ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Дом встретил его тишиной. Драко толкнул дверь, и она открылась легко, без скрипа, впуская его в тёмный холл, где всего несколько часов назад пахло её духами и свежесваренным кофе. Сейчас здесь пахло только пустотой и его собственным отчаянием — липким, холодным, сдавившим грудь стальным обручем, который он безуспешно пытался сбросить всю дорогу от Лондона. Он замер на пороге, прислушиваясь к этой неестественной, гулкой тишине. Та самая тишина, что поселилась здесь после аварии, и которая, как ему казалось, начала отступать сегодня утром. Когда она сидела за барной стойкой на высоком стуле, поджав под себя босые ноги, в его старой серой толстовке, и смотрела на него своими невидящими, но такими родными глазами. Когда пила кофе и слушала его рассказы о прошлом, изредка кивая. Тогда в этом доме снова была жизнь. — Гермиона? — позвал он, и голос его, хриплый и сдавленный, упал в пустоту прихожей, не встретив отклика. Он прошёл в гостиную, и каждый шаг отдавался в висках глухой, пульсирующей болью. Диван был пуст, плед, которым она укрывалась вчера, небрежно брошен на пол. На журнальном столике стояла её любимая кружка — белая, с золотым ободком, которую они купили в Париже. Из неё ещё поднимался слабый парок. Он коснулся пальцами фарфора — ещё тёплый. Значит, она была здесь совсем недавно. Он рванул наверх, перепрыгивая через две ступеньки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая доступ кислорода. Дверь в спальню была приоткрыта. Он толкнул её, уже зная, что увидит. Кровать была разобрана — простыни сбиты, подушка смята, будто она ворочалась без сна, не в силах найти покой. На прикроватной тумбочке лежала её заколка для волос — простая, серебристая, которую она иногда использовала, чтобы убрать непослушные пряди. Он взял её в руки, поднёс к лицу, вдохнул глубоко, жадно, пытаясь надышаться этим запахом на годы вперёд. Её аромат — цветочный, с нотками ванили и жасмина — въелся в металл. Слабый, ускользающий, но такой родной, что у него защипало в глазах и перехватило горло. — Гермиона, — прошептал он в пустоту, сжимая заколку так, будто это была она сама. — Где ты? Он обежал весь дом, как безумный. Заглянул в ванную — пусто, только её полотенце ещё влажно висит на сушилке. Выскочил на террасу, в сад — мокрые после вечерней росы дорожки, тишина, только ветер шелестит листвой. Поднялся на третий этаж, в детскую — пустую, светлую, с одинокой лошадкой-качалкой на подоконнике, которая теперь казалась насмешкой. Пусто. Везде пусто. Он спустился вниз, в прихожую, и сердце его пропустило удар. Её кроссовок — простых, старых, тех, в которых она ходила по дому — не было на обычном месте. Телефон. Он дрожащими руками выхватил его из кармана, пальцы предательски скользили по экрану, прежде чем он смог открыть приложение слежения. То самое, которое они установили друг другу на всякий случай, когда только начали встречаться, и которое ни разу не использовали. Точка на карте горела ровно, не двигаясь. Он увеличил масштаб. Потом ещё. И ещё. Нора. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя мертвенную бледность и звон в ушах. Она у них. У тех, кто однажды уже предал её, выбросил за ненадобностью, как сломанную игрушку, стоило ей перестать быть удобной. У тех, кто сейчас наверняка кормит её ложью, пользуясь её беспамятством, её растерянностью, её страхом. Он набрал её номер. Раз. Длинные, бесконечные гудки уходили в пустоту. Два. Три. Сброс. Ещё раз. Тишина. Только монотонный сигнал «абонент не отвечает», от которого хотелось разбить телефон о стену, вдребезги, в мелкую крошку. — Ответь, — шептал он, сжимая аппарат так, что костяшки побелели, а на экране пошли трещины от напряжения. — Пожалуйста, принцесса, ответь. Она не отвечала. Ноги подкосились. Он прислонился спиной к холодной стене и медленно сполз по ней на пол, прямо в прихожей, где ещё утром она стояла босиком. Закрыл глаза, но перед ними всё равно стояла картина: она, в окружении Уизли, которые убеждают её, что он — чудовище. И она, смотрящая на них с доверием, которого у него не было ни разу за эти три дня. Но он не будет сидеть и ждать. Не будет. Пальцы сами, на автомате, набрали знакомый номер. Тео ответил после первого гудка — видимо, ждал, нутром чуял, что случится что-то страшное. — Драко? Что стряслось? Ты как? — в его голосе не было привычной медитативной задумчивости, только сталь и готовность к действию. — Она ушла, Тео. — Голос Драко звучал глухо, будто из колодца. — В Нору. К Уизли. Я… я еду за ней. — Я понял. — Ни тени сомнения, ни одного лишнего вопроса. — Где ты? — Дома. Только что вернулся. Её нет. — Жди. Я позвоню Блейзу и Пэнси. Встречаемся у тебя через полчаса. Драко, слышишь меня? — Тео повысил голос, вырывая друга из оцепенения. — Никуда не уезжай один. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы вести переговоры с Уизли. Мы едем. Связь прервалась. Драко сидел на холодном полу, сжимая в руке её заколку, и смотрел в одну точку на стене. Время тянулось бесконечно, каждая минута растягивалась в тягучую, бесконечную вечность. Он слышал, как тикают старые часы в гостиной, отсчитывая секунды его одиночества. Слышал, как где-то за окном шумит ветер, раскачивая ветви старых дубов. И чувствовал, как внутри нарастает глухая, тягучая ярость, смешанная с ледяным, вымораживающим душу отчаянием. Первым приехал Тео. Драко услышал шум подъезжающей машины, вскочил, не чувствуя затекших ног, и распахнул дверь. Тео стоял на пороге — спокойный, собранный, как всегда, но в его тёмных глазах, глубоко на дне, горела та самая сталь, которую Драко видел только в самые опасные моменты их жизни. — Рассказывай, — коротко бросил Тео, проходя в дом и окидывая взглядом опустевшую гостиную. Драко рассказал. Всё, ничего не утаивая. Про сегодняшнее утро, про завтрак, про то, как она впервые за долгое время улыбнулась ему — пусть робко, пусть неуверенно, но это была её улыбка. Про то, как он, дурак, поверил, что всё налаживается, и уехал на эту чёртову встречу, оставив её одну. И про то, что вернувшись, нашёл только пустой дом и её запах, который с каждой минутой становится всё слабее. Тео слушал молча, не перебивая, и в его спокойствии была какая-то первобытная, успокаивающая сила. Когда Драко закончил, задыхаясь от собственных слов, Тео положил тяжёлую руку ему на плечо. — Мы вернём её, — сказал он просто, без тени сомнения. — Не смей сомневаться ни на секунду. Она твоя жена. Вы связаны не только бумажкой, Драк. Вы связаны кровью, потом и годами боли, через которые прошли вместе. Это не стирается амнезией. Это сидит глубже. В подсознании. В сердце. В запахе, который она ищет в твоих вещах. Мы просто должны ей это показать. Снова. Через десять минут подъехали Блейз и Пэнси. Блейз влетел в дом, как ураган, сжимая в руке палочку, и на его красивом, обычно расслабленном лице читалась такая мрачная решимость, что любой бы испугался. Пэнси была бледна до синевы, под глазами залегли тени, но в её глазах горел тот самый бешеный огонь, который делал её той самой Пэнси, что когда-то ворвалась в пустой особняк Малфоев и разогнала его депрессию своим шумом и бесцеремонностью. — Нора, значит, — процедила она сквозь зубы, и это прозвучало как ругательство. — Ну ничего. Я им покажу, как воровать наших. Я этим ублюдкам все патлы рыжие повыдираю. — Это не воровство, Пэнси, — устало сказал Драко, проводя рукой по лицу. — Она ушла сама. Испугалась. Растерялась. А они… они просто воспользовались её состоянием, как стервятники. Подсуетились первыми. — Тем хуже для них, — отрезала Пэнси, натягивая пальто. — Поехали. Они сели в машину Драко. Он за руль, Пэнси рядом, Тео и Блейз сзади. Мотор взревел, и «Ягуар» сорвался с места, разрезая ночную темноту. За окном проносились тёмные поля, редкие огоньки деревень, лесополосы, но Драко ничего не видел. Перед глазами стояло одно лицо — её. Гермиона сидела на кровати в своей старой комнате, обхватив колени руками, и смотрела в окно на тёмное небо, усыпанное редкими звёздами. За тонкими стенами доносились приглушённые голоса — Молли всё ещё гремела посудой на кухне, Джинни и Рон о чем-то спорили в гостиной, их голоса то повышались, то стихали, переходя в злобный шёпот, полный агрессии и невысказанных обид. Ей было душно. Физически душно в этой маленькой комнате с низким потолком и единственным окном, выходящим на тёмный сад. Всё здесь было знакомо до мельчайших деталей — выцветшие обои в цветочек, старый комод с отломанной ручкой, на котором когда-то стояли её школьные учебники, скрипучая кровать, продавленный матрас. Но это знакомство было каким-то чужим, отстранённым. Словно она смотрела на декорации к старому фильму, в котором когда-то снималась, но давно забыла свою роль и теперь не могла вспомнить ни единой реплики. Она машинально теребила край толстовки — той самой, огромной, серой, которую нашла в шкафу Драко и которая почему-то стала для неё единственным островком безопасности и тепла в этом море враждебной неопределённости. Ткань, уже слегка вытертая на локтях, хранила его запах. Терпкий, свежий, с нотками древесной смолы, морозного воздуха и чего-то неуловимо родного. Она вдыхала его снова и снова, и каждый раз сердце сжималось от непонятной, щемящей тоски, от которой хотелось выть. — Что со мной? — прошептала она своему отражению в тёмном оконном стекле. — Почему я всё время думаю о нём? О человеке, которого должна ненавидеть? Она ничего не помнила. Совсем. Только то, что ей рассказали сегодня вечером за ужином. Молли с жаром, брызгая слюной и размахивая половником, живописала, каким чудовищем был Драко Малфой. Как он травил её в школе, как его тётка, Беллатриса, пытала её в подвале особняка. Джинни энергично поддакивала, добавляя свои ядовитые комментарии. Рон согласно кивал, сжимая кулаки и бросая злобные взгляды на дверь, будто ожидая, что Драко вот-вот ворвётся. И только Гарри молчал, уткнувшись взглядом в тарелку с недоеденным пирогом. Его молчание било сильнее любых криков. — Ты должна понять, милая, — говорила Молли, сжимая её руку своей тёплой, мозолистой, чуть влажной ладонью. — Он просто воспользовался твоей слабостью, твоим горем. Ты была в глубокой депрессии, не понимала, что делаешь, а он… он, как паук, ждал своего часа, чтобы опутать тебя своей паутиной. Такие, как он, всегда ждут. Это у них в крови. — Он ждал семь месяцев? — спросила она тогда, и в её голосе против воли прозвучала та самая аналитическая, гриффиндорская нотка, которая всегда была ей свойственна. — Пока я болела, не вставала с дивана, не мылась и не ела? В чём, по-вашему, была его выгода? Чего он ждал? Молли открыла рот и тут же закрыла, не найдя что ответить. Джинни поспешно вмешалась, сверкнув глазами на мать: — Выгода? Да ты посмотри на себя, Гермиона! Он — Пожиратель смерти, опозоривший свою семью! Для него женитьба на тебе — это идеальный способ реабилитироваться в глазах магического общества! Ты — героиня войны, самая известная и уважаемая ведьма своего поколения! Конечно, ему это выгодно! Это же очевидно! — А Гарри? — вдруг спросила она, поворачиваясь к нему и впиваясь взглядом. — Что скажешь ты, Гарри? Ты всё молчишь. Гарри вздрогнул, будто очнувшись ото сна. Поднял на неё глаза — за очками, в свете тусклой лампы, она увидела в них столько боли, столько невысказанной вины, что у неё самой сердце сжалось. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Джинни резко оборвала его, вцепившись в его руку: — Гарри устал, он поздно пришёл с дежурства. И вообще, он не всё знает. Мы с мамой были рядом, когда тебе было плохо. Мы видели, через что ты проходила. Мы знаем лучше. Гарри промолчал. Снова опустил глаза в тарелку. И это его молчание, это трусливое, слабое молчание было для Гермионы страшнее и красноречивее любых слов Молли и Джинни. Оно кричало о том, что правда где-то рядом, но он боится её сказать. Сейчас, сидя в душной темноте, она снова и снова прокручивала в голове этот разговор. Слишком много нестыковок. Слишком много того, что категорически не сходилось с тем, что говорил Драко. Его рассказ о том, как он кормил её бульоном с ложки, потому что у неё не было сил держать вилку. Как убирал её дом, превратившийся в свинарник. Как заставил её, кричащую и бьющую его, поехать на кладбище к родителям. В его голосе, когда он рассказывал это, было столько боли и любви, что это не могло быть ложью. Актер из него был никакой, это она помнила точно. А их слова… Они звучали как заученная, отрепетированная роль, с которой они сбивались, стоило задать неудобный вопрос. Дверь распахнулась без стука. Она даже не вздрогнула — уже привыкла, что в этом доме личное пространство — понятие условное. Вошел Рон. От него разило дешёвым пивом и той самой злостью, которую она помнила по школе — мутной, неконтролируемой, когда что-то шло не по его плану. Он был красный, потный, с бегающими глазками. Плюхнулся на край кровати, слишком близко, нагло нарушая всякие границы, и от него пахнуло перегаром. — Не спишь? — спросил он, и в его голосе послышались те самые собственнические, хозяйские нотки, от которых у неё внутри всё сжималось и холодело. Гермиона инстинктивно отодвинулась, вжимаясь в стену. Её тело само реагировало на его близость — не страхом, а каким-то глубинным, физическим отторжением. Будто каждая клеточка кричала: «Чужой! Опасность!». Она не помнила, почему, но её кожа буквально горела от желания, чтобы он убрался. — Рон, отодвинься. Пожалуйста. — Голос её дрогнул, но она старалась говорить твёрдо. — Ты… ты слишком близко. Мне неприятно. Он даже не шелохнулся. Напротив, подался ещё ближе, нависая над ней. — Гермиона, ну чего ты? — он попытался положить руку ей на плечо, и она дёрнулась так, будто её коснулись раскалённым железом. — Мы же свои. А этот Малфой… он тебе мозги запудрил. Мы просто хотим защитить тебя. Ты наша. Поняла? Наша. — Не трогай меня! — выкрикнула она, отталкивая его руку. В её глазах, даже в полумраке, блеснул холодный, стальной огонь. — Я не знаю, что было между нами, но сейчас… сейчас ты мне чужой, Рон. И каждое твоё прикосновение вызывает у меня только отвращение. Уйди. Он замер, будто его ударили. Краска схлынула с его лица, оставляя мертвенную, испуганную бледность. — Это он тебе внушил! — зашипел он, вскакивая с кровати так резко, что она жалобно скрипнула. — Он промыл тебе мозги своей слизеринской грязью! Ты ничего не помнишь! Ты не можешь так говорить! — Я могу говорить только то, что чувствую сейчас, — тихо, но отчётливо ответила она, не отводя взгляда. — А сейчас я чувствую только одно: мне здесь душно. И я хочу, чтобы ты ушёл. Рон открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент снизу, со двора, донеслись крики. Громкие, яростные, перекрывающие шум ветра. Гермиона вскочила и подбежала к окну, распахнула его, впуская в комнату холодный ночной воздух. То, что она увидела внизу, заставило её сердце пропустить удар. Двор был залит ярким светом фар. Чёрный «Ягуар» стоял, распахнув дверцы, а перед ним, как живая стена, замерли четверо. Драко — в чёрном пальто, развевающемся на ветру, со светлыми волосами, растрепанными, но с высоко поднятой головой. Рядом с ним — Пэнси, с палочкой наготове, Блейз, широко расставивший ноги в боевой стойке, и Тео, спокойный и непроницаемый, как скала. А на крыльце, загородив проход, уже собрались Уизли. Молли с палочкой, направленной прямо в грудь Драко. Рон, выскочивший вслед за Гермионой, теперь стоял внизу, сжимая кулаки. Джинни, вцепившаяся в Гарри, что-то яростно ему втолковывала. И сам Гарри — с каменным лицом, в котором читалась только смертельная усталость. Ветер донёс обрывки фраз, искажённые, но от этого не менее страшные. — …я сказал, убирайся, Малфой! — голос Рона, полный слепой ярости, перекрывал шум. — Не видать тебе её! Никогда! И его голос — низкий, спокойный, но от этого ещё более пугающий: — Я пришёл за своей женой. Дайте мне поговорить с ней. Это моё законное право. И я не уйду, пока не увижу её. Гермиона замерла, вцепившись пальцами в подоконник. Он пришёл. За ней. Сюда, в самое логово врага, где его ненавидят и ждут только повода, чтобы наброситься. Ради неё. Что-то внутри неё рванулось с такой силой, что она едва не закричала. Не память — чувство. Острое, горячее, требовательное. Оно толкало её вниз, к нему. Она бросилась из комнаты, слетела с лестницы, перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя под собой ног. В прихожей было пусто — все высыпали во двор. Она выбежала на крыльцо и замерла на верхней ступеньке. Картина, открывшаяся ей, была страшной и величественной одновременно. Драко стоял в нескольких метрах от крыльца, и свет фар выхватывал из темноты его бледное, осунувшееся лицо. Пэнси сжимала палочку, готовая в любой момент пустить её в ход, и в её взгляде читалась такая лютая ненависть, что, казалось, она могла испепелить Уизли одной только силой мысли. Блейз загораживал подход к Драко, и в его обычно ленивой позе сейчас чувствовалась такая мощь, что любой бы дважды подумал, прежде чем приблизиться. Тео стоял чуть поодаль, и его спокойное, почти расслабленное лицо было страшнее любых угроз. А напротив них — Молли, раздувающаяся от гнева, с палочкой, направленной в грудь Драко. Рон, рвущийся вперёд, которого едва удерживала Джинни. Джинни, вцепившаяся в Гарри и яростно шепчущая ему на ухо. — Ты не подойдёшь к ней! — голос Молли срывался на визг. — Ты, Пожиратель! Ты и твои дружки! Убирайтесь, пока целы! — Миссис Уизли, — голос Драко звучал обманчиво спокойно, но в нём чувствовалась такая выдержанная, холодная сталь, что даже Молли на мгновение замолкла. — Я не хочу ссоры. Я пришёл за своей женой. Она сама, по своей воле, согласилась поехать со мной. Она сама согласилась дать мне шанс. И я не позволю вам решать за неё. — Она ничего не помнит! — выкрикнула Джинни, выступая вперёд. — Ты воспользовался её состоянием! Ты женился на ней, когда она была не в себе! Этот брак — фальшивка! — Фальшивка? — вмешалась Пэнси, и в её голосе зазвенела такая ледяная ярость, что Джинни невольно отшатнулась. — А вы, значит, настоящие? Вы, которые бросили её умирать в одиночестве? Вы, которые даже не позвонили ей семь месяцев? Вы, которые сейчас врёте ей в лицо, пользуясь её амнезией? Вы, лицемерные, жалкие твари! — Заткнись, Паркинсон! — рявкнул Рон, вырываясь из рук Джинни и делая угрожающий шаг вперёд. — Ты вообще никто здесь! Валите в своё логово, пока я вас не размазал! — А ты попробуй, Уизли, — Блейз шагнул к нему, и в его тёмных глазах не было ни капли страха, только презрение. — Только руку на неё подними. Ты и так уже однажды её предал, бросил, как нашкодившего щенка. А теперь строишь из себя благородного рыцаря? У тебя рыльце в пушку, приятель. Все знают, как ты сбежал, когда ей было плохо. — Я не сбегал! — заорал Рон, багровея. — Я… — Хватит! — Джинни перебила его, вцепившись в Гарри. — Гарри, скажи им! Скажи этим отребьям, чтобы убирались! Ты герой! Тебя они послушают! Гарри стоял, вцепившись в перила крыльца так, что костяшки побелели. На его лице боролись такие эмоции, что даже Драко на мгновение замер. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент Молли, не выдержав напряжения, взмахнула палочкой. — Протего! — закричала она, и вокруг неё и её семьи вспыхнул прозрачный щит. — Я сказала, убирайтесь! Это предупреждение! — А ну прекратите! — рявкнул Драко, и в его голосе впервые прорвалась ярость. — Вы что, собрались драться? Здесь? Сейчас? Гермиона внутри, она и так напугана! — Она напугана тобой! — выкрикнула Джинни, тоже выхватывая палочку. — Ты — источник всего зла в её жизни! — Я — источник её счастья последний год! — Драко шагнул вперёд, и его друзья синхронно двинулись за ним. — А вы — источник её боли! Вы её бросили! И сейчас пытаетесь вернуть, потому что вам стыдно! — Лжец! — заорал Рон и, не сдерживаясь больше, взмахнул палочкой. — Петрификус Тоталус! Красный луч метнулся в Драко, но Пэнси была быстрее. Её щит вспыхнул перед ними, отражая заклинание. Оно ушло в сторону, врезавшись в старую яблоню, и ветка с треском обломилась. — Ах ты сука! — взвизгнула Джинни и запустила в Пэнси каким-то режущим заклятием. Блейз отбил его, и в ту же секунду его собственное заклинание — ослепительно-белая молния — ударило в землю у ног Джинни, взрывая фонтан грязи и дёрна. — Следующее будет в лицо! — рявкнул он. — Прекратите! — закричала Гермиона с крыльца, но её никто не слышал. Воздух наполнился свистом заклинаний. Красные, синие, золотые лучи перекрещивались во дворе, высекая искры, взрывая траву, выбивая щепки из деревянных перил. Молли, прикрывая Джинни и Рона, выкрикивала одно защитное заклинание за другим. Пэнси и Блейз, прикрывая Драко, отвечали агрессивно, но пока не целясь в людей. Тео стоял чуть в стороне, не участвуя, но его палочка была направлена на Рона — он ждал только момента, когда тот перейдёт черту. — Драко, убери их! — крикнула Пэнси, отбивая очередное заклинание. — Мы не можем так долго! — Я не затем пришёл, чтобы драться! — рявкнул он в ответ. — Гермиона! — закричал он, поворачиваясь к дому. — Гермиона, выйди! Я не уйду без тебя! И в этот момент Рон, видя, что Драко отвлёкся, пустил в него заклинание — то ли отчаяние, то ли злость застили ему глаза. Красный луч, мощный, смертоносный, понёсся прямо в грудь Драко. Гермиона, стоявшая на крыльце, увидела это. Увидела, как Рон целится в него. Увидела, как Драко, ещё не обернувшись, не знает об опасности. И её тело среагировало быстрее мысли. — НЕТ! — закричала она и бросилась вперёд, заслоняя его собой. Она не думала. Не анализировала. Просто прыгнула, оказавшись на линии огня. Красный луч ударил ей в грудь. Не прямо, а по касательной — Рон в последний момент дёрнул палочкой, увидев, что она выскочила, но было поздно. Заклинание, ослабленное, но всё ещё мощное, отбросило её назад, как тряпичную куклу. Она пролетела метра два и с глухим, страшным звуком ударилась головой о каменную ступеньку крыльца. Мир взорвался болью. Острая, ослепляющая вспышка в затылке, на мгновение ставшая всем миром. А потом — тишина. Глубокая, чёрная, бесконечная тишина. Последнее, что она увидела перед тем, как провалиться в эту пустоту — глаза Драко. Расширенные от нечеловеческого, запредельного ужаса. И его крик, полный такой боли, что, казалось, само небо должно было расколоться: — ГЕРМИОНА-А-А! Драко подхватил её, не дав упасть на землю. Он рванул быстрее мысли, и вот она уже лежит у него на руках, без сознания, страшно, пугающе безжизненная. Голова безвольно запрокинута, тёмные волосы разметались по его рукаву, липкие и влажные. Из раны на затылке, там, где она ударилась о камень, толчками вытекала кровь — алая, густая, страшная. Она заливала её волосы, шею, его серую толстовку, насквозь пропитывая ткань тяжёлым алым. — Нет, нет, нет, нет… — это был не голос, а сплошной, сдавленный хрип. Он прижимал её к себе, пытаясь одной рукой нащупать пульс на тонкой шее. Пальцы дрожали так сильно, не слушались, скользили по мокрой от крови коже. Слабый, нитевидный, но живой. ЖИВОЙ. — Гермиона, очнись! — закричал он, тряся её. — Пожалуйста, очнись! Ты слышишь меня?! Не смей! Не смей оставлять меня! Она не отвечала. — ВЫЗОВИТЕ СКОРУЮ! — рявкнул он, не оборачиваясь. — БЫСТРО! Пэнси уже кричала в телефон. Блейз и Тео встали живым щитом, готовые отразить любую атаку. А Уизли замерли, будто их парализовало. Рон смотрел на свои руки, на палочку, и по его лицу текли слёзы. Молли прижимала руки к груди, и её лицо было пепельно-серым. Драко смотрел только на неё. На её бледное, залитое кровью лицо. На разметавшиеся волосы. На безжизненно опущенные руки. — Принцесса моя, — шептал он, касаясь губами её холодного лба. — Держись. Только держись. Я здесь. Я с тобой. Навсегда. Я обещал тебе. Навсегда. Издалека, разрывая ночную тишину, послышался вой сирен. Драко сидел на холодной земле, прижимая к себе жену, и ждал. Ждал, когда она вернётся к нему. Снова. В машине скорой, когда санитары уже суетились вокруг, пытаясь остановить кровь и зафиксировать её на носилках, Драко не отпускал её руку. Сидел рядом, вцепившись в её холодные пальцы, и смотрел в её бледное лицо. Вдруг он почувствовал слабое, едва уловимое движение. Её пальцы дрогнули в его ладони. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно, чтобы сердце его пропустило удар, а потом забилось с новой, бешеной силой. Она сжала его палец в ответ. — Я здесь, принцесса, — прошептал он, прижимаясь губами к её руке. — Я здесь. И я никогда тебя не отпущу.