался, и он не смог этого скрыть. — Ты не понимаешь, что говоришь. Ты не знаешь, что между нами было. — Я знаю только одно, — она смотрела на него с вызовом, сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь растерянность. — Я не люблю тебя. Я не могу тебя любить. Ты мне чужой. Чужой, Малфой. Тот, кого я ненавидела всю школу. Тот, кто желал мне смерти. И ничего, слышишь, ничего не изменилось. Чужой. Это слово прозвучало как приговор. Как окончательный, бесповоротный приговор, который нельзя обжаловать. Он взял кольцо. Пальцы сомкнулись вокруг холодного металла. Оно больше не согревало — только жгло ладонь, впивалось в кожу острыми гранями бриллиантов. — Ты ошибаешься, — сказал он тихо, и голос его звучал глухо, как из колодца. — Ты просто забыла. Но я не буду заставлять тебя верить. Не буду давить. Я просто буду рядом. Всегда. — Не надо, — она отвернулась к стене, пряча лицо, пряча слёзы, прячась от него. — Уходи. Пожалуйста, уходи. Он постоял ещё секунду, глядя на её сгорбленную спину, на вздрагивающие плечи, на разметавшиеся по подушке волосы. Хотел подойти, обнять, утешить — но знал, что сейчас любое его прикосновение будет воспринято как насилие. Он вышел. Дверь закрылась за ним бесшумно, отрезая его от неё. В коридоре было пусто, только гудели лампы дневного света, заливая всё ровным, безжалостным светом. Ноги подкосились. Пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Кольцо впивалось в ладонь, оставляя на коже глубокие борозды, но он не мог разжать пальцы. Не мог выпустить этот кусочек металла, который был для него символом всего, что он потерял. Из палаты доносились приглушённые звуки. Она плакала — навзрыд, отчаянно, по-детски беспомощно. Плакала из-за него? Из-за себя? Из-за того, что не понимала, что происходит, и этот страх разрывал её изнутри? Он хотел войти, утешить, обнять. Но знал: сейчас она не примет его утешений. Сейчас он для неё — враг. И каждое его слово, каждое прикосновение будет только усугублять её боль. Он сполз по стене на пол, прямо на холодный кафель, и замер, прижимая кольцо к груди. Голова упала на колени, плечи затряслись, и он позволил себе то, чего не позволял никогда — заплакал. Беззвучно, отчаянно, раздавленно. Он не знал, сколько просидел так. Минуту, час, вечность. Время потеряло смысл. — Драко... Голос, полный боли и неверия, заставил его поднять голову. Пэнси стояла в нескольких шагах от него, прижимая ладони к лицу. Её глаза, всегда такие живые, насмешливые, сейчас были огромными, полными ужаса. Она смотрела на дверь палаты, откуда всё ещё доносились рыдания, потом переводила взгляд на него, на его опухшее лицо, на кольцо, зажатое в кулаке. — Нет, — выдохнула она, качая головой. — Нет, только не это... Драко, что случилось? Что с ней? Почему она плачет? Почему ты здесь? Он хотел ответить, но слова застряли в горле. Он только протянул руку, разжал пальцы, показывая кольцо. Пэнси уставилась на него, не понимая. Потом до неё дошло. Её лицо побледнело, потом залилось краской. Она рванула к двери палаты, но Драко успел схватить её за руку. — Не надо, — прохрипел он. — Не сейчас. Она... она не помнит. Ничего. Ни меня, ни вас. Ничего. Пэнси замерла. В её глазах мелькнуло что-то странное — смесь неверия, боли и гнева. — Как — не помнит? — переспросила она тихо, но в этом тихом голосе уже звенели стальные нотки. — Что значит — не помнит, Драко? Она что, забыла нас? Забыла всё? Как мы... как мы стали семьёй? — Всё, — кивнул он, и голос его сорвался. — Последний год. Всё, что было после... после того магазина. Она помнит только школу. Только что мы были врагами. Пэнси покачнулась, будто её ударили. Она оперлась о стену, тяжело дыша. В её глазах метались молнии. — Этого не может быть, — прошептала она. — Этого просто не может быть, Драко. Она не могла забыть. Не после всего. Не после того, как мы... как мы стали сёстрами. Она рванулась к двери, и на этот раз Драко не стал её останавливать. Только смотрел, как она влетает в палату, как замирает на пороге, увидев Гермиону, сжавшуюся в комок на кровати. — Гермиона, — голос Пэнси дрогнул, но она взяла себя в руки. — Гермиона, это я. Пэнси. Ты помнишь меня? Гермиона подняла голову. Её глаза, красные от слёз, расширились, когда она увидела Пэнси. В них мелькнуло узнавание — но совсем не то, на которое надеялась Пэнси. — Паркинсон, — выдохнула Гермиона, и в её голосе прозвучала та старая, школьная враждебность. — Что ты здесь делаешь? Ты... ты с ним заодно? Это всё какой-то заговор? Пэнси замерла, будто ей в лицо плеснули ледяной водой. — Заговор? — переспросила она, и голос её задрожал. — Гермиона, какой заговор? Мы же... мы же подруги. Лучшие подруги. Ты забыла? Ты забыла, как мы вместе выбирали тебе платье? Как ты плакала у меня на плече? Как я... как я стала тебе сестрой? Гермиона смотрела на неё с недоверием, смешанным со страхом. — Ты — Паркинсон, — повторила она, словно пытаясь убедить себя. — Ты была в Слизерине. Ты травила меня всю школу. Мы не могли... не могли стать подругами. Это невозможно. — Это возможно, — Пэнси шагнула к ней, но Гермиона отшатнулась, и Пэнси остановилась, больно закусив губу. — Это не только возможно, это было. Мы были семьёй, Гермиона. Ты, я, Драко, Блейз, Тео. Мы были друг у друга. Ты не можешь просто забыть это. — Я не помню, — голос Гермионы сорвался. — Я ничего не помню. Я помню только школу. Только то, что вы были моими врагами. А теперь вы все здесь, и этот... этот Малфой говорит, что он мой муж. Это безумие. Пэнси смотрела на неё, и в её глазах стояли слёзы. Она протянула руку, коснулась плеча Гермионы — та дёрнулась, но не отстранилась. — Посмотри на меня, — тихо сказала Пэнси. — Посмотри внимательно. Разве я похожа на ту девчонку из школы? Разве я смотрю на тебя как на врага? Гермиона смотрела. В её глазах мелькнуло что-то — сомнение? Растерянность? — Я... я не знаю, — прошептала она. — Я ничего не знаю. Я не знаю, кому верить. — Верь мне, — Пэнси сжала её плечо. — Я никогда не предам тебя. Никогда. Я клянусь. В дверях палаты появились Блейз и Тео. Они стояли молча, наблюдая за этой сценой, и на их лицах было написано такое же потрясение, такая же боль. Блейз шагнул вперёд, но Тео остановил его, положив руку на плечо. — Не надо, — тихо сказал он. — Не сейчас. Ей нужно время. — Время? — Блейз повернулся к нему, и в его глазах горел гнев. — Какое время, Тео? Она нас не помнит! Она смотрит на нас как на врагов! А ты говоришь — время? — Именно поэтому, — Тео говорил спокойно, но в его голосе чувствовалась такая же боль. — Если мы сейчас навалимся на неё все сразу, мы только напугаем её ещё больше. Нужно дать ей привыкнуть. Драко поднялся с пола и подошёл к ним. Его лицо было мокрым от слёз, но в глазах появилась решимость. — Тео прав, — сказал он хрипло. — Нельзя давить. Нужно... нужно быть рядом. Постепенно. Как тогда, в начале. Помните? Как я вытаскивал её из депрессии. Так же и сейчас. Только теперь всё сложнее. — Сложнее? — Пэнси вышла из палаты, закрывая за собой дверь. — Драк, она смотрит на меня как на врага. На меня! Которая была ей сестрой! Это не сложнее — это невозможно. — Всё возможно, — Тео взял её за руку, и Пэнси, удивившись, не отдёрнула. — Мы справимся. Мы уже однажды вытащили её. Вытащим и сейчас. В этот момент в коридоре раздались шаги. Все обернулись. Нарцисса. Она шла медленно, величественно, как всегда, но в её глазах читалась тревога. Увидев их всех, собравшихся у палаты, она ускорила шаг. — Что случилось? — спросила она, переводя взгляд с одного на другого. — Почему вы все здесь? Драко, что с Гермионой? Драко посмотрел на мать, и в его глазах снова заблестели слёзы. — Она очнулась, мама, — сказал он глухо. — Но она... она ничего не помнит. Последний год. Меня. Вас. Всё. Нарцисса замерла. На её лице мелькнуло что-то — боль, понимание, страх. Но она быстро взяла себя в руки. — Я хочу увидеть её, — сказала она твёрдо. — Мама, не надо, — Драко шагнул к ней. — Она сейчас в ужасном состоянии. Она испугана. Любой новый человек... — Я не новый человек, — перебила Нарцисса. — Я её свекровь. Я та, кто называл её дочерью. И я имею право увидеть её. Даже если она меня не помнит. Она решительно направилась к двери, и никто не посмел её остановить. Когда Нарцисса вошла в палату, Гермиона сидела на кровати, обхватив себя руками. Увидев элегантную женщину в дорогом костюме, она вздрогнула, но в её глазах мелькнуло узнавание — не то тёплое, которым встречают близких, а то холодное, настороженное, с которым смотрят на врага. — Миссис Малфой, — сказала Гермиона тихо, и в её голосе прозвучала горечь. — Нарцисса Малфой. Сестра Беллатрисы Лестрейндж. Нарцисса остановилась в шаге от кровати. Она смотрела на невестку, и в её глазах была такая боль, что даже у Пэнси, наблюдавшей из коридора, сжалось сердце. — Ты помнишь меня, — сказала Нарцисса, и это был не вопрос. — Помню, — голос Гермионы дрогнул. — Помню ваш дом. Помню подвал. Помню, как ваша сестра... — она не договорила, сглотнув комок. — Да, — Нарцисса опустилась на стул, стоявший у кровати, и закрыла лицо руками. — Я была там. И я никогда не прощу себе этого. Никогда. Но я не участвовала, Гермиона. Я не могла остановить её — Люциус бы не позволил, но я не участвовала. И когда всё кончилось, я... я сделала всё, чтобы искупить это. Гермиона молчала, глядя на неё с недоверием. — Ты стала частью нашей семьи, — продолжала Нарцисса, поднимая голову. — Я приняла тебя как дочь. Я полюбила тебя. И Драко... ты сделала его счастливым. Впервые в жизни он был по-настоящему счастлив. — Драко, — эхом повторила Гермиона. — Ваш сын. Который сейчас в коридоре. Который утверждает, что я его жена. — Это правда, — твёрдо сказала Нарцисса. — Ты его жена. Вы поженились в апреле. Я была на вашей свадьбе. Я подарила тебе фамильную брошь. Ты носила её с гордостью. Гермиона покачала головой, но в её глазах появилась растерянность. — Я не помню, — прошептала она. — Я ничего этого не помню. Я помню только... только боль. Только страх. Только как ваша сестра... — Я знаю, — Нарцисса протянула руку и осторожно коснулась её ладони. Гермиона вздрогнула, но не отдёрнула. — Я знаю, что ты помнишь только плохое. Но поверь мне, девочка: я люблю тебя. Ты стала моей семьёй. И я сделаю всё, чтобы ты вспомнила это. В коридоре Драко стоял, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел на эту сцену. Рядом с ним стояли Пэнси, Блейз и Тео. Все молчали. — Что будем делать? — спросил наконец Блейз, нарушая тишину. — Ждать, — ответил Тео. — Бороться. Делать всё, чтобы она вспомнила. Другого выхода нет. — А если не вспомнит? — голос Пэнси дрогнул. Никто не ответил. На следующее утро Гермиона чувствовала себя лучше физически. Голова всё ещё болела, но она могла сидеть, говорить, даже вставать. Врачи разрешили перевести её в обычную палату — небольшую, светлую, с одним окном, выходящим в больничный парк. Драко не заходил. Он сидел в коридоре, ждал, надеялся, что она позовёт. Сжимал в кармане кольцо, которое так и не решился убрать. Она позвала. Но не его. — Целитель, — обратилась она к врачу, когда тот зашёл проверить её состояние. — Я хочу, чтобы сюда приехали мои друзья. Рон Уизли, Гарри Поттер, Джинни Уизли. И миссис Уизли. Вы можете им сообщить? Врач кивнул и вышел. Драко, сидевший в коридоре, слышал каждое слово через приоткрытую дверь. У него сжалось сердце. Она звала их. Тех, кто её предал. Тех, кого она проклинала ещё месяц назад. Тех, кто бросил её умирать в одиночестве. Он не выдержал. Встал и вошёл в палату. — Гермиона, — тихо сказал он. Она посмотрела на него — и снова этот холодный, чужой взгляд. Без капли тепла. Без намёка на ту любовь, что была между ними всего несколько дней назад. — Ты ещё здесь? — спросила она. — Я всегда здесь, — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но... ты позвала Уизли. Ты помнишь, что они сделали? — Что они сделали? — нахмурилась она. — Они мои друзья. Они всегда были со мной. В школе, после войны... Они моя семья. — Нет, — вырвалось у него. — Не были. Когда ты заболела, когда ты не могла встать с дивана, когда ты умирала от одиночества и боли, их не было рядом. Я был. Я один. — О чём ты говоришь? — она смотрела на него с недоумением. — Какая болезнь? Какое одиночество? Он осёкся. Чуть не сказал про родителей. Чуть не сказал про депрессию, про те долгие месяцы, когда она почти перестала существовать. Врач предупредил — нельзя. — Ничего, — он сжал зубы. — Просто... будь осторожна. Не все, кто называют себя друзьями, ими являются. — Ты мне это говоришь? — усмехнулась она. — Ты, Малфой? Который всю школу меня травил? Который называл меня грязнокровкой? Который смотрел, как меня пытают в твоём доме? Каждое слово было ударом. По живому. По открытой ране. — Я изменился, — тихо сказал он. — Ты сама меня изменила. Ты научила меня любить. Ты показала мне, что такое свет. — Я? — она покачала головой. — Я бы никогда не стала тратить на тебя время. Ни секунды. — Тратила, — в его голосе звенела боль, которую невозможно было скрыть. — Каждый день. Каждую ночь. Ты была моей жизнью, Гермиона. Моей принцессой. Моей женой. — Перестань, — она отвернулась к окну. — Я не хочу это слушать. Уходи. Пожалуйста. Он шагнул к ней, не в силах сдержаться. Остановился в полуметре, боясь подойти ближе. — Посмотри на меня, — попросил он. — Просто посмотри. Ты ничего не чувствуешь? Совсем ничего? Ни единой искорки? Она медленно повернула голову. Подняла глаза. В них было пусто. Холодно. Как в тот самый первый день, когда он увидел её в круглосуточном магазине — сломленную, потерянную, но тогда в этой пустоте ещё теплилась жизнь. Сейчас не было ничего. — Ничего, — ответила она. — Кроме злости, что ты меня преследуешь. И страха. Ты пугаешь меня, Малфой. Он замер. Кивнул. Развернулся и вышел. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Из груди вырвался тихий, сдавленный звук — не то стон, не то рыдание. — Я не сдамся, — прошептал он одними губами. — Слышишь? Я не сдамся. Первыми приехали Гарри и Джинни. Они влетели в палату через час после того, как Драко вышел. Он видел их через стекло — как они неслись по коридору, как Джинни чуть не сбила медсестру, как Гарри распахнул дверь. Гермиона, увидев их, расплылась в улыбке. Настоящей, тёплой, открытой улыбке, от которой у Драко, наблюдавшего из коридора, разрывалось сердце. Она не улыбалась так ему. Ни разу. С тех пор, как очнулась. — Гарри! Джинни! — она протянула к ним руки, и голос её дрожал от радости. — Гермиона! — Джинни бросилась обнимать её, прижимая к себе. — Боже, как ты? Мы так волновались! Нам позвонили из больницы, мы сразу же... — Всё хорошо, — ответила Гермиона, улыбаясь сквозь слёзы. — Голова болит, но врачи говорят, что поправлюсь. Главное, что вы здесь. — Что случилось? — Гарри сел рядом, взял её за руку. В его глазах была тревога — искренняя, настоящая. — Авария? — Да, — она поморщилась, пытаясь вспомнить. — Мы с родителями... мы ехали куда-то... или нет? Я не помню. Всё какое-то смутное. Гарри и Джинни переглянулись. Драко видел это через стекло. Видел, как они замялись, как отвели глаза. — Твои родители... — начал Гарри осторожно, но в этот момент дверь снова распахнулась. В палату влетел Рон. Увидев Гермиону, он замер на мгновение, а потом бросился к ней, схватил за руки, прижался лбом к её ладоням. — Гермиона! — голос его срывался. — Слава богу, ты жива! Я так боялся... Когда нам сказали про аварию, я думал, что сойду с ума! — Рон, — она улыбнулась ему той же тёплой улыбкой. — Я рада тебя видеть. Правда. — Я тоже, — он поднял голову, и в его глазах блестели слёзы. — Я так рад, что ты... что ты в порядке. Драко смотрел на это и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Она позволяла Рону касаться себя. Улыбалась ему. Смотрела на него с теплом. А от него шарахалась, как от огня. В палату вошла Молли Уизли — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с сумкой в руках. — Гермиона, девочка моя! — воскликнула она, подходя к кровати и обнимая её. — Как же ты нас напугала! Мы так переживали! Я привезла тебе суп, домашний, обязательно поешь, тебе нужно восстанавливать силы... — Спасибо, миссис Уизли, — Гермиона улыбнулась ей. — Вы так добры. — Добрая? — Молли всплеснула руками. — Я же тебя как дочь люблю, ты знаешь. Всегда любила. Драко сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Как дочь? Которая бросила её умирать? Которая поливала грязью за спиной? Которая сказала, что она «мучает всех своим существованием»? Он хотел ворваться, закричать, вышвырнуть их всех. Но сдержался. Только смотрел. Смотрел, как они обманывают её своими улыбками. — Рон, — Гермиона вдруг нахмурилась, переводя взгляд на него. — Что с моими родителями? Вы что-то знаете? Гарри начал говорить, но не договорил. В палате повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Рон замер, посмотрел на Гарри, на Джинни, на мать. Все молчали. — Говорите, — в голосе Гермионы появилась паника. — Что с ними? Они в порядке? Они живы? Джинни глубоко вздохнула. Посмотрела на Гарри, но тот молчал, опустив глаза. Тогда она шагнула вперёд. — Гермиона... — начала она осторожно. — Говори! — выкрикнула Гермиона. — Я требую! — Они погибли, — выпалила Джинни. — Год назад. В аварии. Тишина взорвалась. — Что? — переспросила Гермиона. Голос сел, превратился в хриплый шёпот. — Как? — Авария, — повторила Джинни. — На трассе М40. Мы... мы были на похоронах. Ты была... тебе было очень плохо. Ты не могла... ты почти не разговаривала несколько месяцев. — Нет, — Гермиона покачала головой. — Нет, этого не может быть. Я только что их видела! Мы пили чай! Они махали мне! Мама... папа... — Гермиона, — Рон взял её за руку, сжал пальцы. — Это было год назад. Ты просто не помнишь. У тебя амнезия, тебе сказали? — НЕТ! — закричала она. — Вы врёте! Зачем вы это говорите?! Зачем?! Она билась в истерике. Кричала, плакала, задыхалась. Джинни обнимала её, пытаясь успокоить, Гарри гладил по спине, Рон сжимал руку, Молли суетилась рядом, предлагая воды. А она выла, выла, выла — так, что у Драко кровь стыла в жилах. Он рванул было в палату, но в этот момент Гарри вышел в коридор и преградил путь. — Не надо, — сказал он тихо. — Сейчас ты ей только навредишь. Дай ей время. — Время? — Драко схватил его за грудки, прижимая к стене. — Вы только что разбили ей сердце! Вы рассказали ей про родителей, хотя врач запретил! Вы знали, что ей нельзя волноваться?! — Она спросила, — Гарри не сопротивлялся, только смотрел устало. — Она имела право знать. — Имела право? — Драко тряхнул его. — Она имела право узнать это тогда, когда будет готова! А не сейчас, когда она едва пришла в себя! Вы... вы просто хотели... — он не договорил, отпустил Гарри и отступил. — Что? — Гарри поправил мантию. — Что мы хотели? — Вы хотите вернуть её, — голос Драко звенел от ярости. — Вы пользуетесь тем, что она ничего не помнит. Тем, что она не помнит, как вы её бросили. Как вы оставили её умирать в одиночестве. Вы хотите, чтобы она снова стала вашей. Гарри побледнел. — Я... я не... — А ты молчи! — рявкнул Драко. — Ты не лучше их. Ты тоже молчал. Тоже не пришёл. В этот момент из палаты вышли Джинни и Рон. Джинни услышала последние слова и вспыхнула. — Как ты смеешь! — зашипела она, подходя к Драко. — Ты, Пожиратель! Ты воспользовался её слабостью! Ты женился на ней, пока она была не в себе! А теперь мы — плохие? — Замолчи, Уизли, — Драко шагнул к ней, и в его глазах горела такая ненависть, что Джинни отступила. — Я вытащил её из могилы, в которую вы её столкнули. Я кормил её с ложки, когда она не могла встать. Я заставил её жить, когда она хотела умереть. А где были вы? Где был твой братец с его «паузой»? Где была твоя мать с её «заботой»? Где был Поттер с его вечной занятостью? — Мы... — начала Джинни. — Вы ничего не сделали, — перебил Драко. — А теперь пришли, чтобы снова забрать её? Чтобы сделать ей ещё больнее? — Она сама нас позвала! — выкрикнул Рон, выступая вперёд. — Она хочет быть с нами! А не с тобой! — Потому что не помнит, — голос Драко дрогнул. — Потому что вы вовремя рассказали ей про родителей, чтобы она потянулась к вам. Чтобы забыла, что я для неё сделал. — Замолчите все! — раздался голос из палаты. Все обернулись. В дверях стояла Гермиона — бледная, с опухшими от слёз глазами, держась за косяк. — Прекратите, — прошептала она. — Просто... прекратите. Она перевела взгляд на Драко. Холодный, пустой взгляд. — Уходи, — сказала она. — Я не хочу тебя видеть. — Гермиона... — Уходи! — закричала она. — Ты мне чужой! Ты всегда был чужим! Оставь меня в покое! Драко смотрел на неё, и в груди разрывалось сердце. Он кивнул. Развернулся и пошёл прочь по коридору. — Драко... — Пэнси бросилась за ним, но он только покачал головой. — Оставь, — прошептал он. — Просто... оставь. Он ушёл. А в палате Гермиона, поддерживаемая Роном и Джинни, рыдала у них на плечах. И никто из них не сказал ей правду. Никто не рассказал, как они бросили её. Никто не упомянул те долгие месяцы, когда она была одна. Они просто молчали. И пользовались её беспамятством. Гарри стоял в стороне и смотрел на это. В его глазах была боль. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но Джинни обернулась и посмотрела на него так, что он замолчал. — Не надо, — тихо сказала она. — Не сейчас. И он промолчал. Опустил глаза и промолчал.