ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Тьма была абсолютной. Не той пустотой, что поселилась в ней после аварии, когда мир превратился в серую, безжизненную акварель, где все звуки доносились будто сквозь толщу воды, а лица людей расплывались в туманные пятна. Нет, это была другая тьма — настоящая, глубокая, почти осязаемая, в которой не существовало ни времени, ни пространства, ни боли. Только бесконечное, тягучее ничто, в котором она парила, не чувствуя своего тела, не слыша ни звука, не видя ничего, кроме этой бесконечной, давящей черноты. Сколько она здесь находилась? Минуту? Час? Вечность? Гермиона не знала. Время здесь текло иначе, подчиняясь каким-то своим, неведомым законам. Иногда ей казалось, что она слышит далёкие голоса — обрывки фраз, смех, чей-то плач, — но они тут же таяли, растворялись в этой вязкой темноте, не оставляя после себя ничего. Только лёгкое эхо, которое затихало, так и не став воспоминанием. Она плыла в этом ничто, не понимая, где верх, где низ, где она сама и есть ли она вообще. Тело не ощущалось, мысли текли медленно, как патока, и ей казалось, что это состояние будет длиться вечно. А потом всё началось. Первый удар был похож на вспышку молнии в ночном небе — ослепительный, резкий, разрывающий тьму на части с такой силой, что она физически ощутила, как что-то внутри неё содрогнулось. Перед её внутренним взором возник образ: круглосуточный магазин, холодный свет люминесцентных ламп, стеллажи с лекарствами, запах дешёвого кофе и пластика. Она стояла у полок, дрожащая, больная, в маминой кофте, и сжимала в руках пачку парацетамола. Пальцы её дрожали так сильно, что коробка едва не выскальзывала. А рядом — он. Драко. В чёрном пальто с бархатным воротником, с бутылкой минеральной воды в руке, с растерянным выражением на красивом лице, когда он пытался понять, как работает этот дурацкий терминал самообслуживания. Он был таким неуместным здесь, в этом дешёвом магазине, таким чужим, таким... живым. — Карту надо вставить, а не приложить, — услышала она свой собственный голос, хриплый, простуженный, злой. — Терминал старый. Чип не считывает. Вспышка погасла так же внезапно, как и возникла, и тьма снова сомкнулась вокруг неё, но ненадолго. Следующий образ ударил с такой силой, что она физически ощутила боль в груди — острую, режущую, заполнившую всё её существо. Его лицо, склонённое над ней, ложка с бульоном у её губ, его твёрдый, непреклонный голос, в котором не было ни капли жалости, только железная решимость: — Открой рот, Грейнджер. Я не собираюсь смотреть, как ты тут подыхаешь. А потом пошло лавиной. Воспоминания накатывали одно за другим, смывая тьму, заполняя пустоту, возвращая её к жизни. Она видела себя со стороны — как лежит на продавленном диване в маминой кофте, худая, страшная, с пустыми глазами, а он сидит рядом в кресле и читает ей книгу. Ремарка. «Три товарища». Его голос, низкий и спокойный, заполняет комнату, и в этом голосе столько тепла, столько заботы, что даже сквозь плотную пелену депрессии что-то в ней оттаивает, начинает понемногу оживать. Она видела кладбище. Серый ноябрьский дождь, который лил не переставая, превращая землю в чавкающее месиво. Две могилы, два гранитных камня с выбитыми на них именами. Она, стоящая на коленях в грязи, раздирающая руки о мокрую землю, и он рядом, обнимающий её, не дающий упасть, не позволяющий ей разбиться окончательно. Его голос, хриплый от напряжения, но такой родной: — Кричи. Плачь. Бейся. Я держу. Я здесь. Воспоминания неслись, сменяя друг друга, как кадры киноплёнки. Первый снег в парке — крупные, пушистые хлопья, падающие с неба, её смех, когда она рассказывала ему про маленького Драко, тайком ловящего снежинки языком за сугробом, прячущегося от строгого отца. Его лицо, когда он сказал: — Ты прекрасна, когда смеёшься. Я хочу, чтобы ты смеялась чаще. Каждый день. Крыша, канун Рождества, тысячи огней внизу, мерцающий Лондон, раскинувшийся у их ног, и его губы на её губах. Первый поцелуй — робкий, нежный, обещающий вечность. Вкус снега и счастья. Париж. Эйфелева башня, сверкающая огнями в ночном небе. Он на одном колене, в руке — бархатная коробочка с кольцом, которое переливается в свете городских огней. Его голос, дрожащий от волнения, срывающийся на хрип: — Гермиона Грейнджер, ты выйдешь за меня? Станешь моей женой? Её счастливые слёзы, градом катящиеся по щекам, и бесконечное, выдохнутое в темноту «да», которое эхом разнеслось над ночным Парижем. Свадьба. Оранжерея Мэнора, утопающая в цветах. Белые пионы, розы, лилии — тысячи нежных бутонов, наполняющих воздух пьянящим ароматом. Она в белом платье, струящемся шёлком, идёт к нему по дорожке, усыпанной лепестками роз. Он ждёт у алтаря, залитый солнечным светом, и в его серых глазах — слёзы, которые он даже не пытается скрыть. Их клятвы. Его слова, падающие в тишину, как драгоценные камни: — Ты — моя королева. Моя жизнь. Моя любовь. Навсегда. Её слова, полные той же бесконечной любви: — Ты — мой герой. Моя защита. Моя любовь. Навсегда. Венеция. Гондолы, проплывающие по каналам, ужин при свечах, его руки на её талии. Париж. Лувр, Монмартр, маленькие уютные кафе. Озеро Комо. Вилла, утопающая в зелени, их уединённый рай. Их белый дом с колоннами и садом, который она рисовала в детстве. Розы, которые она сажала своими руками, вдыхая их аромат и чувствуя себя абсолютно счастливой. Комната на третьем этаже, которую они готовили для детской. Пустая, светлая, с двумя окнами, выходящими в парк. Его голос, тихий и полный надежды: — Здесь будут бегать наши маленькие Малфои. Твои копии с моим упрямством. А потом — авария. Ослепительный свет фар встречной машины, вылетевшей на полосу. Визг тормозов, скрежет металла, её крик и его голос, полный такого нечеловеческого, животного ужаса, что сердце разрывается на части: — ГЕРМИОНА! НЕ УХОДИ! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Я ТАК ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Больница. Белые стены, запах хлорки, писк аппаратов. Его лицо, осунувшееся, с красными от бессонницы глазами, с чёрными кругами под ними, его руки, сжимающие её ладонь так, будто он пытается передать ей часть своей жизни. Слышала его шёпот, бесконечный, как молитва: — Ты моя жизнь. Ты всё, что у меня есть. Пожалуйста, вернись. Я без тебя не могу. Тот момент, когда она открыла глаза и посмотрела на него пустым, невидящим взглядом. Как спросила: «Малфой? Что ты здесь делаешь?». И как его лицо исказилось от боли, когда она не узнала его. Эта боль, отразившаяся в его глазах, была страшнее любой физической. Больница, она отдаёт ему кольцо. Его сломленный голос: — Ты не понимаешь. Ты не знаешь, что между нами было. Белый дом, его руки, собирающие её вещи — платье, духи, книгу, фотографии. Всё, чтобы доказать ей, что она была счастлива. Его отчаяние, когда он метался по комнатам, собирая доказательства их любви. Его ярость в машине по дороге домой, когда он думал, что никто не видит. Его кулаки, разбивающие руль в кровь, его слёзы, его крик, полный бессилия: — Почему?! Почему она не помнит?! Сегодняшнее утро. Как он готовил ей завтрак, стоя у плиты в одних брюках, с обнажённым торсом, как оборачивался и смотрел на неё с такой надеждой, что у неё сердце сжималось. Его рассказ о родителях, о депрессии, о том, как они встретились. Его голос, полный боли, когда он говорил о тех месяцах, что она провела в забытьи. И последнее — его лицо, когда она упала, сражённая алым лучом, пущенным Роном. Искажённое ужасом, залитое слезами. Его крик, разорвавший ночную тишину, полный такого отчаяния, что, казалось, сам мир остановился: — ГЕРМИОНА! Всё встало на свои места. Все кусочки мозаики, все обрывки, все смутные образы сложились в единую, цельную картину. Она вспомнила. Всё. Абсолютно всё. Слёзы хлынули из глаз, но это были не слёзы боли — слёзы облегчения, счастья, любви. Она помнит. Она помнит его. Своего дракона. Своего мужа. Свою жизнь. И вдруг тьма вокруг неё начала светлеть. Не резко, не внезапно, а постепенно, словно где-то вдалеке зажгли свечу, и мягкий, тёплый свет медленно разгонял мрак, делая его прозрачным, почти невесомым. Она почувствовала чьё-то присутствие. Тёплое, родное, такое знакомое, что сердце её забилось быстрее, хотя тела она всё ещё не ощущала. — Мама? — прошептала она, поворачиваясь на свет. Голос прозвучал глухо, будто издалека. Они стояли в нескольких метрах от неё. Мама и папа. Такие, какими она помнила их в тот последний вечер — мама в ситцевом фартуке, присыпанном мукой, с доброй, чуть виноватой улыбкой; папа в своём безнадёжно старом кардигане цвета выцветшего вереска, с протёртыми локтями, который она каждую осень собиралась выбросить, но каждую весну находила его аккуратно сложенным на полке. Живые. Настоящие. Улыбающиеся. — Мама! Папа! — закричала она и бросилась к ним. Она не знала, как это работает — в этой темноте, в этом небытии, но она бежала, и ноги несли её, и через мгновение она врезалась в них, обхватила руками, чувствуя тепло их тел, знакомый запах маминых духов и папиного одеколона. Она рыдала, уткнувшись лицом в мамино плечо, и не могла остановиться. Слёзы текли ручьём, сотрясая всё тело, но это были самые счастливые слёзы в её жизни. — Тише, тише, дочка, — мама гладила её по голове, как в детстве, когда она была маленькой и плакала из-за разбитой коленки или двойки в школе. Её рука была такой тёплой, такой родной. — Мы здесь. Мы всегда с тобой. — Я так скучала, — всхлипывала она, задыхаясь. — Так скучала по вам. Каждый день. Каждую минуту. Я думала, что никогда больше вас не увижу. — Мы знаем, — папа обнял их обеих, прижимая к себе, и его объятия были такими же крепкими и надёжными, как в детстве. — Мы видели. Мы всегда были рядом. Каждую секунду. — Я не могу без вас, — шептала она, захлёбываясь слезами. — Я не хочу без вас. Я хочу к вам. Остаться здесь. Навсегда. Мама отстранилась, взяла её лицо в ладони. Её пальцы были прохладными, но такими родными. Она вытирала слёзы с её щёк большими пальцами, и в её глазах была такая бездонная любовь, что у Гермионы перехватило дыхание. — Нет, дочка, — сказала мама твёрдо, но мягко. — Тебе рано. У тебя впереди целая жизнь. Самая лучшая часть твоей жизни только начинается. — Но я хочу к вам! — вырвалось у неё с новой силой. — Я так долго ждала этой встречи! Я не могу снова вас потерять! — Ты нас не теряешь, — папа положил руку ей на плечо, и его голос — низкий, спокойный, тот самый, что читал ей сказки на ночь, — проник в самую глубину её души. — Мы всегда будем с тобой. В твоём сердце. В каждом твоём воспоминании. В каждой твоей улыбке. Но сейчас ты нужна не нам. — Кому? — всхлипнула она, хотя уже знала ответ. — Ему, — мама кивнула куда-то в сторону, откуда исходил свет. — Ты нужна своему мужу. Гермиона замерла. Сердце пропустило удар. — Мужу? — переспросила она, хотя уже знала ответ. — Драко, — улыбнулась мама, и в этой улыбке было столько тепла, столько одобрения, что у неё снова потекли слёзы. — Твой Драко. Мы видели, как он заботился о тебе. Как он любит тебя. Мы так рады, что ты нашла его. — Вы... вы знаете? — она не верила. — Вы знаете о нём? — Мы всё видим, дочка, — папа погладил её по плечу. — Мы видели, как ты приходила на кладбище с ним. Как плакала. Как рассказывала нам о нём. Мы были рядом. Всегда. — Помнишь, как ты впервые привела его к нам? — добавила мама, и в её глазах блестели слёзы — светлые, радостные. — Ты стояла перед нашей могилой, такая счастливая, и говорила: «Мама, папа, это Драко. Он самый лучший». Мы слышали. Мы видели, как он смотрит на тебя. Как он обнимает тебя, будто ты самое дорогое, что у него есть. — Он хороший, — сказал папа, и в его голосе звучала та самая отцовская гордость, с которой он когда-то провожал её в Хогвартс. — Настоящий. Он тот, кто тебе нужен. Мы спокойны за тебя. Абсолютно спокойны. — И знаешь, что ещё? — папа лукаво подмигнул, и этот жест был таким знакомым, таким родным, что у неё сердце разорвалось от любви. — Нам очень нравится его мама. Нарцисса. Мы видели, как она относится к тебе. Как к родной дочери. Мы рады, что у тебя есть такая семья. Гермиона разрыдалась с новой силой, прижимаясь к ним. — Она замечательная, — всхлипывала она. — Она правда стала мне мамой. Она называет меня дочкой. Она... она подарила мне фамильную брошь. Сказала, что я часть их рода. — Мы знаем, — мама поцеловала её в лоб. — И мы благодарны ей за это. Береги её. И себя. И его. — Мама... папа... — Гермиона снова разрыдалась, но теперь это были другие слёзы — светлые, благодарные, очищающие. — Я так хочу, чтобы вы были рядом. Чтобы вы видели, как я буду растить детей. Чтобы вы были бабушкой и дедушкой. — Мы будем, дочка, — папа обнял её крепче. — Мы будем в каждом их вздохе. В каждом их шаге. В каждой их улыбке. — Ты по-настоящему счастлива с ним, — продолжала мама, гладя её по щеке, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Мы видим это. Каждый раз, когда ты смотришь на него, твои глаза светятся. И мы счастливы за тебя. Больше, чем ты можешь себе представить. — А скоро у вас будут дети, — вдруг сказал папа, и в его глазах заплясали знакомые смешинки, от которых у неё всегда становилось тепло на душе. — Маленькие Малфои. Ты будешь чудесной матерью, Гермиона. Самой лучшей. А он — чудесным отцом. Мы это знаем. — Откуда вы... — начала она, но мама перебила её: — Мы знаем. Мы всё знаем. И мы так рады за тебя. У вас всё только начинается. Самое лучшее — впереди. Поверь нам. — Но я не хочу вас отпускать, — прошептала она, прижимаясь к ним, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. — Не сейчас. Не снова. — Мы всегда будем с тобой, дочка, — папа обнял её крепко-крепко, так, что, казалось, хочет передать ей всю свою любовь, всю свою силу. — В твоём сердце. В каждом твоём счастливом дне. В каждой улыбке твоих будущих детей. Мы будем рядом. Невидимо, но всегда. — Но тебе пора возвращаться, — мягко сказала мама, и в её голосе появилась та самая твёрдость, с которой она когда-то учила её не бояться темноты. — Он ждёт тебя. Он не может без тебя. И ты без него тоже не можешь. — Я люблю вас, — всхлипнула Гермиона. — Я так вас люблю. Словами не передать. — И мы тебя, — ответили они хором, и их голоса звучали как самая прекрасная музыка. — Всегда. Не забывай. Мы гордимся тобой. — Передай ему, — добавил папа, и его голос дрогнул, — что мы благословляем ваш брак. Что мы доверяем ему самое дорогое, что у нас есть. И что мы будем оберегать вас всех. — Всех троих, — тихо добавила мама, и в её глазах блеснула лукавая искорка. — А может, и четверых. Кто знает? Гермиона хотела спросить, что это значит, но свет вокруг них становился всё ярче, фигуры родителей начинали таять, растворяться в этом сиянии, становясь прозрачными, почти призрачными. — Нет, не уходите! — закричала она, протягивая к ним руки, пытаясь удержать, но пальцы хватали пустоту. — ПОЖАЛУЙСТА! — Мы всегда рядом, дочка, — донеслось издалека, словно сквозь толщу воды, сквозь шум ветра, сквозь время. — Всегда. Живи. Будь счастлива. Люби. Их силуэты исчезли, растворились в свете, а свет этот становился всё ярче, всё горячее, заполняя собой всё вокруг, вытесняя тьму, выталкивая её оттуда, где она парила, обратно — в жизнь, в реальность, к нему. Сознание возвращалось медленно, слоями, как утренний туман, рассеивающийся над озером. Сначала — запах. Тот самый, больничный, стерильный, который она уже успела возненавидеть за последние недели. Хлорка, лекарства, свежее бельё. Но сквозь него пробивалось что-то другое — едва уловимый, терпкий аромат его парфюма, смешанный с запахом его кожи, его дыхания, его присутствия. Он был рядом. Потом — звуки. Мерный писк аппаратов, отсчитывающих ритм её сердца. Тихие шаги медсестёр за дверью, приглушённые голоса, звон посуды где-то в конце коридора. И его дыхание — близкое, ровное, чуть прерывистое, словно даже во сне он не мог успокоиться. Потом — ощущения. Мягкая простыня под спиной, прохладный металл капельницы в левой руке, тугая, но аккуратная повязка на голове, чуть стягивающая кожу. И его рука, сжимающая её ладонь. Тёплая, сильная, родная. Пальцы его даже во сне были переплетены с её, и это прикосновение говорило больше любых слов. Она открыла глаза. Свет резанул по зрачкам, пришлось зажмуриться, потом приоткрыть снова, привыкая. Белый потолок, лампы дневного света, капельница рядом, на тумбочке — стакан воды и нераспечатанная пачка её любимых леденцов. Всё как всегда. И он. Драко сидел у кровати, в том самом кресле, которое, казалось, стояло здесь вечность. Он был небрит — за эти дни щетина покрыла его щёки и подбородок, делая его старше, измождённее. Под глазами залегли глубокие тени — следы бессонных ночей, проведённых у её постели. Рубашка мятая, волосы растрёпаны, голова упала на грудь, и он спал — спал тем тяжёлым, неглубоким сном человека, который слишком долго не позволял себе отдыхать. Он не заметил, что она открыла глаза. Сидел, уронив голову на сцепленные руки, и даже во сне хмурился, словно его мучили кошмары. Пальцы его, несмотря на сон, продолжали сжимать её ладонь. Гермиона смотрела на него и чувствовала, как сердце переполняется любовью. Такой огромной, всепоглощающей, что, казалось, она сейчас задохнётся от счастья. Она помнила. Всё помнила. Каждую секунду их жизни, каждое его прикосновение, каждое слово. И сейчас, глядя на этого уставшего, измученного, но такого родного человека, она понимала, что нет на свете ничего важнее, чем быть с ним. — Драко, — прошептала она едва слышно, но в тишине палаты этот шёпот прозвучал как крик. Он вздрогнул. Резко выпрямился, вглядываясь в её лицо с таким выражением, будто от этого взгляда зависела вся его жизнь. В его серых глазах метнулся страх — вдруг показалось? — а потом неверие, надежда, и снова страх, что это сон, что сейчас он проснётся и всё исчезнет. — Принцесса? — выдохнул он хрипло, и голос его дрожал. Она смотрела на него. На его любимое лицо, на эти глаза, которые столько раз видели её боль, её слёзы, её счастье. И улыбнулась. Улыбнулась той самой улыбкой, которой улыбалась только ему — светло, открыто, с той особенной, интимной нежностью, которая была только для них двоих. — Я всё помню, — сказала она тихо, но твёрдо. — Всё. Каждую секунду. Каждое мгновение. Он замер. Застыл, превратился в статую. Только в глазах что-то взорвалось, разлетелось на тысячу осколков — боль, надежда, любовь, счастье, неверие, снова надежда. — Ты... — голос его сорвался, он не мог говорить. Только смотрел на неё, боясь моргнуть, боясь, что она исчезнет. — Я помню, как ты впервые пришёл ко мне, и я не хотела открывать дверь, — заговорила она, и слова лились из неё потоком, неудержимым, как горная река. — Я помню, как ты кормил меня бульоном с ложки, потому что у меня не было сил держать вилку. Как убирал мой дом, который превратился в свинарник. Как заставил поехать на кладбище, хотя я кричала и била тебя. Она говорила, и с каждым словом его лицо светлело, а слёзы, которые он так долго сдерживал, начинали течь по щекам. — Я помню первый снег в парке. Как мы играли в снежки, и я упала на тебя. Твои глаза, когда ты сказал, что я прекрасна. Первый поцелуй на крыше в канун Рождества. Париж, Эйфелеву башню, твоё предложение. Твой голос, когда ты спросил, выйду ли я за тебя. Она перевела дыхание, чувствуя, как её собственные слёзы текут по щекам. — Я помню нашу свадьбу. Твои слёзы у алтаря. Наши клятвы. Венецию, озеро Комо, наш дом, который ты построил для меня. Детскую на третьем этаже. Твои слова: «Здесь будут бегать наши маленькие Малфои». Она сжала его руку, чувствуя, как дрожат его пальцы. — Я помню аварию, Драко. Твой голос. Ты кричал. Ты звал меня. Ты говорил: «Не уходи, я люблю тебя». Я слышала. Я запомнила каждое слово. И я боролась. Я боролась, чтобы вернуться к тебе. — И ты вернулась, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Ты вернулась ко мне. — Я всегда буду возвращаться, — прошептала она. — Куда бы ты ни был. Всегда. Он не выдержал. Рыдания вырвались из его груди — не сдерживаемые, не стыдливые, а настоящие, очищающие. Он упал лицом в её ладонь, целуя её пальцы, и плечи его сотрясались. — Я думал, что потерял тебя, — шептал он, захлёбываясь слезами, и слова его были бессвязными, отчаянными. — Когда ты упала... этот луч... я думал, что ты не выживешь. Я думал, что ты никогда не вспомнишь. Я не пережил бы этого во второй раз, Гермиона. Я не смог бы. Ты моя жизнь, слышишь? Ты всё, что у меня есть. — Я здесь, — она гладила его по голове, перебирая спутанные светлые волосы, чувствуя, как он дрожит. — Я с тобой. Навсегда. Помнишь? Навсегда. Он поднял на неё заплаканные глаза, и в них было столько любви, что у неё перехватило дыхание. Он потянулся к ней, прижался губами к её губам — солёным от слёз, нежным, почти благоговейным. В этом поцелуе было всё — и боль этих дней, и отчаяние, и надежда, и бесконечная, безграничная любовь. — Я люблю тебя, — шептал он между поцелуями. — Я так люблю тебя, Гермиона. Не представляешь как. — Представляю, — отвечала она, гладя его по щеке, чувствуя под пальцами влажные дорожки от слёз. — Потому что я люблю тебя так же. Они сидели так, обнявшись, и время для них перестало существовать. Гермиона гладила его по голове, перебирала спутанные светлые волосы, и чувствовала, как понемногу утихает дрожь в его теле. Он всё ещё сжимал её руку, будто боялся, что если отпустит, она снова исчезнет. — Драко, — прошептала она, когда его дыхание стало ровнее. — М? — он поднял на неё покрасневшие, опухшие глаза. — Ты принёс его? Кольцо? Он замер на мгновение, потом медленно кивнул. Его рука скользнула во внутренний карман пиджака, который он так и не снял, и через секунду в его ладони появилась маленькая бархатная коробочка — та самая, в которой он впервые принёс ей кольцо в Париже. — Я носил его с собой все эти дни, — сказал он хрипло. — Не мог оставить дома. Оно было единственным, что у меня осталось от тебя. От той тебя, которая меня помнила. Он открыл коробочку. Внутри, на тёмно-синем бархате, покоились два кольца: тонкое обручальное из платины и массивное помолвочное с крупным рубином в окружении бриллиантов. Они переливались в больничном свете, отбрасывая крошечные радужные искры. — Помолвочное я надел тебе на Эйфелевой башне, — тихо сказал он, и голос его дрогнул. — А обручальное — в день нашей свадьбы. Ты была в белом платье, и когда я надевал его, твои руки дрожали так же, как сейчас дрожат мои. Гермиона смотрела на кольца, и слёзы снова хлынули из глаз. Она протянула ему левую руку — тонкую, бледную, с синими прожилками вен, всё ещё хранящую следы от капельниц. — Надень, — прошептала она. — Пожалуйста. Я хочу снова чувствовать их на своей руке. Хочу снова быть твоей женой. По-настоящему. Он взял её руку в свои — бережно, почти благоговейно, будто она была сделана из тончайшего фарфора. Сначала он достал обручальное кольцо — простое, элегантное, с выгравированными внутри словами, которые никто, кроме них, не видел: «Навсегда. Д. и Г.». — С этого всё началось, — прошептал он, надевая кольцо на её безымянный палец. Оно село идеально, будто и не снимали. — В день нашей свадьбы я поклялся любить тебя вечно. И я сдержу эту клятву, Гермиона. Что бы ни случилось. Потом он взял помолвочное кольцо — с рубином, который напоминал цвет её губ, когда она улыбалась. — А это — символ моего обещания, — продолжил он, надевая его поверх обручального. — Того самого, которое я дал тебе в Париже. Что я буду ждать тебя, сколько потребуется. Что я никогда не сдамся. Он поднёс её руку к губам и поцеловал пальцы — один за другим, медленно, нежно, задерживаясь на каждом. Целовал кольца, целовал кожу, и от его поцелуев по руке разбегались тёплые мурашки. — Ты моя, — прошептал он, глядя ей в глаза. — Навсегда. — Я твоя, — ответила она, глядя на кольца, которые снова сияли на её пальце. — И ты мой. Она притянула его к себе и поцеловала — долго, благодарно, с той особенной нежностью, которая рождается только после долгой разлуки и обретения друг друга заново. И в этот момент дверь палаты приоткрылась, и в проёме показалась взлохмаченная голова Пэнси. Увидев их — Драко, стоящего на коленях у кровати, рыдающего, и Гермиону, гладящую его по голове с улыбкой, от которой у неё самой защипало в глазах, — она замерла. — Гермиона? — выдохнула она, и в этом одном слове было столько надежды, столько страха, столько любви. Гермиона посмотрела на неё. На свою лучшую подругу, на свою сестру, которая не спала ночами, которая дежурила в этом коридоре, которая плакала и надеялась вместе с ними. — Пэнси, — сказала она, и голос её дрогнул. — Иди сюда. Пэнси рванула к кровати. Она не шла — она летела, забыв обо всём на свете. Упала на колени рядом с Драко, обняла Гермиону, прижимаясь к ней всем телом, и разрыдалась — громко, навзрыд, не стесняясь. — Ты вспомнила! — кричала она сквозь слёзы. — Ты вспомнила! Гермиона, девочка моя, ты вспомнила! Я так боялась! Я так боялась, что ты никогда... — Вспомнила, — смеялась Гермиона сквозь слёзы, гладя её по спине, чувствуя, как дрожит её тело. — Всё вспомнила. И тебя. И Блейза. И Тео. И Нарциссу. Всех. Каждого из вас. В дверях уже стояли Блейз и Тео. Блейз, обычно такой сдержанный, такой невозмутимый, прижимал руку к груди, и по его лицу текли слёзы, которые он даже не пытался скрыть. Тео молчал, как всегда, но в его глазах было столько тепла, столько радости, что слова были не нужны. — Грейнджер, — выдохнул Блейз, и голос его дрожал, срывался. — Ты даже не представляешь, как мы рады. Ты даже представить себе не можешь. — Представляю, — улыбнулась она, глядя на них. — Примерно так же, как я. Может, даже больше. Тео подошёл, молча взял её свободную руку, сжал. И в этом пожатии было столько всего, что слёзы снова хлынули из глаз. А потом в дверях показалась Нарцисса. Она стояла на пороге, элегантная даже в больничном коридоре, в идеально сидящем костюме цвета слоновой кости, с безупречной причёской, но с глазами, полными слёз, которые она даже не пыталась скрыть. Она смотрела на эту сцену — на своего сына, всё ещё стоящего на коленях у кровати, на Пэнси, обнимающую Гермиону, на Блейза и Тео, стоящих рядом, — и в её глазах было столько боли, столько надежды, столько любви. — Мама, — позвала Гермиона, протягивая к ней руку. — Иди к нам. Нарцисса шагнула вперёд. Подошла к кровати, взяла её руку в свои. Её пальцы были прохладными, но такими родными. — Девочка моя, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Ты вернулась. — Я вернулась, мама, — ответила Гермиона, и это слово вырвалось само собой, естественно, как дыхание, как биение сердца. — Я всё помню. Нарцисса разрыдалась, прижимая её к себе, и Гермиона чувствовала, как её слёзы капают ей на плечо, как дрожат её руки. — Я так переживала, — шептала Нарцисса сквозь слёзы. — Так боялась, что ты не вспомнишь. Что Драко снова потеряет тебя. Он так страдал, Гермиона. Ты даже не представляешь. Он места себе не находил. А я... я молилась. Каждый день. Каждую ночь. — Представляю, — тихо ответила она, глядя на Драко, который наконец поднялся и теперь стоял рядом, не выпуская её руки. — Я всё представляю. И я здесь. Я вернулась. Они проговорили несколько часов. Пэнси, успокоившись, рассказывала, как они дежурили в коридоре, как Драко не спал третьи сутки, как она сама чуть с ума не сошла от страха. Блейз шутил, пытаясь разрядить обстановку, но голос его то и дело срывался. Тео молчал, но его присутствие было тёплым и успокаивающим. Нарцисса сидела рядом, держа её за руку, и время от времени смахивала слезу. — А что с ними? — спросила наконец Гермиона, когда эмоции немного улеглись. — С Уизли? Лицо Драко ожесточилось. В его глазах вспыхнул холодный, ледяной гнев. — Рона забрали авроры в ту же ночь, — сказал он жёстко. — Я вызвал их сразу после того, как ты упала. Прямо с места. Они приехали через десять минут. Обвинение — нападение с использованием боевого заклинания, приведшее к тяжким телесным повреждениям. Учитывая, что у тебя уже было сотрясение, и это второе за такой короткий срок... ему грозит серьёзный срок. Я уже говорил с адвокатами. Они обещают минимум пять лет Азкабана. А учитывая, что это не первое его преступление... — Какое ещё преступление? — нахмурилась Гермиона. — Он пытался напасть на меня в больнице, когда ты была в коме, — напомнил Драко. — И угрожал тебе. Это тоже учтут. Гермиона молчала, переваривая. Пять лет. Для Рона, который всегда считал себя героем, это был приговор. — Джинни и Молли пытались помешать аресту, — продолжил Драко. — Они кидались на авроров, орали, угрожали. Теперь они тоже под следствием. Препятствие правосудию, попытка скрыть преступление, нападение на представителей закона. Им запрещено приближаться к тебе. Если они попытаются — отправятся в Азкабан следом за Роном. Я позаботился об этом. — Ты... — она смотрела на него. — Я нанял лучших адвокатов, — его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Они добьются максимального срока для Рона. Он чуть не убил тебя, Гермиона. Во второй раз. Я не позволю ему отделаться лёгким испугом. Она кивнула. Внутри не было жалости. Только усталость и странное, горькое облегчение. Всё кончено. Они больше никогда не смогут причинить ей боль. — А Артур? — спросила она тихо. — Артур не участвовал, — ответил Драко. — Он был в сарае со своими железками, когда всё случилось. Вышел, когда уже приехали авроры. Он... он выглядел раздавленным. Сказал, что ему очень жаль. Что он не знал, до чего дойдёт. Я не стал его трогать. Он не виноват в том, что сделали его жена и дети. Гермиона кивнула. Артур всегда был другим. Добрым, немного рассеянным, но по-настоящему хорошим человеком. — Пусть живёт, — сказала она. — Он ничего мне не сделал. Дверь снова открылась, и в палату вошёл пожилой целитель в белоснежной мантии. Он окинул взглядом собравшихся, покачал головой, но ничего не сказал. Подошёл к кровати, проверил показатели, посветил фонариком в глаза Гермионе. — Миссис Малфой, — сказал он строго. — Я рад, что вы пришли в себя и, судя по всему, память к вам вернулась. Но должен предупредить: второе заклинание за такой короткий срок — это очень серьёзно. Ваш мозг получил сильнейший магический удар. Вам нужен абсолютный покой. Никаких физических нагрузок, никаких резких движений, никаких волнений. Минимум две недели строгого постельного режима. Ваш организм должен восстановиться. — Но... — начала она. — Никаких «но», — отрезал целитель. — Иначе последствия могут быть необратимыми. Головные боли, проблемы с памятью, в худшем случае — магическое истощение и эпилепсия. Вы хотите рисковать? Гермиона вздохнула, но кивнула. — Хорошо. Я поняла. Целитель удовлетворённо кивнул и вышел. Пэнси, услышав его слова, фыркнула: — Две недели постельного режима? Драко, ты слышал? Она вся твоя. Но без резких движений! — Пэнси! — возмутилась Гермиона, но покраснела. Драко усмехнулся, но в его глазах светилось такое счастье, что всем стало ясно: эти две недели он проведёт рядом с ней, не отходя ни на шаг. Прошло два дня. Два дня, которые Драко провёл у её постели, не отходя ни на минуту. Он спал в кресле, ел принесённую Пэнси еду, не глядя, и всё время держал её за руку, будто боялся, что она снова исчезнет. Врачи приходили, проверяли, качали головами, но признавали: состояние стабильное, идёт на поправку. На третий день её выписали. Драко вёз её домой — в их белый дом с колоннами и садом. Всю дорогу она держала его за руку, не отпуская ни на секунду, и смотрела в окно на проплывающие мимо поля, перелески, деревушки. Всё было родным, знакомым, любимым. Каждая ветка, каждый дом, каждый поворот дороги отзывались в сердце теплом. Но он не давал ей просто смотреть. Он то и дело подносил её руку к своим губам, целовал пальцы, запястье, ладонь. Целовал жадно, будто не мог насытиться, будто боялся, что это сон. — Драко, — смеялась она. — Ты на дорогу не смотришь. — Мне плевать на дорогу, — отвечал он хрипло. — Я два дня не мог до тебя дотронуться. Два дня, Гермиона. Я думал, сойду с ума. Она смотрела на него — на его профиль, на его руки, сжимающие руль, на то, как он то и дело бросает на неё взгляды, полные такой любви, что у неё сердце заходилось. — Я тоже скучала, — тихо сказала она. — Безумно. — Ты даже не представляешь, — он снова поднёс её руку к губам, поцеловал каждый палец, задерживаясь на безымянном, где сияло обручальное кольцо. — Когда ты упала... я думал, что умру. Что сердце остановится прямо там. Этот красный луч... я думал, всё кончено. — Я знаю, — она сжала его пальцы. — Я слышала твой голос. Ты звал меня. Я шла на него. И ещё... я видела их. Родителей. Драко резко повернулся к ней, машина чуть вильнула, но он быстро выровнял её. — Что? — выдохнул он. — Они приходили ко мне, — тихо сказала она, глядя на дорогу. — Там, в темноте. Я говорила с ними. Они сказали, что гордятся мной. Что они рады, что у меня есть ты. Что ты тот, кто мне нужен. Драко молчал, но его рука, сжимающая её ладонь, дрожала. — И ещё они сказали, — продолжила она, поворачиваясь к нему, — что у нас будут дети. Маленькие Малфои. Что я буду чудесной матерью, а ты — чудесным отцом. Он смотрел на неё, не отрываясь, и в его глазах плескалось столько эмоций, что она не могла их все прочитать. — Гермиона... — начал он. — И они сказали, что будут оберегать нас всех, — добавила она тихо. — Троих. Не знаю, почему троих, но они сказали именно так. Машина остановилась у ворот. Когда машина подъехала к дому, она ахнула. Дом стоял на прежнем месте, красивый, величественный, залитый послеполуденным солнцем. Но что-то в нём было не так. Что-то изменилось. Вся дорожка от калитки до двери была усыпана лепестками роз. Белыми, красными, розовыми — они лежали пушистым ковром, переливаясь на солнце, и ветер играл с ними, разнося по саду пьянящий аромат. А перед входом, прислонённые к стене, стояли огромные корзины с цветами — хризантемы, пионы, лилии, тюльпаны, орхидеи. Десятки, сотни букетов. — Драко... — выдохнула она, обводя взглядом это великолепие. — Это... это всё для меня? — Я хотел, чтобы ты вернулась в праздник, — сказал он тихо. — Чтобы этот день запомнился тебе как самый счастливый. Она вышла из машины, ступила на лепестки. Они мягко пружинили под ногами, источая аромат. Она медленно пошла к дому, вдыхая этот запах, чувствуя, как слёзы счастья текут по щекам. — Это невероятно, — шептала она. — Это просто невероятно. Он шёл за ней, не сводя с неё глаз. Она вошла в прихожую — и ахнула снова. Весь дом был заполнен цветами. Они стояли в вазах на каждом столике, на подоконниках, на полу вдоль стен. Гостиная превратилась в цветочный рай — розы всех оттенков, лилии, гортензии, даже её любимые полевые цветы. Воздух был густым, пьянящим, сладким. Она медленно прошлась по комнатам, касаясь лепестков, вдыхая ароматы. — Драко... — она повернулась к нему. Он стоял в дверях гостиной, наблюдая за ней. — Это... сколько же ты потратил? — Неважно, — он шагнул к ней. — Важно только то, что ты здесь. Что ты вернулась. Она смотрела на него. На этого мужчину, который столько для неё сделал. Который не спал ночами, который боролся за неё, который любил её так, как никто и никогда. И что-то внутри неё оборвалось. Она рванула к нему. Не пошла, не подошла — рванула, как дикая кошка, как пантера, как обезумевшая от долгой разлуки женщина. Вцепилась в его рубашку, притянула к себе, впилась в его губы жадным, голодным поцелуем. Он не ожидал, на мгновение замер, но потом ответил — с той же страстью, с тем же отчаянием. Её руки скользили по его груди, расстёгивая пуговицы, сдирая с него рубашку. Она хотела чувствовать его кожу, его тепло, его всего. — Гермиона, — выдохнул он, отрываясь от её губ. — Постой... врач сказал... — К чёрту врача, — прорычала она, покрывая поцелуями его шею, ключицы, грудь. — Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. — Но тебе нельзя... — Драко Малфой, — она отстранилась, посмотрела ему в глаза, и в её взгляде горел такой огонь, что у него перехватило дыхание. — Ты что, не хочешь меня? После всего, что было? После того, как я целую вечность не помнила тебя, не чувствовала, не могла прикоснуться? Ты хочешь сказать, что я тебе больше не нужна? — Ты нужна мне больше жизни, — прорычал он, и в его глазах вспыхнул тот самый голодный огонь. — Тогда докажи. Она снова прильнула к его губам, и на этот раз он не сопротивлялся. Его руки скользнули под её лёгкую куртку, стянули её с плеч, пальцы принялись расстёгивать пуговицы на блузке. Они целовались, задыхаясь, теряя голову, и он, подхватив её на руки, понёс на кухню. — Почему на кухню? — выдохнула она, смеясь и целуя его одновременно. — Потому что я хочу тебя на этом столе, — ответил он хрипло. — Как в первый раз в этом доме. Он усадил её на прохладную мраморную столешницу, встал между её ног. Она обвила его ногами, притягивая ближе, и они снова слились в поцелуе. Его руки уже задирали её юбку, стягивали тонкое кружево трусиков. Она помогала ему, задыхаясь от желания. — Драко, — простонала она. — Пожалуйста. Он вошёл в неё резко, сильно, и она закричала, запрокидывая голову. Стол ходил ходуном, посуда на полках звенела, но им было всё равно. Он двигался в ней быстро, жадно, и она отвечала каждым движением, каждым вздохом, каждым стоном. — Я скучала, — шептала она. — Я так скучала по этому. По тебе. — Я тоже, — рычал он, вбиваясь в неё. — Каждую ночь. Каждую минуту. Она кончила первой, содрогаясь в его руках, выкрикивая его имя. Он последовал за ней, с глухим рыком уткнувшись в её шею. Они замерли, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота. Потом он поднял на неё глаза. — Это было... — начал он. — Только начало, — перебила она, и в её глазах снова заплясали чертики. Она спрыгнула со стола, потянула его за собой в гостиную, на диван. И там они занялись любовью снова. Медленно, нежно, глядя друг другу в глаза. А потом — на ковре перед камином. А потом в душе. Весь день и всю ночь они не могли насытиться друг другом. Она была как обезумевшая — набрасывалась на него, стоило ему на секунду отойти, целовала, ласкала, требовала ещё. Он отвечал с той же страстью, удивляясь сам себе. — Ты меня убьёшь, — смеялся он, когда она, сидя на нём сверху, двигалась в бешеном ритме, запрокинув голову. — Но умрёшь счастливым, — выдыхала она, сжимаясь вокруг него. Они перепробовали всё. Все позы, все места в доме. На кухне, в гостиной, в спальне, в ванной. Он брал её жёстко, быстро, и она кричала от наслаждения. Потом — медленно, тягуче, и она таяла в его руках. Она скакала на нём, как дикая наездница, и он смотрел на неё снизу вверх с таким обожанием, что у неё сердце разрывалось. Он переворачивал её, входил сзади, и она царапала простыни, теряя рассудок. В какой-то момент, уже глубокой ночью, они лежали на полу в спальне, переплетённые, обессиленные, мокрые от пота. Она вдруг засмеялась. — Что? — спросил он, целуя её в плечо. — Я вспомнила, что врач сказал — никаких физических нагрузок, — прошептала она. — А это не физические, — усмехнулся он. — Это... терапия. — Терапия? — Самая лучшая. Для души. Она улыбнулась и прижалась к нему. — Драко? — М? — Я говорила с родителями. Там, в темноте, когда была без сознания. Он приподнялся на локте, встревоженно вглядываясь в её лицо. — Что? — Они сказали, что любят меня, — продолжала она, глядя в потолок. — Что гордятся мной. И что они рады, что у меня есть ты. Он молчал, но его рука на её талии сжалась чуть крепче. — Они сказали, что ты хороший. Настоящий. Что ты тот, кто мне нужен. — Она повернулась к нему, посмотрела в глаза. — И ещё они сказали про детей. — Про детей? — голос его дрогнул. — Они сказали, что у нас будут дети. Маленькие Малфои. Что я буду чудесной матерью, а ты — чудесным отцом. — Она улыбнулась. — Они благословили нас. И сказали, что будут оберегать нас всех. Троих. Драко смотрел на неё долгим, пронзительным взглядом. В его серых глазах плескалось столько эмоций, что она не могла их все прочитать. — Ты хочешь детей? — спросил он хрипло. — Хочу, — ответила она без колебаний. — Твоих детей. Наших детей. Прямо сейчас. — Гермиона... — начал он, но она приложила палец к его губам. — Врач сказал — никаких физических нагрузок, — прошептала она, и в её глазах заплясали знакомые чертики. — Но он не сказал, что нельзя просто лежать и целоваться. — Ты неисправима, — усмехнулся он, но в этой усмешке было столько любви, что у неё сердце зашлось. — Я твоя, — ответила она, притягивая его к себе. — И я хочу тебя. Каждую секунду. Она проснулась от того, что солнечный свет заливал комнату, играя на лепестках роз, рассыпанных по полу. Было раннее утро — тот самый сладкий час, когда город только просыпается, а в доме царит абсолютная тишина и покой. Гермиона открыла глаза и первое, что увидела — его лицо. Драко спал рядом, уткнувшись носом в её плечо, с рукой, собственнически обнимающей её за талию. Светлые волосы упали на лоб, длинные ресницы отбрасывали тени на острые скулы, губы были чуть приоткрыты. Во сне он казался почти мальчишкой — расслабленным, беззащитным, удивительно красивым. Она смотрела на него и чувствовала, как сердце переполняет счастье. Такое огромное, такое всепоглощающее, что, казалось, она сейчас лопнет от избытка чувств. Она помнила. Всё помнила. Каждую секунду их жизни. Каждое его прикосновение. Каждое слово. Она протянула руку, чтобы коснуться его щеки, но в последний момент замерла. Он так устал. Столько ночей не спал, оберегая её, сидя у постели, борясь за неё. Пусть поспит. Пусть отдохнёт. Она осторожно, стараясь не разбудить, высвободилась из его объятий. Шёлковая простыня соскользнула, обнажая тело, и она на мгновение замерла, наслаждаясь этим ощущением — быть обнажённой, свободной, счастливой. На коже, там, где его руки сжимали её ночью, остались слабые синяки — следы их страсти. На шее, на груди, на внутренней стороне бёдер — тёмные засосы, которые он оставлял, когда они занимались любовью. Она провела пальцем по одному из них и улыбнулась. Она встала, бесшумно ступая босиком по прохладному паркету, усыпанному лепестками. Подошла к огромному зеркалу в полный рост и замерла, рассматривая себя. Из отражения на неё смотрела женщина — счастливая, любимая, желанная. Растрёпанные после ночи волосы падали на плечи, глаза сияли, губы чуть припухли от поцелуев. На теле — россыпь отметин, оставленных им, и каждая из них была дороже любых украшений. Она улыбнулась своему отражению и направилась в ванную. Она зашла в ванную, включила душ. Горячая вода массировала плечи, стекала по телу, смывая остатки сна. Она смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале, на разводы от его пальцев на талии, на засосы, и чувствовала себя абсолютно, бесконечно счастливой. Выйдя из душа, она закуталась в пушистое полотенце и решила приготовить завтрак. Сама. Для него. А перед этим заглянула в гардеробную. Открыла огромный шкаф и глубоко вдохнула. Знакомый запах — её духов, его парфюма, чистого белья. Всё это было её. Её жизнь. Её дом. Она провела рукой по ряду платьев — шёлковых, кружевных, струящихся. Пальцы скользили по ткани, и она вспоминала каждый момент, связанный с этими нарядами. Вот это синее она надевала на их первую годовщину. Вот это красное — на вечеринку к Пэнси, где они танцевали до утра. Вот это, нежно-розовое, он срывал с неё в порыве страсти в их первую брачную ночь. Она выбрала шёлковый халатик цвета слоновой кости — лёгкий, почти невесомый, с тонкими кружевными вставками. Накинула его на голое тело, завязала пояс. Ткань приятно холодила кожу, струилась при каждом движении, облегая фигуру. Она покрутилась перед зеркалом, наслаждаясь этим ощущением — быть собой, быть женщиной, быть любимой. Халатик разлетался, открывая длинные ноги, и она чувствовала себя богиней. Тихо, чтобы не разбудить Драко, она выскользнула из спальни. В коридоре её встретил аромат цветов. Она прошла в гостиную и замерла, оглядывая это великолепие. Вчера, когда они вернулись, она была слишком переполнена эмоциями, чтобы оценить масштаб. Сейчас же, в утреннем свете, это выглядело ещё прекраснее. Она заметила несколько ваз, которые они сбили вчера в порыве страсти, когда он нёс её в спальню. Лепестки рассыпались по полу, вода пролилась на паркет. Она улыбнулась, подошла, подняла вазы, поставила на место, собрала лепестки в горсть. Потом прошлась по дому, любуясь цветами, касаясь их, вдыхая ароматы. Это было похоже на сказку. На её личную, сбывшуюся сказку. На кухне она включила тихую музыку — какой-то старый джаз, который они оба любили. Достала продукты: яйца, бекон, помидоры, грибы, свежие круассаны, которые, видимо, он купил вчера. В холодильнике было полно всего — он позаботился. Она готовила и танцевала. Двигалась по кухне, напевая мелодию, переворачивая яичницу, режа овощи, и чувствовала, как слёзы счастья снова подступают к глазам. Вспомнились слова родителей: «Ты по-настоящему счастлива с ним». Да. Она счастлива. Безумно. До умопомрачения. Накрыла поднос: тарелки с яичницей и беконом, тосты, круассаны, джем, масло, свежевыжатый апельсиновый сок и дымящийся кофе. Всё выглядело идеально. Она улыбнулась и понесла поднос в спальню. Драко всё ещё спал. Разметавшись на простынях, с рукой, закинутой на её подушку, с лицом, расслабленным и безмятежным. Она поставила поднос на тумбочку, села рядом на край кровати, наклонилась и поцеловала его в висок. — Драко, — прошептала она нежно. — Просыпайся. Он вздохнул во сне, нахмурился, но не открыл глаза. — Драко, — повторила она, целуя его в скулу, в уголок губ. — Завтрак готов. Он открыл глаза. Серые, сонные, но уже тёплые, с той особенной искоркой, которая появлялась в них только для неё. Увидел её — в шёлковом халатике, с распущенными влажными волосами, с сияющей улыбкой — и замер. — Доброе утро, — прошептала она. — Доброе, — выдохнул он хрипло. — Я приготовила тебе завтрак, — она кивнула на поднос. — В постель. Как ты всегда делал для меня. Он сел, притянул её к себе, поцеловал долго, глубоко, с той особенной, утренней нежностью, от которой у неё подкашивались колени. — Ты невероятная, — прошептал он ей в губы. — Осторожно, — засмеялась она, отстраняясь. — Всё перевернёшь. — И пофиг, — он снова притянул её. — Ты моя. Самая красивая. Самая любимая. — А завтрак? — она улыбалась, но глаза её сияли. — Завтрак подождёт. Он поцеловал её снова, и она ответила, забыв обо всём. Его руки скользнули под халатик, гладя тёплую кожу, и она чувствовала, как внутри разгорается знакомый огонь. — Драко, — выдохнула она. — Врач сказал... — К чёрту врача, — прорычал он. — Я соскучился. — Я тоже, — призналась она. — Безумно. Но потом, пересилив себя, она мягко отстранилась. — Нет. Сначала завтрак. Я старалась. Он посмотрел на поднос, на её сияющее лицо, и улыбнулся — той самой счастливой, мальчишеской улыбкой. — Хорошо. Но потом ты моя. — Я всегда твоя, — ответила она. Они завтракали, сидя в кровати, прижавшись друг к другу. Кормили друг друга, смеялись, целовались между глотками кофе. Она кормила его круассаном, он облизывал её пальцы. Он поил её соком, она пила и смотрела на него влюблёнными глазами. — Драко, — сказала она, когда завтрак был съеден, а поднос отставлен в сторону. — М? — Я хочу, чтобы мы всегда были такими. Счастливыми. — Мы будем, — ответил он, прижимая её к себе и целуя в макушку. — Обещаю. Что бы ни случилось, мы будем вместе. Навсегда. Она прильнула к нему, чувствуя, как сильно и ровно бьётся его сердце. — Навсегда, — эхом повторила она. За окном светило солнце, в доме пахло цветами и кофе, и они были вместе. Вдвоём. Впереди была целая жизнь, полная любви, счастья и надежд. И это было только начало.