ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Драко шёл по больничному коридору, и каждый шаг отдавался в груди глухой, пульсирующей болью. Ноги двигались сами собой, на автомате вынося его прочь из этого проклятого места, прочь от палаты, где она осталась. Где она сейчас сидела в окружении тех, кто однажды её предал, и позволяла им утешать себя. Позволяла им касаться себя. Смотрела на них с теплотой, которой у него не было ни разу с того момента, как она открыла глаза. — Уходи. Ты мне чужой. Слова эхом отдавались в голове, смешиваясь с другими голосами, с другими воспоминаниями. Её смех на заснеженной набережной. Её шёпот в темноте спальни: «Мой дракон». Её слёзы счастья в день их свадьбы, когда она смотрела на него сквозь белую фату и шептала: «Я люблю тебя, Драко Малфой. Больше жизни». И всё это стёрто. Вычеркнуто. Уничтожено одной проклятой аварией. Он вышел на парковку, и холодный вечерний воздух ударил в лицо, обжигая лёгкие, заставляя их судорожно сокращаться. Остановился, опёрся руками о капот машины, согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Перед глазами всё ещё стояла она. Её лицо, искажённое болью, когда она узнала о родителях. Её слёзы, заливающие щёки. А потом — её взгляд, обращённый к нему. Холодный, пустой, полный той старой, школьной ненависти, которую он, казалось, похоронил навсегда. — НЕТ! — заорал он, и крик этот вырвался из самой глубины его существа, раздирая горло. Он вскочил в машину, завёл двигатель и вылетел с парковки, даже не глядя по сторонам. Шины взвизгнули на асфальте, но ему было плевать. Он вдавил педаль газа в пол, и серебристый «Ягуар» рванул в ночь. Внутри всё кипело. Ярость, отчаяние, боль — всё смешалось в один чудовищный коктейль, разрывающий его изнутри. Он сжимал руль так, что костяшки побелели, а кожа на пальцах натянулась до хруста. Дышал тяжело, прерывисто, сквозь стиснутые зубы. — Почему?! — закричал он в пустоту салона. — Почему она не помнит?! Почему она смотрит на меня как на врага?! Кулак обрушился на руль. Раз. Два. Три. Пластик противно хрустел под ударами, но боли не было. Только глухая, тягучая ярость, не находившая выхода. — Я люблю её! — орал он, колотя по рулю. — Я жизнь за неё отдам! Я изменился ради неё! Я стал другим!.. Слова захлебнулись рыданием. Он зажмурился, и слёзы хлынули из-под сомкнутых век — горячие, солёные, бессильные. Текли по лицу, заливали шею, капали на рубашку. Он не вытирал их. Не мог. Просто сидел, вцепившись в руль, и плакал — впервые за долгие годы по-настоящему, навзрыд, не сдерживаясь. — Принцесса моя, — шептал он, задыхаясь. — Девочка моя. Вернись ко мне. Пожалуйста, вернись. Я без тебя не могу. Машина неслась по ночному шоссе, и он даже не замечал, куда едет. Ноги сами вели её — туда, где было всё, что у него осталось. Домой. В их дом. Телефон на пассажирском сиденье завибрировал. Экран засветился именем «Мама». Он сбросил. Через минуту — «Пэнси». Снова сбросил. Потом «Блейз». «Тео». Один за другим, как пулемётная очередь. Они волновались, хотели знать, как он, что происходит. Но он не мог говорить. Не мог объяснять. Не мог слышать их голоса, полные тревоги и сочувствия. Это делало только больнее. Он выключил звук и бросил телефон на сиденье. Сейчас он хотел только одного — остаться наедине со своей болью. Дорога до дома заняла около часа. Он свернул на узкую асфальтированную дорогу, обсаженную старыми дубами, даже не сбавляя скорости. На повороте машину занесло, но он чудом выровнял руль. Ворота распахнулись от удара пульта, который он нажал, даже не глядя. Аллея мелькнула за окнами, и вот он уже стоит перед домом. Дом молчал. Тёмные окна, ни огонька, ни проблеска жизни. Он казался мёртвым, покинутым, осиротевшим. Как и он сам. Драко выскочил из машины, даже не закрыв дверцу. Подбежал ко входу, дрожащими руками вставил ключ в замок — со второго раза, с третьего. Наконец дверь поддалась, и он ворвался внутрь. Тишина. Гулкая, давящая тишина, от которой закладывало уши. Только его шаги гулко отдавались в пустом холле. Он прошёл в гостиную — и замер. Всё здесь было как раньше. Белый диван, который она выбрала. Два кресла у камина, в которых они сидели по вечерам, укрывшись одним пледом. Журнальный столик, на котором всё ещё лежала книга, которую они читали вместе перед сном — Ремарк, «Три товарища». Там осталась закладка на том месте, где они остановились в последний раз. Ваза с засохшими цветами, которые она поставила перед той самой поездкой. И вдруг что-то внутри него оборвалось. — За что?! — заорал он, хватая первое, что попалось под руку — поднос с чашками, и с силой швырнул его в стену. Фарфор разлетелся вдребезги, осколки брызнули во все стороны. — За что ты так с нами?! Он метался по комнате, как раненый зверь, круша всё вокруг. Подушки с дивана полетели в угол. Ваза с засохшими цветами разбилась об пол. Книги с полки посыпались градом. Он опрокинул журнальный столик, схватил подсвечник с каминной полки и швырнул его в стену, оставляя глубокую вмятину в штукатурке. — Почему она не помнит?! — кричал он, задыхаясь. — Почему она смотрит на меня как на врага?! Я люблю её! Я всё для неё сделал! Ярость ослепляла, застилала глаза красной пеленой. Он хотел разорвать этот проклятый мир на части, хотел уничтожить всё, что напоминало о нём, о ней, о них. Чтобы не видеть этого. Чтобы не чувствовать этой невыносимой боли. Он схватил тяжёлую хрустальную пепельницу и замахнулся, чтобы швырнуть её в большое зеркало над камином. Но в последний момент замер. Из зеркала на него смотрел он сам. Растрёпанный, с красными, опухшими глазами, с дорожками слёз на щеках. Чужой, страшный, потерянный. И вдруг он увидел за своей спиной — на каминной полке, единственное, что ещё уцелело — их свадебную фотографию в простой деревянной рамке. Она улыбалась там, счастливая, сияющая, в белом платье. А он смотрел на неё с такой любовью, что сейчас, глядя на это фото, он почти не узнавал себя. Драко замер. Рука с пепельницей медленно опустилась. Он подошёл ближе, взял фотографию в руки — осторожно, бережно, словно величайшую драгоценность. — Прости, — прошептал он, глядя на её улыбку. — Прости меня. Я не должен... я не имею права... Он прижал фотографию к груди, согнулся, и плечи его затряслись. Слёзы снова хлынули, но теперь это были другие слёзы — тихие, бессильные, полные отчаяния и раскаяния. — Я не могу без тебя, — шептал он. — Я не могу, принцесса. Ты — моя жизнь. Ты — моё всё. А без тебя... без тебя я пустота. Он не знал, сколько просидел так на полу, среди осколков и разрушений, прижимая к груди фотографию. Может, минуту. Может, час. Время потеряло смысл. Очнулся от того, что затекли ноги. Медленно поднялся, оглядел комнату — то, что он натворил. Белый диван в пятнах от разбитой вазы, осколки стекла и фарфора на полу, перевёрнутая мебель, разбросанные книги. — Что я наделал, — прошептал он. — Она бы... она бы не хотела этого. И вдруг его осенило. Она может вернуться. Врач сказал — возвращение к привычной жизни может помочь памяти. Если она согласится... если она даст ему шанс... она должна увидеть дом таким, каким он был. Их дом. А не эту разрушенную пустыню. Он рванул в кладовку, нашёл веник, совок, тряпки. И начал убирать. Лихорадочно, отчаянно, с какой-то одержимостью. Сметал осколки, вытирал лужи, ставил на место мебель. Книги собрал, аккуратно сложил на полку. Поднял опрокинутый столик. Работал не покладая рук, пока комната не приняла почти прежний вид. Только вмятина на стене осталась — но это можно будет заделать потом. Главное, чтобы было чисто, уютно, как она любила. Он закончил уборку только под утро. Стоял посреди гостиной, тяжело дыша, и оглядывал результаты своего труда. Вроде бы всё в порядке. Почти как раньше. Но чего-то не хватало. Чего-то самого важного. Он поднялся наверх, в спальню. Прошёл мимо ванной, где на полках всё ещё стояли её кремы, шампуни, баночки с косметикой. Всё это пахло ею — тем самым цветочным ароматом, который стал для него синонимом дома, счастья, любви. Остановился перед дверью в спальню. Толкнул её. Кровать была не заправлена — той последней ночью, перед поездкой на кладбище, они так и не привели её в порядок. Простыни сбились, одеяло сползло на пол. На тумбочке с её стороны стояла та самая фотография, которую он держал в руках. Он подошёл к кровати. Медленно опустился на колени. Протянул руку и взял подушку — ту, на которой она спала. Ту, что хранила её запах. Прижал к лицу. Вдохнул глубоко, жадно, пытаясь надышаться этим ароматом, вобрать его в себя, сохранить в каждой клеточке тела. Запах её волос, её кожи, её духов — всё смешалось в одну пьянящую, щемящую сердце симфонию. — Гермиона, — прошептал он в подушку, и голос его сорвался. — Девочка моя. Принцесса моя. Где ты? Почему тебя нет? Он зарылся лицом в подушку, вдыхая снова и снова, и слёзы текли по щекам, впитываясь в ткань. Он не сдерживал их. Не мог. Позволил себе эту слабость — здесь, в темноте, в одиночестве, среди вещей, которые помнили её тепло. — Я скучаю, — шептал он. — Я так скучаю по тебе. По твоему смеху. По твоим рукам. По тому, как ты засыпала у меня на плече. Как ты шептала: «Мой дракон». Вернись. Пожалуйста, вернись. Он не знал, сколько так просидел — минуту, час, вечность. Время перестало существовать. Был только он, её подушка и этот разрывающий сердце запах, который с каждым днём становился всё слабее. Наконец он оторвал лицо от подушки. Посмотрел на неё — мокрую от слёз, смятую. Аккуратно положил обратно, погладил рукой. — Я верну тебя, — сказал он твёрдо. — Слышишь? Я верну тебя. Чего бы мне это ни стоило. Он встал, подошёл к шкафу. Открыл его — и замер. Он никогда не задумывался раньше, как много у неё вещей. Платья, юбки, блузки — всё, что они выбирали вместе с Пэнси. Шёлк, кружево, тончайший хлопок. Яркие цвета и нежные пастельные тона. Всё это было таким... таким непохожим на ту Гермиону, которую он знал в школе. Ту, что носила мешковатые свитера и старые джинсы. Но с ним она стала другой… Он провёл рукой по ткани, вспоминая, как она кружилась перед ним в этом синем платье, спрашивая: «Тебе нравится?». Как она смеялась, когда он говорил, что она самая красивая. Как она краснела, когда он делал ей комплименты. Он взял то самое платье — тёмно-синее, струящееся, с открытой спиной. То, в котором она была на их последней вечеринке с друзьями. То, в котором она танцевала и смеялась, прижимаясь к нему. Потом пошёл в ванную, взял с полки её духи. Те самые, цветочные, с ванилью и жасмином. Запах, который стал для него синонимом дома. Спустился в гостиную, подобрал с пола книгу, которую вчера швырнул в стену. Листы немного помялись, но в целом она была цела. Закладка — тонкая шёлковая ленточка — всё ещё была на месте. Всё это он аккуратно сложил в сумку, которую нашёл в прихожей. Фотографии, платье, духи, книга. Ещё несколько снимков из альбома — их счастливые лица в Венеции, в Париже, на озере Комо. Их свадебные фото. Даже тот снимок, где они просто сидят на диване, она читает книгу, а он смотрит на неё. Всё, что могло доказать. Всё, что могло заставить её вспомнить. Он посмотрел на часы. Уже утро. Пора ехать. Достал телефон — десятки пропущенных от мамы, Пэнси, Блейза, Тео. Набрал сообщение в общий чат: «Еду за ней. Буду через час. Не звоните, не пишите. Потом всё объясню». Отправил и выключил звук. Сел в машину и поехал обратно в больницу. Всю дорогу сжимал руль, заставляя себя не думать о худшем. Она там. С ними. Но он сделает всё, чтобы вернуть её. В больнице было шумно. Уже в коридоре он услышал голоса — громкие, возбуждённые, на грани истерики. Голос Молли Уизли, которая что-то командовала. Голос Джинни, поддакивающей матери. И среди них — её голос. Тихий, растерянный, испуганный. Драко ускорил шаг. Подойдя к палате, он замер в дверях. Картина, открывшаяся ему, заставила кровь застыть в жилах. Гермиона сидела на кровати, одетая в какую-то простую, явно не свою одежду — старые джинсы и растянутый свитер, которые, видимо, кто-то из Уизли принёс для неё. Рядом с ней суетилась Молли, складывая в сумку какие-то вещи. Джинни держала её за руку и что-то говорила успокаивающим тоном. Рон стоял у окна, скрестив руки на груди, с довольным видом. А Гарри... Гарри стоял чуть поодаль, и на его лице читалась борьба — между желанием помочь и тем, что он знал правду. — ...и там тебе будет хорошо, — говорила Молли, и голос её звучал сладко, но с той особенной металлической ноткой, которая всегда предвещала, что возражения не принимаются. — Нора — твой дом. Там ты быстро поправишься. Мы о тебе позаботимся. Я буду кормить тебя, поить, ухаживать за тобой. Ты же наша девочка. — Я... я не знаю, — голос Гермионы звучал неуверенно. — Может, мне действительно стоит... здесь так много всего... я ничего не понимаю... — Никуда она не поедет! Голос Драко прозвучал как удар хлыста. Все обернулись. Он стоял в дверях, сжимая в руках сумку с вещами, и в его глазах горела такая ярость, что Джинни невольно отступила на шаг. Молли выпрямилась, и её лицо приняло привычное выражение праведного гнева. — Ты? — выдохнула она. — Ты ещё смеешь здесь появляться? После того, что сделал с нашей девочкой? — Что я сделал? — Драко шагнул в палату, и каждый его шаг был полон угрозы. — Я спас её! Я вытащил её из могилы, в которую вы её столкнули! Я кормил её с ложки, когда она не могла встать! Я был с ней, когда вы все бросили её! А теперь вы хотите забрать её к себе? — Мы хотим забрать её туда, где ей будет хорошо! — Молли встала между ним и Гермионой, защищая, как наседка цыплёнка. — В Нору, в семью! А не к тебе, Пожиратель! Не к тому, чья тётка пытала её в подвале! — Замолчи! — рявкнул Драко, и в его голосе было столько силы, столько ярости, что Молли опешила и даже отступила на шаг. — Ты ничего не знаешь! Ты не знаешь, что она для меня! Ты не знаешь, как я люблю её! И ты смеешь говорить о Беллатрисе? Ты, которая бросила её умирать? — Я не бросала! — взвизгнула Молли. — Я её как дочь... — Как дочь? — перебил Драко, и в его голосе зазвенела сталь. — Вы называла её обузой! Вы говорили, что она мучает всех своим существованием! Я слышал это! Она рассказывала мне! Каждое слово, которое вы ей сказала тогда, в Норе! Молли побледнела, схватилась за сердце. Рон шагнул вперёд, сжимая кулаки, лицо его налилось кровью. — Не смей так с моей матерью разговаривать! — заорал он, бросаясь на Драко. — Ты, мразь! — А ты вообще молчи, Уизли! — Драко даже не сдвинулся с места, только сверкнул глазами. — Ты, который взял «паузу»! Ты, который бросил её, потому что она была неудобной! Ты, который развлекался с какой-то блондинкой, пока она лежала одна в холодном доме и ждала смерти! Думаешь, я не знаю? Думаешь, она не рассказывала? Рон замер, открыв рот. Краска схлынула с его лица, оставляя мертвенную бледность. — Я не... — начал он, но голос сорвался. — Что, неправда? — Драко шагнул к нему, и в его глазах горела такая ненависть, что Рон попятился. — Хочешь, я напомню? Семь месяцев, Уизли! Семь месяцев ты не звонил ей! Семь месяцев она была одна! А когда она заболела и не могла встать, ты даже не поинтересовался, жива ли она! Ты знаешь, что такое — лежать с температурой под сорок и знать, что некому даже воды подать? Она знает! А ты — нет! Рон вжался в стену, не в силах вымолвить ни слова. Джинни открыла рот, чтобы что-то сказать, но Драко перебил её, поворачиваясь к ней. — И ты, Джинни! — рявкнул он, и его голос гремел, как набат. — Ты, которая называла её шлюхой! Ты, которая смеялась над ней с подружками за обеденным столом, пока она не могла проглотить ни куска! Ты, которая сказала, что она нам никто! Думаешь, я не слышал? Думаешь, она не плакала потом ночами? Джинни замерла, прижимая руки к груди, губы её дрожали. — Я не... я не это имела в виду... — Ты именно это имела в виду! — отрезал Драко. — Я слышал это от неё. Каждое слово. Каждую гадость, которую вы ей сказали. И теперь вы хотите, чтобы она поехала с вами? Чтобы вы снова сделали ей больно? — Послушайте, — вдруг вмешался Гарри, делая шаг вперёд. — Может, не стоит сейчас... Она только очнулась, ей нужен покой... — А ты молчи, Поттер! — огрызнулась Джинни, поворачиваясь к нему. В её глазах горела злоба. — Ты вообще на чьей стороне? Ты мой муж! Ты должен поддерживать меня! — Я на стороне правды, — тихо, но твёрдо сказал Гарри. — И я не могу молчать, когда вы... когда мы все... Мы действительно были не правы. Мы бросили её. И теперь... — Заткнись, Гарри! — рявкнул Рон, приходя в себя. — Не лезь не в своё дело! — Это моё дело, — Гарри выдержал его взгляд, и в его глазах была такая усталость, такая боль, что даже Рон опешил. — Она моя подруга. Моя лучшая подруга. И я не позволю вам... не позволю нам снова использовать её. — Использовать? — Молли всплеснула руками, и её лицо исказилось. — Мы хотим помочь! А ты... — Вы хотите вернуть её, — перебил Гарри, и в его голосе зазвучала горечь. — Вы хотите, чтобы она снова была с нами, потому что вам стыдно. Потому что вы не можете простить себе, что бросили её. А теперь, когда она ничего не помнит, вы хотите сделать вид, что ничего не было. Хотите, чтобы она снова стала удобной. Чтобы не напоминала вам о вашей вине. — Как ты смеешь! — Джинни шагнула к нему, сжимая кулаки. В её глазах горела такая ненависть, какой Гарри никогда не видел. — Ты предатель! Ты выбираешь его, Пожирателя, вместо своей семьи? — Я выбираю Гермиону, — сказал Гарри. — Только её. — Хватит! — крикнула Гермиона, закрывая уши руками. — Хватит, я не могу это слушать! Все замолчали. Драко посмотрел на неё — и в его глазах мгновенно исчезла ярость, сменившись болью и тревогой. — Принцесса... — прошептал он, делая шаг к ней. — Не подходи! — она отшатнулась, вжимаясь в подушку. В её глазах плескался страх, смешанный с отчаянием. — Я не знаю... я не понимаю... кто из вас говорит правду? Драко остановился. Медленно, очень медленно, чтобы не напугать, он опустился на колени перед кроватью. Достал из сумки фотографии, разложил их перед ней. — Посмотри, — сказал он, и голос его дрожал. — Это мы. Наша свадьба. Ты в белом платье, я рядом. Это Венеция — наш медовый месяц. Ты смеёшься, кормишь меня мороженым. Это Париж, Эйфелева башня. Здесь я сделал тебе предложение. Гермиона смотрела на фотографии, и в её глазах не было узнавания. Только растерянность, непонимание, возможно, лёгкое удивление. Она брала их в руки, рассматривала, но ничего не откликалось внутри. — Я... я не помню, — прошептала она. — Но... мы выглядим... счастливыми? — Мы были счастливы, — кивнул Драко, и слёзы снова подступили к глазам. — Очень. Он достал платье, протянул ей. — Это твоё платье. Ты купила его с Пэнси. Ты говорила, что этот цвет тебе идёт. Ты надевала его на вечеринку с друзьями. Она взяла платье, провела рукой по струящейся ткани. Шёлк был прохладным и мягким на ощупь. Она смотрела на него с недоумением. — Это... это не моё, — сказала она неуверенно. — Я никогда не носила такое. Я предпочитаю... удобные вещи. Свитера, джинсы. — Ты носила, — тихо сказал Драко. — Ты изменилась. Ты стала другой. Она посмотрела на него с сомнением, но платье не выпустила. Он достал духи, протянул ей. — Твои духи. Ты любила их. Она взяла флакон, открыла, понюхала. Поморщилась. — Слишком сладко, — сказала она. — Я не люблю такие. Я вообще почти не пользуюсь духами. Драко сглотнул комок в горле. Каждое слово было ударом. Он достал книгу, протянул ей. — А это книга, которую мы читали вместе перед сном. Ремарк, «Три товарища». Ты закладывала страницу вот этой закладкой. Она взяла книгу, открыла там, где была закладка. Провела пальцем по строчкам. — Я люблю Ремарка, — тихо сказала она. — Это моя любимая книга. — Я знаю, — кивнул Драко. — Ты говорила. Она смотрела на всё это, и в её глазах была только растерянность. Ни боли, ни тоски, ни проблеска памяти. Только непонимание, зачем этот чужой человек показывает ей чужие вещи. — Послушай меня, Гермиона, — Драко взял её руки в свои, и она не отдёрнула, но и не ответила на пожатие. — Врач сказал — лучшее лекарство для тебя это вернуться к привычной жизни. К той жизни, которая у тебя была до аварии. Я не прошу тебя верить мне на слово. Я прошу тебя дать мне шанс. Позволь показать тебе наш дом. Нашу жизнь. Я буду рядом. Я буду защищать тебя. Я буду делать всё, чтобы тебе было комфортно. А если... если через время ты поймёшь, что не хочешь быть со мной... я не буду тебя удерживать. Но сейчас... сейчас не отказывайся. Пожалуйста. Гермиона смотрела в его глаза — серые, сейчас влажные от слёз, полные такой отчаянной мольбы, такой бесконечной боли. Это был не тот Малфой, которого она помнила по школе. Не надменный, холодный, жестокий. Но и не свой. Чужой. — Ты правда... любишь меня? — спросила она тихо. — Больше жизни, — ответил он без колебаний. — Я дышу тобой. Я живу тобой. Без тебя я пустота. — Не слушай его! — выкрикнула Джинни, выступая вперёд. — Он обманет тебя! Он использует тебя! А потом выбросит, как ненужную вещь! Он же Малфой! Они все такие! — Джинни, замолчи! — снова попытался Гарри, но его перебил Рон. — А ты не лезь, Поттер! — рявкнул он. — Ты вообще ничего не понимаешь! — Я понимаю одно, — Гарри повысил голос, и в нём зазвучала сталь. — Мы уже однажды потеряли её из-за своей глупости. И если мы сейчас снова будем действовать как эгоисты, мы потеряем её навсегда! — Заткнись! — Джинни толкнула его в грудь с такой силой, что он покачнулся. — Ты предатель! Я ненавижу тебя! Гарри устоял, но в его глазах мелькнула такая боль, что даже Драко на мгновение ощутил что-то похожее на сочувствие. Он посмотрел на Джинни долгим, усталым взглядом. — Я просто хочу, чтобы она была счастлива, — сказал он тихо. — Даже если это счастье не со мной. Не с нами. Гермиона смотрела на эту перепалку, и в её голове путались мысли. С одной стороны — её старые друзья, которых она помнила, которым доверяла. С другой — этот человек, который принёс столько доказательств и смотрел на неё с такой болью. И Гарри, который, кажется, пытался сказать правду, но его никто не слушал. — Я... — начала она, и голос её дрогнул. — Я поеду с тобой. — Гермиона! — в один голос воскликнули Молли, Джинни и Рон. — Ты с ума сошла? — Рон шагнул к ней, схватил за руку. — Ты не знаешь его! Ты не помнишь! А если он... — Если бы он хотел мне навредить, — перебила Гермиона, и в её голосе появилась та самая твёрдость, которую все знали по школе, — он бы уже это сделал. Я была без сознания много дней. Он мог сделать что угодно. Но не сделал. И потом... — она посмотрела на Драко, — если я вышла за него замуж, значит, была причина. Значит, я действительно его за что-то любила. Я хочу это вспомнить. Драко смотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы. Он не верил своему счастью. Она согласилась. Она дала ему шанс. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, принцесса. — Это самое глупое решение, которое ты могла принять! — выкрикнула Джинни. — Ты пожалеешь! Он разобьёт тебе сердце! — Это моё решение, — твёрдо сказала Гермиона. — И я имею право на него. Драко помог ей встать, взял её сумку с вещами. В дверях он остановился, обернулся. — Если вы придёте к нам, — сказал он, глядя на Уизли и Гарри, и в его голосе звенела сталь, — я вас не пущу. Она не готова. И если вы хоть пальцем её тронете... я уничтожу вас. Всех. Клянусь. И вышел, уводя её за собой. Драко вёл машину молча, вцепившись в руль так, что костяшки побелели. Рядом с ним сидела женщина, которую он любил больше жизни, но которая смотрела на него сейчас как на незнакомца. Как на врага. Гермиона сидела, прижимая к груди сумку с вещами, которые он собрал для неё утром, и неотрывно смотрела в окно на проплывающие мимо пейзажи. В салоне стояла тяжёлая, давящая тишина, которую никто из них не решался нарушить. Она не задавала вопросов. Не интересовалась, куда они едут. Просто сидела, напряжённая, как струна, готовая в любой момент выскочить из машины, если почувствует опасность. Драко чувствовал это каждой клеточкой — её страх, её недоверие, её готовность защищаться. И от этого сердце разрывалось на части. — Скоро приедем, — тихо сказал он, когда тишина стала совсем невыносимой. Она не ответила. Даже не повернула головы. Дорога до дома заняла около часа. Всё это время они ехали в полном молчании. Гермиона рассматривала проплывающие за окном поля, перелески, редкие деревушки, но мысли её были далеко. Она пыталась понять, что происходит, но в голове была только пустота и страх перед неизвестностью. Этот человек рядом с ней — Малфой. Тот, кого она ненавидела всю школу. Тот, чья тётка пытала её в подвале особняка. И он утверждает, что он её муж. Что она жила с ним. Что любила его. Это казалось настолько диким, настолько невозможным, что мозг отказывался это принимать. Когда машина свернула с основного шоссе на узкую асфальтированную дорогу, обсаженную старыми дубами, Гермиона на мгновение отвлеклась от своих мыслей. Красиво. Очень красиво. Ветви деревьев смыкались над головой, создавая зелёный туннель, сквозь который пробивались редкие лучи послеполуденного солнца. — Почти приехали, — снова сказал Драко, и в его голосе послышалось что-то — вроде, надежды? Она промолчала. Дорога закончилась массивными коваными воротами. Драко нажал кнопку на панели, и ворота бесшумно распахнулись. Они проехали по длинной аллее, и вдруг лес расступился, открывая вид. Гермиона ахнула. Перед ней возвышался огромный белый особняк в георгианском стиле. Три этажа, высокие арочные окна, отражающие небо, колонны у парадного входа, широкие террасы, увитые плющом. Вокруг простирался идеально ухоженный парк — зелёный газон, аккуратные клумбы с розами, старые раскидистые деревья. Где-то вдалеке блестела вода — озеро или большой пруд. — Это... — выдохнула она, не в силах подобрать слова. — Наш дом, — тихо ответил Драко, останавливая машину. — Твой дом. Ты мечтала о таком в детстве. Белый, с колоннами и большим садом. Ты рассказывала мне. Она смотрела на дом, и в её глазах было удивление. Он действительно построил дом её мечты. Тот самый, который она рисовала в тетрадках маленькой девочкой, мечтая о семье, о счастье, о будущем. Но внутри не было того тепла, которое должно было быть. Только холодное любопытство и лёгкое недоумение. — Пойдём, — Драко вышел из машины, открыл её дверцу, протянул руку. Она помедлила, но всё же взяла его руку — просто потому что иначе пришлось бы выбираться самой, а это было неудобно. Его ладонь была тёплой, чуть влажной от волнения. Она отдёрнула руку, как только встала на землю. Они пошли по гравийной дорожке к дому. Она шла медленно, оглядываясь по сторонам, но ничего не чувствовала. Красиво. Да. Но чужое. Всё чужое. Драко открыл дверь, пропуская её вперёд. Она вошла в просторный холл с мраморным полом в шахматную клетку и высокой лестницей, ведущей на второй этаж. Перила были кованые, с затейливыми узорами, на стенах — светлые обои с растительным орнаментом. В холле пахло свежестью и чем-то неуловимо знакомым — наверное, теми самыми духами, которые он показывал ей в больнице? — Пойдём, я покажу тебе всё, — сказал Драко, и в его голосе звучала такая надежда, что у неё кольнуло в груди. Но не тепло — скорее, жалость. Они прошли в гостиную. Огромная комната, залитая светом из высоких окон, с настоящим камином из белого камня. Перед камином стояли два глубоких кресла. — Здесь мы сидели по вечерам, — тихо говорил Драко, проводя рукой по спинке кресла. — Ты любила читать, а я смотрел на тебя. Иногда мы просто молчали, и это было лучше любых разговоров. Она слушала, но в голове не возникало никаких картинок. Пустота. Кухня поразила её — светлое дерево, мраморные столешницы, огромный остров посередине. Всё сияло чистотой, но казалось неживым, как в журнале по дизайну интерьеров. — Ты любила готовить здесь, — продолжал Драко. — Особенно по выходным. Ты всегда любила готовить тут завтрак нам. Они поднялись на второй этаж. Несколько гостевых спален, ванные комнаты. И наконец — главная спальня. Драко открыл дверь и отступил, пропуская её вперёд. Она вошла и замерла. Комната была светлой, просторной, с двумя высокими окнами, выходящими на парк и озеро. Кровать с балдахином из лёгкой прозрачной ткани занимала центральное место. Рядом — два прикроватных столика из светлого дерева, туалетный столик с большим зеркалом, пара кресел у окна. И фотографии. Много фотографий — на стенах, на тумбочках. Везде они. Она и он. Счастливые. Любящие. Она подошла к тумбочке, взяла в руки одну — свадебную. Она в белом платье, сияющая. Он рядом, смотрит на неё с такой любовью, что у неё перехватило дыхание. Но не от узнавания — от непонимания. — Это я? — прошептала она. — Ты, — кивнул Драко. — Наша свадьба. Апрель. Оранжерея Мэнора. Ты была самой красивой невестой на свете. Она поставила фотографию на место, отошла к окну. Посмотрела на сад. Красиво. Очень красиво. Но чужое. — Я не помню, — сказала она тихо. — Ничего не помню. — Я знаю, — в его голосе была боль. — Но возможно... возможно со временем... — Не возможно, — перебила она, поворачиваясь к нему. — Я не знаю, что было между нами. Я не знаю, любила ли я тебя. Но сейчас... сейчас я ничего не чувствую. Кроме страха и недоверия. Он сглотнул, но выдержал её взгляд. — Я подожду, — сказал он. — Сколько нужно. В этот момент внизу хлопнула входная дверь, и из холла донеслись голоса. Громкие, возбуждённые, весёлые. — Сюрпри-и-из! — заорал кто-то. Гермиона вздрогнула, вжимаясь в подоконник. Драко замер, потом выругался сквозь зубы. — Чёрт, — прошептал он. — Я забыл... я написал им, что еду за тобой... — Кто это? — голос Гермионы дрожал. — Друзья. Пэнси, Блейз, Тео. Они... они хотели встретить тебя. — Я не хочу их видеть, — она покачала головой. — Я не хочу никого видеть. — Я сейчас... я поговорю с ними... Но было поздно. По лестнице уже поднимались шаги, и через минуту в дверях спальни появилась Пэнси — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с огромным букетом цветов в руках. За её спиной маячили Блейз и Тео. — Гермиона! — выдохнула Пэнси и замерла, увидев её лицо — испуганное, растерянное, чужое. Но Гермиона не убежала. Она только вжалась спиной в стену, вцепившись пальцами в подоконник, и смотрела на них широко раскрытыми глазами. — Паркинсон, — выдохнула она. — Забини. Нотт. — Нет, — Пэнси шагнула вперёд, и в её глазах блестели слёзы. — Не Паркинсон. Пэнси. Твоя подруга. Твоя сестра. Мы столько всего пережили вместе! Она рванулась к Гермионе и обняла её — крепко, по-настоящему, прижимая к себе. Гермиона застыла, как статуя. Чужие руки сжимали её, чужой запах духов ударил в нос, чужой голос шептал что-то о любви и дружбе. — Отпусти, — прошептала она. — Отпусти меня. Пэнси отстранилась, не понимая. Блейз шагнул ближе, широко улыбаясь. — Грейнджер, ну ты даёшь! Мы так скучали! Помнишь, как мы в Париже... — он захохотал, вспоминая что-то. — Ты тогда надела это безумное платье, а Драк чуть не лопнул от ревности! А как мы танцевали на крыше? Ты ещё сказала, что я топчу тебе ноги! — Помнишь, как ты учила меня готовить? — подхватил Блейз, подходя ближе. — Говорила, что я безнадёжен, но всё равно терпеливо объясняла? А потом мы все вместе ели этот ужасный ужин и смеялись до слёз? — А как мы выбирали тебе платье? — Пэнси снова шагнула к ней, схватила за руку. — Ты меряла его, а я говорила, что ты богиня! А ты краснела и говорила, что я преувеличиваю! — А помнишь, как мы впервые пришли к тебе в старый дом? — Тео улыбнулся, и в его глазах была такая теплота, что Гермионе стало физически плохо. — Там был такой бардак, что мы с Пэнси чуть не задохнулись. А ты сказала: «Привыкайте, это мой стиль»? Гермиона смотрела на них, и внутри всё сжималось от ужаса. Они смеялись, обнимали её, рассказывали о чём-то, чего она не знала, не помнила, не понимала. Для них она была своей. Для них эти воспоминания были живыми, тёплыми, дорогими. А для неё они были пустотой. — Хватит! — выкрикнула она, вырывая руку из ладони Пэнси. — Хватит! Все замерли. — Гермиона... — начал Драко. — Замолчи! — она повернулась к нему, и в её глазах горела такая ярость, что он отшатнулся. — Ты привёз меня в дом, полный людей, которых я помню как врагов! Они орут, обнимаются, шутят о том, чего я не знаю! Это не просто много новой информации — это полный бред! Ты хоть понимаешь, каково это — когда твоя прошлая жизнь, о которой ты ничего не помнишь, вот так на тебя набрасывается?! — Я... — Драко шагнул к ней, но она выставила руку вперёд. — Не подходи! — закричала она. — Ты привёл их сюда! Ты! — Я не знал, что они приедут, — голос его дрожал. — Я написал им, что еду за тобой, но просил не приезжать... — А они приехали! — перебила она. — И теперь они здесь, кричат, смеются, лезут ко мне! А для меня они — Паркинсон, Забини, Нотт! Те, кто травил меня в школе! Те, кто желал мне смерти! А ты говоришь, что они мои друзья! — Они твои друзья, — тихо сказал Драко. — Они стали твоей семьёй. Ты любила их. — Я не помню! — заорала она, и слёзы хлынули из глаз. — Я ничего не помню! Ничего! А они... они... — она перевела дыхание, задыхаясь. — Они обнимают меня, как будто имеют право! Как будто я должна всё это помнить! А я не помню! Я не знаю их! Для меня они чужие! Пэнси замерла, прижимая руки к груди. По её щекам текли слёзы. — Мы... мы уйдём, — прошептала она. — Мы не хотели... — Уходите! — крикнула Гермиона. — Уходите все! Пэнси развернулась и выбежала из спальни. Блейз и Тео, бросив на Драко виноватые взгляды, последовали за ней. В доме воцарилась тишина. Только тяжёлое дыхание Гермионы нарушало её. Драко стоял, не зная, что делать. Подойти? Оставить? Каждое движение могло стать ошибкой. — Ты... — начала она, и голос её сорвался. — Ты хоть понимаешь, что это было? Они кричали, смеялись, лезли ко мне! А я... я стояла и чувствовала себя сумасшедшей! Потому что для них это было нормально, а для меня — абсурд! — Прости, — прошептал он. — Я не знал. Я не хотел... — Ты не знал? — она засмеялась — страшным, надрывным смехом. — Ты привёз меня в дом, полный вещей, которые я не помню, фотографий, на которых я счастлива с тобой, и друзей, которые для меня враги! И ты говоришь, что не знал? — Я думал... — начал он. — Ты не думал! — закричала она. — Ты вообще не думал обо мне! Ты думал только о том, как вернуть свою Гермиону! А меня, настоящую, которая ничего не помнит, тебе плевать! — Это неправда, — голос его дрогнул. — Я думаю только о тебе. Каждую секунду. — Тогда почему я здесь? — она указала на стены. — Почему я в этом доме, с этими людьми, с этими вещами? Я не знаю ничего из этого! Для меня это всё чужое! А ты... ты просто привёз меня сюда и думал, что всё само собой образуется? — Я не знал, как иначе, — прошептал он. — Врач сказал — привычная жизнь. Я думал... — Врач сказал — привычная жизнь, — передразнила она. — А для меня привычная жизнь — это моя квартира, мои книги, мои вещи! Не этот дворец, не эти фотографии, не эти люди! Он молчал, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она была права. Во всём права. Он так хотел вернуть её, что не подумал, как ей будет. — Оставь меня в покое, — сказала она тихо. — Просто оставь меня в покое. — Гермиона... — ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ! — заорала она во весь голос, и этот крик, казалось, разорвал воздух. Он замер. Посмотрел на неё — на её искажённое болью лицо, на слёзы, заливающие щёки, на дрожащие руки. И понял: сейчас любое его слово, любое движение только сделает хуже. — Хорошо, — сказал он тихо. — Я буду внизу. Если что-то понадобится... — Ничего не понадобится! — выкрикнула она. — Уходи! Он вышел, закрыв за собой дверь. Прислонился к стене в коридоре, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Из спальни доносились её рыдания — громкие, отчаянные, разрывающие душу. Он спустился в гостиную. Медленно, словно во сне, снял пиджак, бросил его на кресло. Стянул рубашку через голову, оставшись в одних брюках. Подошёл к дивану, взял плед — тот самый, которым они укрывались вдвоём холодными вечерами, сидя у камина. Тот, который пах ею — её духами, её кожей, её теплом. Он поднёс плед к лицу, вдохнул глубоко, жадно. Запах был слабым, ускользающим, но он ещё держался. Держался, как надежда, что всё это не конец. Лёг на диван, накрылся пледом с головой. Закрыл глаза. Наверху она плакала. Он слышал это через стены, через этажи, через всю эту проклятую пустоту, которая разделяла их. Хотел подняться, утешить, обнять. Но знал: нельзя. Она прогнала его. Она не хочет его видеть. — Прости, принцесса, — прошептал он в темноту. — Прости меня. Наверху, в спальне, Гермиона сползла по стене на пол, обхватила колени руками и завыла. Выла от отчаяния, от страха, оттого, что вся её жизнь оказалась ложью. Или не ложью? Она не знала. Она ничего не знала. Она смотрела на фотографии, разбросанные по полу — те, что он принёс в больнице. На них она улыбалась. Была счастлива. Любила. — Кто ты? — прошептала она, глядя на своё отражение в тёмном стекле окна. — Кем ты стала? Ответа не было. Только тишина и запах его парфюма, который, казалось, пропитал всё вокруг. Она заползла на кровать, уткнулась лицом в подушку. Пахло им. Терпко, свежо, с нотками древесной смолы. Чужой запах. Чужой муж. Чужая жизнь. Она плакала, пока слёзы не кончились, пока не осталась только пустота и тупая, ноющая боль. Внизу, на диване, Драко лежал с открытыми глазами, прижимая к лицу плед, пахнущий ею. Слушал тишину. Ждал. — Я подожду, — прошептал он. — Сколько нужно. Я подожду. За окном медленно занимался рассвет. Новый день начинался. День, полный надежды и страха. А пока они лежали в разных концах одного дома — она в спальне, он на диване. И оба смотрели в потолок, думая друг о друге. И это уже было началом.