ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Она проснулась от тишины. Не от шума, не от света, не от кошмара — просто открыла глаза и поняла, что вокруг абсолютно, неестественно тихо. Ни птиц за окном, ни шума машин, ни дыхания рядом. Только гулкая пустота, которая давила на уши, напоминая, где она и что произошло вчера. Гермиона лежала неподвижно, глядя в высокий потолок с лепниной, который слабо серел в предрассветных сумерках. Тело было тяжёлым, разбитым, словно после долгой болезни. Глаза опухли от вчерашних слёз, в горле саднило от крика. Она прислушалась к себе — внутри было пусто. Не больно, не страшно, не горько. Просто пустота, как в старом заброшенном доме, из которого вынесли всю мебель. Воспоминания вчерашнего вечера накатывали обрывками, тяжёлыми, липкими. Чужие люди — Пэнси, Блейз, Тео — которые ворвались в эту комнату с объятиями и смехом. Их шутки о чём-то, чего она не знала. Их попытки обнять её, вернуть ту, другую, которую они знали. А потом её собственный крик, срывающий голос, её истерика, её требование, чтобы они ушли. И он. Драко. Его растерянное, виноватое лицо. Его «прости». Его мольба, чтобы она успокоилась. Она зажмурилась, пытаясь отогнать эти образы, но они не уходили. Они врезались в память, как осколки стекла. Сколько сейчас времени? Она повернула голову к окну — за плотными шторами угадывался серый, ещё не проснувшийся свет. Раннее утро. Может, часов пять-шесть. Она спала от силы пару часов, провалившись в забытьё от изнеможения. Она села на кровати, придерживая рукой сползшее одеяло. Комната медленно проступала из полумрака: светлые стены, балдахин над головой, фотографии на тумбочках — везде они. Она и он. Счастливые. Любящие. Чужие. Она осторожно встала, босиком ступая на прохладный паркет. Ноги немного дрожали — сказалось нервное истощение. Подошла к двери, приоткрыла её на пару сантиметров, прислушалась. В доме было тихо. Только где-то вдалеке едва слышно гудел холодильник да ухали старые напольные часы в гостиной, отсчитывая секунды её новой, чужой жизни. Она выскользнула в коридор. На втором этаже было пустынно и сумрачно, только слабый свет начинающегося утра пробивался сквозь жалюзи на окне в конце коридора, рисуя длинные тени на полу. Она прошла мимо закрытых дверей, не решаясь их открывать, и остановилась у лестницы. Отсюда, сверху, была видна часть гостиной. Он лежал на диване. Она замерла, вглядываясь в полумрак. Диван стоял спинкой к лестнице, но она видела его фигуру в профиль. Он спал на спине, укрытый пледом до пояса. Верхняя часть тела была обнажена. Даже в этом призрачном свете она различала линии его татуировок, чёрный дракон, обвивающий плечо и спускающийся на грудь, рельефные мышцы, прорисованные тенями. Одна рука была закинута за голову, другая лежала на груди, медленно вздымаясь и опускаясь. Он дышал тяжело, неровно, словно даже во сне его мучили кошмары, и время от времени по его телу пробегала дрожь. Она смотрела на него и не могла отвести взгляд. В этом спящем, беззащитном человеке не было ничего от того надменного аристократа, которого она помнила по школе. Исчезла маска холода и презрения, остался только мужчина — уставший, несчастный, раздавленный грузом обстоятельств. Тот, кто вчера привёз её в этот дом, надеясь на чудо, а получил только крики и проклятия. Тот, кто с такой болью смотрел на неё, когда она швыряла ему в лицо обвинения. Чувство вины шевельнулось где-то в груди, острое и неприятное, но она тут же подавила его. Она не виновата. Она ничего не помнит. Она не просила, чтобы её сюда привозили. Она имеет право на свои чувства. Она бесшумно, стараясь не скрипнуть ни одной ступенькой, спустилась по лестнице и, обогнув диван, прошла на кухню. В гостиной пахло затхлостью и его парфюмом, смешанным с запахом вчерашнего вечера. Кухня поразила её во второй раз — так же, как и вчера. Светлое дерево, мраморные столешницы с тёмными прожилками, огромный остров посередине, за которым поместилось бы человек десять. Всё сияло чистотой, но казалось неживым, как в дорогом журнале по дизайну. Хотя в воздухе витал тонкий аромат кофе и свежей выпечки — видимо, он купил что-то вчера, надеясь на мирный завтрак, который так и не состоялся. Она постояла посреди кухни, вдыхая этот запах, и вдруг поняла, что хочет пить. Налила воды из-под крана в высокий стакан, стоящий на сушке, и выпила жадно, почти не чувствуя вкуса, давясь холодной жидкостью. Горло немного отпустило. Нужно было привести себя в порядок. Она тихо поднялась обратно на второй этаж, нашла ванную комнату — ту, что примыкала к спальне. Включила свет и замерла. Ванная была произведением искусства: чёрный мрамор стен и пола, огромная душевая кабина с тропическим душем, тяжёлые полотенца на подогреваемых сушилках, пахнущие лавандой. На полках, аккуратно расставленные, стояли флаконы — шампуни, гели для душа, кремы. Женские. С изысканными ароматами, которые она никогда бы не выбрала для себя. Дорогие, пафосные, с французскими названиями. Она открыла один флакон, понюхала — сладковатый, цветочный, с нотками ванили и жасмина. Не её. Совсем не её. Она помнила, что в школе пользовалась простым мылом и дешёвым шампунем из супермаркета. А эта женщина на фотографиях, её копия, пользовалась такими духами? Носила такие платья? Жила такой жизнью? Она быстро приняла душ, стараясь не думать о том, что все эти средства — её. Или той, другой Гермионы. Горячая вода немного расслабила затекшие мышцы, смыла остатки вчерашнего напряжения. Она стояла под упругими струями, закрыв глаза, и позволяла теплу проникнуть в каждую клеточку, хотя внутри всё равно оставался холод. Закутавшись в огромное пушистое полотенце, она вернулась в спальню и подошла к шкафу. Открыла его — и снова ахнула, хотя, казалось, уже должна была привыкнуть. Внутри, на плечиках, висели платья. Много платьев. Вечерние — длинные, струящиеся, из тяжёлого шёлка и бархата, с глубокими декольте и открытыми спинами. Коктейльные — короткие, облегающие, ярких цветов: изумрудного, бордового, сапфирового. Повседневные — лёгкие, летние, из тонкого хлопка и льна, но всё равно такие женственные, такие элегантные, что она не представляла, как можно в них просто пойти в магазин за хлебом. Они висели ровными рядами, как в бутике. Рядом — блузки, юбки, костюмы. И бельё. Она отодвинула вешалки с платьями и увидела ящики с бельём. Открыла один — и у неё перехватило дыхание. Кружево, шёлк, тончайшее плетение. Чёрные, красные, нежно-голубые комплекты. Чулки с подвязками. Всё такое откровенное, такое не предназначенное для чужих глаз, такое... не её. — Боже мой, — прошептала она, закрывая ящик и прислоняясь спиной к шкафу. Сердце колотилось где-то в горле. — Кто эта женщина? Кем я стала? Она лихорадочно перебирала вещи, ища что-то знакомое, что-то, что не вызывало бы у неё отторжения. В самом углу, на дальней вешалке, почти забытая, она нашла то, что искала. Старую, мягкую, серую толстовку. Огромную, с вытянутыми рукавами, застиранную до идеальной мягкости, с выцветшей надписью на груди. Она вытащила её, прижала к лицу — ткань пахла свежестью, но где-то глубоко, едва уловимо, тем самым терпким запахом, который уже начинал ассоциироваться у неё с ним. С домом. С безопасностью. С чем-то, чего она не могла объяснить. Рядом висели простые джинсы — потёртые, удобные, явно старые, с дыркой на колене. Она надела их, натянула толстовку и впервые за долгое время почувствовала себя почти собой. Почти той Гермионой, которую знала. Посмотрела на себя в зеркало — из отражения на неё смотрела девушка в мешковатой одежде, с влажными волосами, собранными в небрежный пучок, с тёмными кругами под глазами и припухшими от слёз веками. Чужая и одновременно своя. Она глубоко вздохнула и вышла из спальни. На лестнице она снова замерла, прислушиваясь. Внизу было тихо. Она спустилась и увидела, что диван пуст. Плед небрежно брошен на пол, подушка смята. Она нахмурилась — где он? И тут из кухни донеслись звуки. Звякнула чашка, зашипела сковорода, запахло жареным беконом. Она пошла на звук, ступая босиком по прохладному паркету. Драко стоял у плиты. На нём были только домашние брюки, надетые наспех, верхняя часть тела всё ещё была обнажена. Она замерла в дверях, не в силах отвести взгляд. Его широкая спина, татуировки, покрывающие плечи и лопатки, чёрный дракон, который тянулся от правой лопатки вниз, к пояснице, напряжённые мышцы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении — он переворачивал яичницу на сковороде. Движения были точными, привычными, отточенными годами. Он почувствовал её присутствие — обернулся. На мгновение в его серых глазах мелькнула надежда, тёплая искорка, но он быстро спрятал её за маской спокойствия. Увидел её в своей старой толстовке, и что-то дрогнуло в его лице. Воспоминание. Боль. Наверное, он помнил, как дарил ей эту толстовку, как она впервые её надела. — Доброе утро, — сказал он хрипло со сна, и голос его звучал устало. — Ты рано. — Доброе, — ответила она, чувствуя, как неловкость сковывает движения, как краска заливает щёки при виде его полуобнажённого тела. — Я... воды пить хотела. Не хотела будить. — Я уже не спал, — он кивнул на стол, где стояли две тарелки, две чашки, вазочка с джемом и маслёнка. — Садись. Завтрак почти готов. Она помедлила, но села за барную стойку, поджав под себя ноги. Он поставил перед ней тарелку с яичницей, поджаренным беконом, тостами и дольками апельсинов, выложенными веером. Сам сел напротив, с чашкой чёрного кофе. На его тарелке было то же самое, но он не притронулся к еде, только смотрел на неё. Есть не хотелось, но она заставила себя отломить кусочек тоста, чтобы не сидеть просто так, чтобы чем-то занять руки. — Спасибо, — тихо сказала она, прожевав. Он кивнул. Несколько минут они ели молча. Тишина была тяжёлой, давящей, но в ней не было вчерашней злости. Только усталость и неловкость двух чужих людей, вынужденных делить одно пространство. — Гермиона, — наконец нарушил он молчание, отставив чашку. — Нам нужно поговорить. О нас. О том, что было до аварии. Ты имеешь право знать. Всё. Она подняла на него глаза, чувствуя, как внутри шевельнулось что-то похожее на страх. Но и любопытство тоже. — Я слушаю, — сказала она, откладывая вилку. Он помолчал, собираясь с мыслями, глядя куда-то в сторону, на солнечный луч, пробивающийся сквозь окно. Потом начал рассказывать — тихо, спокойно, но с той особенной теплотой, которая появлялась у него, когда он говорил о ней. — Твои родители погибли в апреле, два года назад. Авария на трассе М40. Ты очень тяжело переживала это. Впала в глубокую депрессию. Твои друзья — Гарри, Рон, Джинни, Молли — сначала пытались помогать, но потом... им стало тяжело. Они не понимали, через что ты проходишь. Они считали, что ты должна просто взять себя в руки и жить дальше. А ты не могла. Он сделал паузу, и она видела, как напряглись его скулы. — Через семь месяцев после их смерти ты осталась совсем одна. Рон взял «паузу» в ваших отношениях. Джинни при посторонних называла тебя обузой. Гарри просто перестал звонить. Ты лежала в холодном доме, не ела, не мылась, не вставала с дивана. А потом ты заболела. Сильно. Температура под сорок, и некому было даже воды подать. Она смотрела на него, и внутри поднималась странная, тяжёлая волна. Она не помнила этого, но его слова звучали так, будто он сам это пережил. — В ту ночь я случайно оказался в том районе. Машина сломалась, я пошёл в круглосуточный магазин. И увидел тебя. Ты стояла у полок с лекарствами, тряслась, едва держалась на ногах, в старой маминой кофте. Ты была похожа на привидение. Я сначала даже не узнал тебя. Он горько усмехнулся. — А потом ты наорала на меня. Вывалила на меня всё, что у тебя накипело. Про родителей, про Уизли, про то, что ты одна. И ушла. А я не мог это забыть. Всю ночь не спал, думал о тебе. А наутро пришёл к тебе домой. Ты не хотела открывать, я выломал дверь. Ты лежала на диване, зелёная, с температурой. Я кормил тебя бульоном с ложки, убирал твой дом, который зарос грязью. Ты злилась, огрызалась, но ела. Она слушала, затаив дыхание. Перед глазами вставали картинки, смутные, как сны, которые она не могла вспомнить. — Потом я заставил тебя поехать на кладбище к родителям. Ты кричала, била меня, но я заставил. Ты простилась с ними. И после этого ты начала понемногу оживать. Он перевёл дыхание. — А потом появились Пэнси, Блейз, Тео. Они стали твоими друзьями. Твоей семьёй. Ты смеялась с ними, танцевала, пила чай. Ты называла Пэнси сестрой. Вы вместе выбирали мне подарки, вместе ездили по магазинам. Ты полюбила их, а они — тебя. Она покачала головой, не в силах поверить. — А родители? — спросила она тихо. — Ты сказал, они погибли. Как? Где? Он рассказал. Всё. Про трассу М40, про пьяного водителя, про удар, несовместимый с жизнью. Про похороны под дождём, где она стояла в чёрном платье и молчала. Про то, как она не могла говорить прощальную речь, и Гарри читал за неё. Про то, как она ушла с кладбища, не бросив горсть земли на гробы. Она слушала, и слёзы текли по её щекам. Она не помнила этого, но боль была здесь, в груди, живая, настоящая. — Прости, — прошептал он, протягивая руку через стол, но не касаясь её. — Я не хотел делать тебе больно. Но ты должна была знать. Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Спасибо, — сказала она хрипло. — За то, что рассказал. За то, что... был рядом. Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Я всегда буду рядом, Гермиона. Что бы ты ни решила. Она отвела взгляд, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Слишком много информации. Слишком много эмоций. — Я хочу увидеть дом, — вдруг сказала она. — Весь. Ты можешь показать мне? Он кивнул, вставая. Накинул рубашку, не застёгивая, и они пошли. Он показывал ей каждую комнату, каждую мелочь. Гостиную, где они сидели по вечерам у камина. Кабинет, где она приносила ему кофе и отвлекала от работы. Гостевые спальни, где останавливались друзья. На втором этаже он показал ей главную спальню, которую она уже видела, а потом повёл дальше, на третий этаж. Там было несколько пустых светлых комнат. Он открыл одну дверь, пропуская её вперёд. — А здесь, — сказал он тихо, — должна была быть детская. Она замерла на пороге. Комната была большой, светлой, с двумя окнами, выходящими в сад. Стены были выкрашены в нежный бежевый цвет — идеальный фон для любых акцентов. Пол — светлое дерево. Никакой мебели, только на подоконнике стояла маленькая деревянная лошадка-качалка. — Мы не успели её обставить, — продолжал он, и в его голосе звучала такая тоска, что у неё сжалось сердце. — Ты хотела выбрать всё сама. Говорила, что хочет троих детей. Маленьких Малфоев. Она смотрела на пустую комнату, и вдруг в голове мелькнула смутная картинка — она стоит здесь, смеясь, показывает ему что-то, а он обнимает её сзади и целует в висок. Картинка исчезла так же быстро, как появилась, но оставила после себя странное тепло. — Я... — она не знала, что сказать. — Это... красиво. Он кивнул, и они спустились вниз. Она попросила показать сад. Он провёл её через стеклянную дверь на террасу, а потом по дорожкам между цветущими кустами. Розы, лаванда, шалфей, гортензии — всё было ухожено, подстрижено, цвело пышным цветом. — Твой розарий, — сказал он, указывая на кусты с крупными бордовыми бутонами. — Ты сажала их прошлой весной. Говорила, что розы — твои любимые. Она провела пальцем по бархатистому лепестку, вдохнула тонкий аромат. И снова что-то кольнуло внутри. Не воспоминание, а смутное чувство, что это место ей не чужое. — Красиво, — прошептала она. — Очень красиво. Они вернулись в дом, и она попросила показать фотографии. Он принёс несколько альбомов и коробку с магическими кристаллами. — Здесь наши видео, — сказал он, открывая коробку и доставая один из кристаллов. — Свадьба, медовый месяц, просто дни. Он вставил кристалл в специальное устройство, и на большом экране телевизора появилось изображение. Она увидела себя. В белом платье, сияющую, счастливую. Она шла по проходу, усыпанному лепестками роз, к нему. Он ждал её у алтаря, и в его глазах стояли слёзы, которые он даже не пытался скрыть. — Это наша свадьба, — тихо сказал он, садясь рядом на диван, но на почтительном расстоянии. Она смотрела, как они обмениваются кольцами, как он целует её. Слышала свои клятвы — слова, которые она произносила, глядя ему в глаза. «Я клянусь быть твоим тылом, твоим домом, твоей семьёй». «Ты — мой герой. Моя защита. Моя любовь. Навсегда». И его клятву: «Ты — моя королева. Моя жизнь. Моя любовь. Навсегда». Голос его дрожал на записи, и на экране было видно, как по его щеке скатывается слеза. Она смотрела на этого мужчину, такого уязвимого, такого открытого, и чувствовала, как по её собственным щекам текут слёзы. Она не помнила этого. Не помнила ни одного мгновения. Но видела себя — такую счастливую, такую любящую. Неужели это была она? Неужели она могла так любить? Неужели этот человек перед ней, с такой болью в глазах, был тем, кому она отдала своё сердце? Видео закончилось. На экране пошли другие записи: они в Венеции, на гондоле, она смеётся и кормит его мороженым; они в Париже, целуются на фоне Эйфелевой башни; они на озере Комо, она в его рубашке сидит у него на коленях, и оба счастливы. Она выключила видео, не в силах больше смотреть. Слёзы душили её. — Я не помню, — прошептала она, вытирая лицо рукавом толстовки. — Я ничего этого не помню. Но... это так странно. Видеть себя такой. Чужой и одновременно... собой. — Я знаю, — он сидел рядом, не касаясь её, но его присутствие ощущалось каждой клеточкой. — Это трудно. Очень трудно. Но это было. Это правда. В этот момент в кармане его брюк завибрировал телефон. Он достал его, посмотрел на экран, и лицо его исказилось досадой. — Чёрт, — выдохнул он. — Срочный вызов. Совещание через час, не могу пропустить. Важный контракт, от него зависит очень многое. Прости. — Езжай, — сказала она, чувствуя странное облегчение. Возможность побыть одной, переварить всё увиденное и услышанное. — Ты уверена? — он смотрел на неё с тревогой. — Я могу остаться, перенести... — Нет, — перебила она. — Правда, езжай. Мне нужно... мне нужно побыть одной. Осмотреться. Подумать. Он поколебался, потом кивнул. Быстро поднялся, надел рубашку, застегнул запонки. Уже в дверях остановился. — Гермиона, — он протянул ей телефон — её собственный, восстановленный после аварии. — Твой. Он был с тобой в машине. Его починили. Там все контакты, фотографии, заметки. Может, поможет. Она взяла телефон, посмотрела на экран. Разблокирован. На заставке — их совместное фото. — Спасибо, — прошептала она. — Я вернусь, как только смогу. Если что — звони. В любое время. И вышел. Через минуту она услышала, как заурчал двигатель его машины и стих вдали. Она осталась одна. Она долго сидела на диване, глядя в одну точку на стене. Потом взяла телефон в руки. Первое, что она увидела — обои на экране. Их совместное фото. Она смеялась, запрокинув голову, он обнимал её сзади и целовал в висок. Счастливые. Настоящие. На заднем плане угадывалось море —Италия, Венеция. Она открыла контакты. Список был длинным. Пэнси, Блейз, Тео, Нарцисса, Милли, даже какие-то имена, которых она не знала. Драко был подписан как «Мой дракон ❤️». Она замерла, глядя на это. Сердце пропустило удар. Неужели она так его называла? Неужели это было настолько серьёзно? Потом она пролистала дальше и нашла то, что искала — или боялась найти. Гарри Поттер, Рон Уизли, Джинни Уизли, Молли Уизли, Артур Уизли. Рядом с каждым именем стояла метка «заблокирован». — Значит, это правда, — прошептала она. — Всё, что он рассказал. Она открыла фотографии. Тысячи снимков. Они листались бесконечной лентой. Их свадьба, Венеция, Париж, озеро Комо, вечеринки с друзьями, просто будничные фото — она читает книгу на диване, он работает за столом и подглядывает за ней; она спит, уткнувшись ему в плечо, а он смотрит на неё с такой нежностью, что у неё перехватывает дыхание. На каждом снимке они были счастливы. Абсолютно, безоговорочно счастливы. Она открыла заметки. Там были списки покупок, рецепты, какие-то идеи для сада. И одно сохранённое письмо — видимо, черновик, который она так и не отправила, или сохранила как напоминание. «Драко, я никогда не говорила тебе этого вслух, но ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Спасибо, что вытащил меня из тьмы. Спасибо, что научил любить. Спасибо, что ты есть. Твоя принцесса навсегда». Она перечитала это несколько раз. Слова были написаны её почерком. Её стиль. Её мысли. Значит, она действительно так думала? Значит, действительно любила его настолько сильно, что писала такие слова? Она закрыла телефон и долго сидела, глядя в стену. Мысли путались, эмоции захлёстывали. Но одно становилось всё яснее: она не может просто сидеть здесь и ждать. Ей нужно увидеть что-то своими глазами. Понять, почувствовать ту жизнь, которая у неё была. Она встала, накинула ту же толстовку, сунула ноги в кроссовки, которые нашла в прихожей, и вышла из дома. Улицы были тихими, уютными, залитыми утренним солнцем. Район, где они жили, оказался элитным — старые особняки в георгианском стиле, ухоженные сады, редкие машины, почти нет прохожих. Она шла, не разбирая дороги, просто впитывая атмосферу, вдыхая свежий воздух, пахнущий зеленью и цветами. Где-то вдалеке лаяла собака, чирикали птицы, стрекотала газонокосилка. Она свернула на боковую улочку, потом на другую. Всё здесь дышало покоем и достатком. Она рассматривала дома, витрины маленьких магазинчиков, и вдруг заметила вывеску: «У Мэгги. Кофейня-пекарня». Небольшое здание с ярко-жёлтой дверью, столики на улице под полосатыми зонтиками, в воздухе витал запах корицы и свежей выпечки. Что-то в этой кофейне показалось ей смутно знакомым. Может, он упоминал? Или фотография была? Она не помнила, но ноги сами повели её внутрь. Маленькое уютное помещение с несколькими столиками, клетчатыми скатертями, деревянными стульями. На стенах — фотографии местных достопримечательностей и несколько чёрно-белых снимков старого Лондона. За стойкой стоял молодой парень с рыжими волосами, веснушками и добрыми глазами. Увидев её, он расплылся в широкой, искренней улыбке. — Миссис Малфой! — воскликнул он, и в его голосе звучала неподдельная радость. — С возвращением! Давно вас не было. Недели три, наверное? Я уж думал, вы переехали или в отпуск укатили. Как обычно? Ваш капучино с корицей и круассан с миндалём? Она замерла. Он знал её. Знал, что она заказывает. Знал, как часто она приходит. И, судя по его тону, она была здесь постоянной клиенткой. — Я... да, — сказала она, не зная, что ещё ответить, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Да, спасибо. Она села за столик у окна, откуда открывался вид на тихую улочку. Через несколько минут парень принёс ей кофе и круассан на маленькой тарелочке. Круассан был ещё тёплым, посыпанный миндальными лепестками. — Приятного аппетита, — улыбнулся он и уже хотел уйти, но она остановила его. — Подождите, — сказала она. — Вы меня знаете? Он обернулся, удивлённо подняв брови. — Ну да, — сказал он. — Вы тут часто бываете. Иногда одна, иногда с подругой — такой красивой брюнеткой, очень стильной. Вы всегда заказываете одно и то же. И ваш муж иногда заходит, забирает вам кофе с собой. Мы даже шутили, что вы у нас «миссис Капучино с корицей». Она смотрела на него, и внутри поднималась странная, тёплая волна. У неё была обычная жизнь. Она ходила в кофейню, пила кофе с корицей, встречалась с подругой. Всё было нормально. Всё было по-человечески. — А с подругой... вы не знаете, о чём мы говорили? — спросила она, понимая, что вопрос звучит глупо. Парень пожал плечами, но улыбнулся. — Ну, вы в основном болтали о всяком. О моде, о вашем саде, о планах на выходные. Иногда вы выглядели очень серьёзными, обсуждали какие-то книги. А иногда смеялись так, что на вас все оборачивались. Вы были... счастливы. Очень счастливы. Она отпила кофе. Он был идеальным — горячим, с нежной пенкой и тонким ароматом корицы. Круассан таял во рту. Вкус детства? Нет. Вкус чего-то нового, что стало привычным и любимым. — Спасибо, — сказала она, и парень, кивнув, ушёл за стойку. Она просидела в кофейне около часа, медленно потягивая кофе, наблюдая за прохожими. Выходили женщины с колясками, пожилые пары, молодые мамы. Двое мужчин в деловых костюмах обсуждали что-то у соседнего столика. Все казались такими спокойными, такими уверенными в своём мире. А она чувствовала себя потерянной, разорванной между двумя реальностями. Она решила пройтись дальше, размять ноги. Миновала ещё несколько кварталов, заглядывая в витрины магазинов, рассматривая дома. Всё было красиво, но совершенно незнакомо. Она не заметила, как свернула не туда. Улицы стали уже, дома — проще, больше похожие на обычный жилой район, без элитных особняков. Исчезли ухоженные садики, появились рядовые палисадники, припаркованные машины. Она огляделась, пытаясь понять, где находится, но всё вокруг казалось одинаковым. Паника подступила внезапно. Горло сжалось, сердце забилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Она не знала, где она. Не знала, как вернуться. Не знала, куда идти. Адреса она не запомнила, названия улиц ни о чём не говорили. Она достала телефон, дрожащими пальцами набрала номер Драко. Вызов. Ещё вызов. Тишина. Он не брал трубку. Она набрала снова. Снова тишина. Паника нарастала, застилая глаза. Она заметалась по улице, пытаясь найти хоть какой-то ориентир — знакомую вывеску, приметный дом. Ничего. Всё чужое, враждебное. Она открыла контакты, лихорадочно пролистывая. Уизли заблокированы. Но может... может, она могла разблокировать один номер? Просто чтобы кто-то пришёл на помощь? Кто-то, кого она помнила, кому доверяла, даже если все говорят, что они её предали? Сейчас, в этом отчаянии, ей было всё равно. Она нашла номер Джинни. Колебалась лишь секунду. Потом сняла блокировку и нажала вызов. — Алло? — голос Джинни звучал удивлённо, с нотками тревоги и недоверия. — Джинни! — выдохнула Гермиона, и голос её сорвался, перешёл в хрип. — Джинни, это я. Я... я потерялась. Я не знаю, где я. Помоги мне, пожалуйста. — Гермиона? — в голосе Джинни послышался испуг, смешанный с чем-то ещё — может, надеждой. — Где ты? Что случилось? Ты где? — Я не знаю, — она чуть не плакала, оглядываясь по сторонам. — Я гуляла и заблудилась. Я не знаю, как вернуться. Я... я не помню адреса. Я в каком-то жилом районе, вокруг обычные дома. — Назови, что ты видишь, — быстро сказала Джинни. — Какие-то ориентиры, названия улиц, магазины. Любые приметы. Гермиона огляделась, прочитала название улицы на табличке, прибитой к стене углового дома. Назвала его. Услышала, как Джинни что-то быстро проговорила кому-то рядом, прикрыв трубку рукой. — Стой там, — сказала Джинни. — Я сейчас приеду. Никуда не уходи. Я скоро. Через пятнадцать минут, которые показались ей вечностью, возле неё остановилась старая, потрёпанная машина. Из неё выскочила Джинни — растрёпанная, в джинсах и простой футболке, без макияжа, с растрёпанными рыжими волосами. Она бросилась к Гермионе, обняла её крепко, по-настоящему. — Боже, Гермиона! Ты как? Что случилось? Почему ты одна? Где Малфой? Гермиона прижалась к ней, чувствуя, как слёзы текут по щекам, заливают лицо. Джинни пахла знакомо — домом, детством, безопасностью. Тем, что осталось в её памяти неприкосновенным. — Я не знаю, — шептала она, захлёбываясь слезами и словами. — Я ничего не знаю. Я запуталась. Я не помню. Он уехал на работу, а я пошла гулять и заблудилась. Я не знаю, что делать. — Поехали с нами, — Джинни взяла её за руку, повела к машине, открыла дверцу. — Поехали в Нору. Там мама, Рон, Гарри. Они тебе помогут. Они всё объяснят. Ты не должна быть одна. Не с ним. Гермиона колебалась только секунду. Страх, растерянность, отчаяние — всё толкало её к единственному знакомому берегу. Она кивнула и села в машину. Драко вернулся домой около шести вечера. Совещание прошло успешно, контракт подписан, партнёры были довольны, но на душе было тяжело, как никогда. Всю дорогу, ведя машину по знакомым улицам, он думал о ней. Как она там? Не случилось ли чего? Может, не надо было оставлять её одну? Может, нужно было всё бросить и остаться? Он заехал в цветочный магазин и купил огромный букет белых роз — её любимых, тех, что он дарил ей в самом начале. Может, это смягчит вчерашнюю ссору, покажет, что он не держит зла, что готов ждать сколько угодно, что она для него — всё. Дом встретил его тишиной. На этот раз тишина была какой-то особенно звенящей, пустой. — Гермиона? — позвал он, поднимаясь наверх, надеясь, что она просто уснула. — Я вернулся. Принёс тебе цветы. Никто не ответил. Он обошёл весь дом. Заглянул в спальню, в ванную, на третий этаж, в детскую. Пусто. Её вещи — толстовка, которую она утром надела, исчезла. Кроссовки из прихожей тоже. Сердце сжалось от дурного предчувствия. Он достал телефон, открыл приложение слежения, которое было на её телефоне на случай экстренных ситуаций. Точка на карте горела ярко. Он посмотрел на адрес и похолодел. Нора. Кровь отхлынула от лица. Она ушла к ним. К тем, кто её предал. К тем, кто пользовался её беспамятством. Он набрал её номер. Вызов пошёл, но она не брала трубку. Раз, другой, третий. С каждым гудком отчаяние нарастало. — Возьми трубку, — шептал он, сжимая телефон до хруста. — Пожалуйста, возьми. Но она не брала. Он метался по гостиной, не зная, что делать. Позвонить ей снова? Поехать туда? Но что он скажет? Что сделает? Она не захочет его видеть. Она выбрала их. Он опустился на диван, уронил цветы на пол, и они рассыпались по паркету белыми пятнами на тёмном дереве. Закрыл лицо руками. Она ушла. Она выбрала их. Он взял подушку, на которой она сидела утром за завтраком, прижал к лицу. Её запах — тот самый, цветочный, с ванилью и жасмином, смешанный с запахом его собственной толстовки — всё ещё держался на ткани. Слабый, ускользающий, но ещё здесь. Он вдыхал его снова и снова, и слёзы текли по щекам, падали на подушку, смешиваясь с этим призрачным ароматом. — Принцесса, — прошептал он в пустоту, в тишину огромного дома. — Зачем? Почему? Телефон завибрировал. Сообщение от Пэнси: «Драк, что случилось? Мы у тебя были, дом открыт, тебя нет. Ты где?» Он набрал ответ трясущимися пальцами: «Она ушла. В Нору. Осталась у них». Через минуту пришёл ответ: «Мы едем». Он не ответил. Просто сидел, смотрел в одну точку на стене и думал о том, что снова остался один. Что его принцесса снова потеряна. И он не знает, сможет ли вернуть её на этот раз. За окном темнело. В доме зажигались огни — он даже не заметил, когда включил свет. Всё было неважно. Он сидел на диване, прижимая к груди её подушку, и ждал. Чего? Он не знал. Может, чуда. Может, её звонка. Может, того, что она вдруг появится в дверях, как тогда, в самом начале, и скажет: «Я вернулась». Он ждал. А до этого в машине, увозящей её прочь, Гермиона смотрела в окно на проплывающие мимо поля и перелески, на вечернее небо, окрашенное в розовые и золотые тона. Джинни что-то говорила, успокаивала, рассказывала, как они все переживали, как рады, что она с ними. Но слова сливались в один сплошной гул, не долетая до сознания. Она думала о нём. О человеке, который остался в том большом белом доме. Который смотрел на неё сегодня утром с такой болью в глазах. Который рассказывал ей о её родителях, о её депрессии, о том, как он её спас. Который показывал ей видео их свадьбы и плакал. Который купил ей эту толстовку, ставшую вдруг такой родной. — Ты всё правильно сделала, — говорила Джинни. — Он тебя обманывал. Пользовался твоей слабостью. А мы... мы твоя семья. Мы никогда не предадим. Гермиона кивнула, но внутри не было уверенности. Только пустота и усталость. И где-то глубоко, в самой глубине души, теплился крошечный, едва заметный огонёк сомнения. Машина свернула на узкую просёлочную дорогу, и впереди показалась Нора — старый, покосившийся, но такой тёплый, такой знакомый по детским воспоминаниям дом. Свет горел в окнах кухни, на крыльце стояла Молли в фартуке, вытирая руки о полотенце. Гермиона вышла из машины, и Молли бросилась к ней, обнимая, причитая. — Девочка моя! Наконец-то ты дома! Мы так ждали! Мы так переживали! Гермиона позволила себя обнять, позволила увести в дом, усадить на диван. Вокруг суетились, предлагали чай, пирог, заботу. Рон стоял в углу и смотрел на неё с какой-то странной смесью вины и надежды. Гарри сидел в кресле, и в его глазах читалась тревога. Всё было как в старые времена. Как в той жизни, которую она помнила. Но когда она посмотрела в окно на темнеющее небо, на первые звёзды, зажигающиеся над лесом, она вдруг вспомнила его лицо. Его глаза, полные слёз, когда он смотрел видео их свадьбы. Его голос, когда он сказал: «Ты — моя жизнь». Его руки, которые сегодня утром готовили для неё завтрак. И что-то внутри неё дрогнуло. Сильно, неожиданно, больно. Где-то там, в большом белом доме, он сидел один, сжимая её подушку, вдыхая её запах. А она была здесь, среди тех, кто когда-то её предал. Она не знала, кому верить. Но знала одно: покоя не будет. Ни у неё. Ни у него.