ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Две недели пролетели как один долгий, сладкий сон, сотканный из солнечного света, аромата цветов и его рук, которые, казалось, не отпускали её ни на секунду. Вопреки мрачным прогнозам целителя и тревожному блеску в глазах Драко, Гермиона чувствовала себя не больной, нуждающейся в покое, а наоборот — живой, как никогда. Каждое утро начиналось одинаково: она просыпалась в коконе из его рук, чувствуя спиной тепло его груди и размеренное биение сердца под лопатками. Она вдыхала его запах — терпкий, свежий, с нотками древесной смолы, смешанный с ароматом их общей постели, — и мир вокруг наполнялся смыслом. Драко был не просто рядом. Он был везде. Он следил, чтобы она вовремя пила восстанавливающие зелья, которые присылал целитель, ворчал, если она слишком долго стояла у окна, и с каким-то первобыным, собственническим удовольствием носил её на руках из спальни в гостиную, когда ей «полагался отдых». Она смеялась и позволяла себя носить, потому что это было прикосновение к её счастью, к их заново отвоёванной жизни. Они много разговаривали. Лежали на белом диване в гостиной, укрывшись одним пледом, и перебирали воспоминания, словно драгоценные камни. Он рассказывал ей о тех днях, когда она была в коме, и голос его срывался на хрип. Она слушала, гладила его по щеке и чувствовала, как в груди разрастается что-то огромное, тёплое, невыразимо прекрасное. На пятый день приехала Пэнси. Она ворвалась в дом с корзиной фруктов, бутылкой эльфийского вина и таким громким криком «А ну, покажись, моя любимая амнезийка!», что задремавший на террасе пёс соседей залился радостным лаем. Гермиона вышла к ней в шёлковом халате, и Пэнси, окинув её взглядом с головы до ног, одобрительно присвистнула: — А нимфа хорошо выглядит. Драк, я смотрю, «покой» у вас весьма динамичный. — Пэнси, — предостерегающе рыкнул Драко из глубины дома, но в его голосе не было злости. Они проговорили весь день. Пэнси, как обычно, тараторила без умолку, перескакивая с последних сплетен магического Лондона на планы открыть собственный бутик, и тут же, без перехода, начинала возмущаться тем, что Блейз опять влип в историю с очередной красоткой. Гермиона слушала её, смеялась и чувствовала, как внутри разливается тепло. Её семья была здесь. С ней. На седьмой день приехали Блейз и Тео. Блейз вручил ей огромный букет белых пионов и, церемонно поцеловав руку, заявил: «Грейнджер, без тебя этот дракон стал совсем невыносим. Спасибо, что вернулась и взяла бразды правления обратно». Тео, как всегда, молчал, но его тёплый, чуть задумчивый взгляд и крепкое пожатие руки сказали больше любых слов. Их дом, который всего пару недель назад казался огромным и пустым, снова наполнился жизнью. Смех Пэнси, глубокий голос Блейза, спорящего с Драко о какой-то ерунде, и уютное молчание Тео, устроившегося в кресле с книгой. Гермиона смотрела на них и думала о словах мамы: «Ты по-настоящему счастлива с ним». Да. Это было именно так. За эти две недели они с Драко не просто восстановили то, что было разрушено аварией и амнезией. Они построили нечто новое, более глубокое и прочное. Их близость стала не просто физической, а почти мистической. Днём он касался её с той нежной заботой, от которой у неё щемило сердце. Но ночью... Ночью сдержанность исчезала. В темноте спальни, когда за окнами затихал Лондон, они срывали друг с друга одежды с голодной, первобытной страстью. Он брал её медленно, почти мучительно, глядя в глаза, и шептал слова любви, от которых у неё подкашивались колени даже лёжа. А потом, когда она уже задыхалась от нежности, он переворачивал её, входил резко, сильно, и она кричала, впиваясь ногтями в простыни, теряя голову от желания. Это была не просто разрядка — это было утверждение жизни, подтверждение того, что они есть, что они вместе, что никакая тьма не сможет их разлучить. К исходу второй недели, когда силы окончательно вернулись к ней, а целитель, осмотрев её, довольно кивнул и снял все ограничения, Драко объявил, что везёт её «в люди». — Хватит уже этих четырёх стен, — заявил он, наблюдая, как она красит губы перед зеркалом в ванной. — Пэнси сказала, есть одно место. Бильярдная, бар, живая музыка. Говорит, все свои собираются. Гермиона улыбнулась его отражению. Он стоял в дверях, облокотившись о косяк, в идеально сидящих тёмных брюках и расстёгнутой белой рубашке, открывающей татуировки на груди. Он был само воплощение мужественности и уверенности, и от этого зрелища у неё внутри всё переворачивалось. — Звучит заманчиво, — она обвела контур губ помадой, той самой, вишнёвой, которую он обожал. — А что надеть? Он шагнул к ней, встал сзади, положив руки ей на талию. В зеркале отражалась идеальная картина: он, высокий и властный, и она, податливо прижимающаяся к нему спиной. — Что-нибудь... короткое, — прошептал он ей на ухо, и его губы коснулись мочки. — И без ничего под ним. Она засмеялась, чувствуя, как по коже побежали знакомые мурашки. Выскользнула из его рук и направилась в гардеробную. — Посмотрим, мистер Малфой, — бросила она через плечо с вызовом. Она выбрала платье не просто короткое — оно было вызывающе коротким. Белый шёлк, струящийся и почти невесомый, едва прикрывал ягодицы, оставляя открытыми длинные, идеальной формы ноги. Глубокое декольте, доходящее почти до талии, обрамляло грудь тонкими кружевными вставками. Спина была открыта полностью, лишь две тонкие шёлковые ленты, перекрещиваясь, спускались к пояснице. Волосы она оставила распущенными — тёмной волной они падали на обнажённые плечи, создавая контраст с белоснежной тканью. Туфли — узкие лодочки на тонких ремнях, обвивающих щиколотку. Макияж — вечерний, с акцентом на глаза, которые от этого казались огромными и бездонными. Когда она вышла к нему в гостиную, Драко замер. Он смотрел на неё так, будто видел впервые — с голодным, обжигающим восхищением. Взгляд его медленно, сантиметр за сантиметром, скользнул по обнажённым ногам, задержался на кружеве, обрамляющем грудь, и, наконец, встретился с её смеющимися глазами. — Ты... — выдохнул он, и голос его сел. — Ты меня в могилу сведёшь. — Ты же сам просил короткое, — улыбнулась она, медленно, по-кошачьи грациозно, приближаясь к нему. — И без ничего. Я выполнила твою просьбу. Она остановилась вплотную, так, что он чувствовал тепло её тела. Её рука легла ему на грудь, пальцы скользнули по вырезу рубашки, касаясь кожи. — Если ты сейчас не переоденешься, — прорычал он, притягивая её к себе и впиваясь в её губы жадным поцелуем, — мы никуда не поедем. Она ответила, позволяя себе на секунду утонуть в этом поцелуе, но потом мягко отстранилась, дразня его. — Мы едем, Драко. Пэнси уже ждёт. А ты... — она окинула его взглядом, полным обещания, — сможешь любоваться мной весь вечер. И, может быть, если будешь хорошо себя вести, получишь награду. Он зарычал, но сдался. В бильярдной было шумно и накурено, но в этом табачном дыме, смешанном с запахом дорогого алкоголя и духов, чувствовался тот особый, шикарный шик, который она так любила. Гремел джаз, в центре зала несколько пар танцевали медленный танец, у барной стойки клубилась нарядная толпа. Пэнси уже была там. Она сидела на высоком барном стуле, попивая коктейль через тонкую трубочку, и вид у неё был такой, будто она сошла с обложки «Vogue». Красное платье, облегающее её точёную фигуру, с открытой спиной до самого копчика, струилось по коже, как расплавленный металл. Волосы собраны в небрежный, но безумно элегантный пучок, открывающий длинную шею. Рядом с ней стояли Блейз и Тео. Блейз, как всегда элегантный и расслабленный, в тёмно-синем пиджаке, с бокалом виски в руке. Тео, более сдержанный, в простой чёрной рубашке, но с той особенной, аристократичной статью, которая была у него в крови. Увидев Гермиону, Пэнси присвистнула так громко, что на них обернулись. — Миссис Малфой! — воскликнула она, спрыгивая со стула и подходя к ним. — Ты выглядишь... умопомрачительно. Драко, ты как с такой красотой вообще дышишь? — С трудом, — усмехнулся Драко, но его взгляд, прикованный к Гермионе, говорил сам за себя. — Ладно, девочки, идёмте, — Пэнси схватила Гермиону за руку, увлекая её в сторону бильярдных столов. — Парни, вы пока тут, налейте нам чего-нибудь смертельного. Мы идём играть. Бильярдная оказалась отдельной зоной, с несколькими столами, обитыми зелёным сукном, и мягкими кожаными диванами вдоль стен. Они выбрали стол в углу, подальше от основной толпы. Пэнси тут же схватила кий, ловко крутанула его в руке и, окинув Гермиону оценивающим взглядом, заявила: — Ну что, Грейнджер, готова продуть? — Это мы ещё посмотрим, Паркинсон, — парировала Гермиона, принимая вызов. Игра началась. Пэнси оказалась азартным и довольно умелым игроком. Она наклонялась над столом, и её красное платье, и без того смелое, натягивалось на бёдрах, открывая ещё больше кожи. Она смеялась, подкалывала Гермиону, и от этого веселья у Гермионы самой поднималось настроение. Гермиона играла хуже, но её это нисколько не волновало. Она наслаждалась моментом — музыкой, смехом подруги, предвкушением, которое пульсировало в ней при мысли о том, что где-то там, у бара, стоит он и, наверное, уже с трудом сдерживает себя. Она ловила его взгляд на себе, когда наклонялась над столом, чувствовала, как он обжигает её обнажённую спину, и улыбалась про себя. Это была игра. Её игра. Она намеренно делала движения медленными, тягучими, когда прицеливалась. Наклонялась чуть ниже, чем нужно, зная, что шёлк платья задирается, открывая кружево трусиков. Или, проходя мимо их столика, где сидели Драко, Блейз и Тео, «случайно» касалась его плеча грудью. Каждый раз, когда это происходило, она видела, как в его глазах вспыхивает тот самый, знакомый огонь, и чувствовала, как её собственное тело отзывается жаром. Парни о чём-то тихо переговаривались, склонившись над своим столом, но их взгляды то и дело возвращались к девушкам. Блейз что-то говорил Драко, усмехаясь, но Драко, казалось, его не слушал. Он смотрел только на неё. В какой-то момент, когда Гермиона, под одобрительный свист Пэнси, загнала сложный шар в лузу и выпрямилась, сияющая, она встретилась с его взглядом. Он поднёс бокал к губам, не отрывая от неё глаз, и медленно, смакуя, сделал глоток. В этом жесте было столько обещания, что у неё перехватило дыхание. — Эй, Грейнджер, ты с нами? — Пэнси помахала рукой перед её лицом. — Твой ход, а ты стоишь, как влюблённая идиотка. Гермиона тряхнула головой, прогоняя наваждение. — Играем, — улыбнулась она, беря кий. — А знаешь что, — Пэнси вдруг хитро прищурилась, — давай сделаем интереснее. Ты и я против Драко, Блейза и Тео. Командная игра. Мужчины против женщин. — Идёт, — Драко поднялся из-за столика и направился к ним. — На что спорим? — На желание, — Пэнси кокетливо поправила волосы, бросая взгляд на Блейза, который тоже подошёл поближе. — Проигравшие выполняют любое желание победителей. — Любое? — в голосе Драко послышалась опасная нотка. — Абсолютно, — подтвердила Гермиона, глядя ему прямо в глаза. Игра закипела с новой силой. Парни, конечно, играли лучше, но девушки были хитрее и изобретательнее. Пэнси отвлекала Блейза разговорами, а Гермиона, пользуясь своей близостью к Драко, то и дело касалась его, дразня, отвлекая. Она проходила мимо, и её рука скользила по его спине. Она наклонялась за шаром, и её волосы касались его руки. Она смеялась, запрокидывая голову, открывая длинную шею, и видела, как тяжелеет его взгляд. В какой-то момент, пока Пэнси спорила с Блейзом о правилах, а Тео молча наблюдал за их перепалкой, Драко перехватил Гермиону за талию и притянул к себе. Они стояли вполоборота к остальным, скрытые бильярдным столом. — Ты играешь с огнём, — прошептал он ей на ухо, и его горячее дыхание обожгло кожу. Его рука скользнула по её обнажённой спине, поглаживая позвонки. — Я знаю, — ответила она, и в её голосе звучала та самая, дикая нотка. — Тебе не нравится? Вместо ответа он впился в её губы поцелуем. Жадным, требовательным, собственническим. На секунду она забыла, где они, забыла о Пэнси, Блейзе и Тео, забыла обо всём на свете. Только его вкус, его руки, его запах. Она ответила ему с той же страстью, прижимаясь всем телом. — Эй, голубки! — раздался насмешливый голос Пэнси. — У нас тут, между прочим, игра! И мы, кажется, выигрываем! Они оторвались друг от друга, тяжело дыша. Драко смотрел на неё с таким голодом, что у неё подкашивались колени. — Мы ещё продолжим этот разговор дома, — пообещал он хрипло. — Жду не дождусь, — улыбнулась она, и в её глазах плясали чертики. Игра закончилась со счётом в пользу девушек. Пэнси прыгала от радости, размахивая кием, и требовала немедленного выполнения желания. — Желание! — кричала она. — Мы хотим, чтобы вы, мальчики, станцевали для нас! Блейз застонал, Тео едва заметно улыбнулся, а Драко мрачно посмотрел на Гермиону. — Это твоя идея? — спросил он. — Абсолютно, — сияла она. — И я хочу видеть это прямо сейчас. Под общий смех парни, кое-как, под аккомпанемент джаз-банды, изобразили нечто, отдалённо напоминающее танец. Драко двигался скованно, но с той особенной, хищной грацией, которая была у него во всём. Блейз, к удивлению всех, оказался довольно пластичным, а Тео... Тео просто стоял и делал вид, что его здесь нет, чем вызвал новый взрыв смеха. Когда веселье поутихло, они вернулись за свой столик. Заказали ещё выпивки. Тео, до этого молчавший, вдруг заговорил, глядя куда-то в сторону, где за соседним столиком двое мужчин не сводили глаз с Гермионы и Пэнси. — Драко, — тихо сказал он, кивая в ту сторону. — Похоже, у нас проблемы. Драко проследил за его взглядом и мгновенно изменился в лице. Лёгкая улыбка исчезла, сменившись жёстким, хищным выражением. Двое мужчин, крупных, явно нетрезвых, уже направлялись к их столику. Один из них, с красным, заплывшим лицом и сальными глазками, уставился на Пэнси. — Эй, красавица, — начал он, игнорируя Драко и Блейза. — Потанцуем? Твои парни, похоже, только в бильярд играть умеют. — Отвали, — холодно ответила Гермиона, даже не повернув головы. — А ты дерзкая, — осклабился второй, подходя ближе к Гермионе. — Мне такие нравятся. А ты чего такая кусачая? Иди сюда, пообщаемся. Его рука потянулась к её плечу. В ту же секунду Драко взорвался. Это произошло мгновенно. Он не говорил, не предупреждал. Он просто встал, и в следующее мгновение его кулак врезался в челюсть первого мужчины с такой силой, что тот отлетел к соседнему столу, сбивая бутылки и бокалы. Блейз не отстал от друга. Он перехватил руку второго, прежде чем тот успел дёрнуться, и с хрустом вывернул её, заставляя мужчину взвыть от боли. Тео, спокойный и быстрый, уже стоял у них за спиной, готовый добить любого, кто посмеет приблизиться. В зале поднялся крик. Женщины завизжали, кто-то бросился к выходу. Драко не останавливался. Он навис над упавшим, схватил его за грудки и приподнял над полом. В его серых глазах, обычно таких холодных, сейчас полыхало пламя чистой, первобытной ярости. — Ещё раз, — прошипел он, и голос его звучал тихо, но от этого тихого голоса кровь стыла в жилах, — ещё раз посмотришь на мою жену, и я вырву тебе глаза. Тронешь её — убью. Понял? Мужчина, бледный как полотно, только часто закивал, не в силах вымолвить ни слова. — Драко! — Гермиона бросилась к нему, схватила за руку. — Драко, отпусти! Он понял! Она чувствовала, как его тело вибрирует от напряжения, как мышцы под её пальцами дрожат от сдерживаемой ярости. Она видела, что он на грани, что ещё секунда — и случится непоправимое. — Посмотри на меня, — она встала перед ним, загораживая поверженного мужчину. — Драко, посмотри на меня! Его взгляд медленно, с трудом оторвался от жертвы и сфокусировался на ней. В нём всё ещё кипела злость, но сквозь неё уже пробивалось что-то другое — беспокойство, страх за неё. — Всё хорошо, — тихо сказала она, гладя его по груди. — Я здесь. Я в порядке. Отпусти его. Пожалуйста. Несколько долгих секунд он колебался. Потом, с глухим рыком, разжал пальцы, и мужчина мешком осел на пол. Драко отступил на шаг, тяжело дыша. Вокруг уже суетились вышибалы, уводя прочь горе-ухажёров. Блейз и Тео, убедившись, что опасность миновала, подошли к ним. — Ты как? — Блейз хлопнул Драко по плечу. Драко не ответил. Он смотрел только на Гермиону. Взял её лицо в ладони, внимательно осмотрел, будто проверяя, цела ли она. — Я в порядке, — повторила она, накрывая его руки своими. — Правда. Он выдохнул, прижался лбом к её лбу. Потом, не говоря ни слова, подхватил её на руки и понёс к выходу. Пэнси, Блейз и Тео пошли следом, оставляя за спиной шумный, переполошённый зал. На улице было тихо и прохладно. Драко опустил её на ноги, но не отпустил, продолжая прижимать к себе. — Прости, — прошептал он, уткнувшись носом в её волосы. — Я не должен был так... при тебе. Но когда он... — Тш-ш-ш, — она приложила палец к его губам. — Не извиняйся. Ты защищал меня. Это... это было горячо. Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Поехали домой. — Да, — ответила она. Попрощавшись с друзьями и пообещав созвониться завтра, они сели в машину. Драко вёл быстро, молча, но одной рукой всё время сжимал её ладонь. В салоне висело напряжение, но это было не то напряжение, от которого хочется бежать. Это было предвкушение. Дома, едва захлопнув за собой дверь, он прижал её к стене и впился в её губы поцелуем. Жадным, требовательным, собственническим. Его руки уже срывали с неё платье, она помогала ему, расстёгивая пуговицы на его рубашке, царапая ногтями грудь. — Ты специально это сделала, — прорычал он, покрывая поцелуями её шею, ключицы, спускаясь к груди. — Надела это платье... дразнила меня весь вечер... — Ага, — выдохнула она, запрокидывая голову и позволяя ему делать с собой всё, что он захочет. — И мне это нравилось. Ты так смотрел на меня... — Я тебя убью, — простонал он, входя в неё одним резким, сильным движением прямо здесь, у стены. Она закричала, впиваясь ногтями в его плечи, обвивая его ногами. Он двигался быстро, жадно, и она отвечала каждым движением, каждым вздохом. В этой дикой, почти животной близости была их сила, их жизнь, их любовь. Потом была гостиная. Диван. И, наконец, спальня. Они не могли насытиться друг другом. Он брал её снова и снова, и она отдавалась ему полностью, без остатка. В какой-то момент, когда она, обессиленная, лежала на нём, чувствуя, как сильно и ровно бьётся его сердце, она прошептала: — Я люблю тебя, Драко Малфой. — Я люблю тебя, Гермиона Малфой, — ответил он, целуя её в висок. — Больше жизни. Они заснули под утро, переплетённые, уставшие, абсолютно счастливые. Утро следующего дня не предвещало беды. Солнце, как и вчера, заливало спальню золотистым светом, за окном щебетали птицы, а в доме пахло кофе и цветами. Гермиона проснулась в его объятиях, чувствуя приятную ломоту во всём теле и ту особенную, глубокую удовлетворённость, которая бывает только после такой ночи. Драко ещё спал. Она смотрела на него — расслабленного, беззащитного, удивительно красивого в этом утреннем свете — и чувствовала, как сердце переполняет счастье. Осторожно, чтобы не разбудить, она высвободилась из его рук и спустилась на кухню. Она готовила завтрак, напевая что-то себе под нос, когда услышала, как в прихожей что-то глухо стукнуло. Почта. Маггловская и магическая корреспонденция падала в специальный ящик у двери. Она вытерла руки и пошла взглянуть. Среди рекламных буклетов и счетов лежал плотный конверт из пергамента, скреплённый сургучной печатью с гербом Министерства Магии. Сердце её пропустило удар. Она разорвала конверт. Это было официальное уведомление. Судебное заседание по делу Рональда Уизли назначалось на завтра, на десять утра. Её присутствие не требовалось, но она имела право присутствовать как потерпевшая сторона. Она смотрела на эти строки, и внутри поднималась тяжёлая, холодная волна. Суд. Рон. Молли и Джинни. Всё это, что они пытались забыть, похоронить, снова всплывало наружу, готовое обрушиться на них всей своей тяжестью. Она не заметила, как Драко подошёл сзади. Его руки легли ей на плечи, он заглянул через плечо и прочитал письмо. Она почувствовала, как его пальцы сжались, как напряглось его тело. — Нет, — сказал он жёстко, и это слово прозвучало как удар хлыста. Она обернулась. — Что значит — нет? — Ты не пойдёшь, — он вырвал письмо из её рук, скомкал его и бросил на пол. — Я не позволю. — Ты не позволишь? — она смотрела на него с недоверием. — Драко, это моё дело. Рон пытался убить меня. Я имею право быть там. — Ты имеешь право быть в безопасности! — рявкнул он, и в его глазах вспыхнула та самая ярость, что он едва сдерживал прошлой ночью. — Ты не представляешь, что это такое, Гермиона! Эти Уизли — они как свора бешеных собак. Они будут орать, обвинять тебя, проклинать! Молли и Джинни с ума посходили от злости! Они будут смотреть на тебя с такой ненавистью, что у тебя кровь застынет! — Я не боюсь их! — её голос зазвенел. — Я не боюсь их ненависти! Я хочу посмотреть им в глаза. Я хочу, чтобы Рон видел меня, когда ему будут зачитывать приговор. Я хочу, чтобы он знал, что я не сломалась! — А если ты сломаешься?! — заорал он, и этот крик был полон такого отчаяния, что она на мгновение опешила. Он схватил её за плечи, встряхнул. — Если ты снова упадёшь в обморок?! Если у тебя начнётся истерика?! Ты не знаешь, как отреагирует твой организм! Врач сказал — никаких волнений! А это — это не просто волнения, это пытка! — Я сильнее, чем ты думаешь! — выкрикнула она, вырываясь. — Ты сам меня такой сделал! Ты вытащил меня из депрессии, ты дал мне силу! И теперь ты хочешь, чтобы я спряталась? Чтобы я струсила? Чтобы они думали, что победили? — Дело не в этом! — он ударил кулаком по стене, оставляя вмятину в штукатурке. — Дело в том, что я не вынесу, если с тобой что-то случится! Я не вынесу, если ты снова будешь страдать! Хватит! Я сыт по горло этими чёртовыми больницами, этими чёртовыми комами, этим чёртовым страхом за тебя! — А я сытa по горло тем, что ты решаешь за меня! — она кричала, и слёзы гнева застилали глаза. — Я не твоя собственность, Драко! Я твоя жена! Мы — команда! Или ты забыл наши клятвы? «Навсегда» — это значит вместе! Во всём! Даже в этом! — Ты не понимаешь! — он схватил её за руку, притянул к себе. Его глаза горели. — Ты не понимаешь, что я чувствовал, когда ты лежала там, в луже крови! Когда я думал, что потерял тебя навсегда! Я не переживу этого снова! — А я не переживу, если буду всю жизнь прятаться от своих страхов! — она вырвала руку. — Я пойду на этот суд, Драко. С тобой или без тебя. Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и между ними, казалось, не осталось ничего, кроме боли и непонимания. В его глазах она видела не просто гнев — там была паника, первобытный страх потерять её. В её глазах он видел не просто упрямство — там была потребность закрыть эту главу, чтобы начать новую жизнь без призраков прошлого. — Если ты пойдёшь туда, — сказал он наконец, и голос его звучал глухо, сдавленно, — я пойду с тобой. Она замерла. — Но знай, — продолжил он, и в его глазах блеснула такая же упрямая, как у неё, решимость, — если ты хоть на секунду дрогнешь, если ты почувствуешь, что не справляешься, я вытащу тебя оттуда. Сию же секунду. И если эти... эти твари посмеют сказать тебе хоть слово, я не посмотрю, что это суд. Я заставлю их замолчать. Навсегда. Она смотрела на него, и внутри неё бушевал ураган. Она понимала, что его страх — это не контроль, это любовь, которая зашла слишком далеко. И она принимала его условия. Потому что он принимал её. — Хорошо, — сказала она тихо. — Мы пойдём вместе. Он шагнул к ней, прижал к себе, и она чувствовала, как колотится его сердце. Ссора не была забыта, но они заключили перемирие. Вместе. Зал суда был залит холодным, стерильным светом, лишённым тепла. Высокие сводчатые потолки, тёмное дерево скамей, тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь шорохом мантий и редким покашливанием. Гермиона сидела на скамье для потерпевших и свидетелей, вцепившись в руку Драко так, что, наверное, оставляла синяки. Он был рядом — каменный, непроницаемый, но его пальцы, сжимающие её ладонь, были тёплыми и живыми. Она оделась в простое, строгое чёрное платье. Никакого вызова, никакой демонстрации. Только достоинство. Драко был в идеально сидящем чёрном костюме, и в его облике чувствовалась такая мощь, что даже судебные приставы косились на него с опаской. Уизли сидели на другой стороне зала. Молли, багровая от гнева, сжимала в руках носовой платок, и её пальцы, казалось, вот-вот разорвут тонкую ткань. Джинни, бледная, с горящими ненавистью глазами, то и дело вскидывала голову, пытаясь поймать взгляд Гермионы, чтобы метнуть в неё свою отраву. Рядом с ними, как-то сгорбившись, сидел Артур. Он выглядел постаревшим лет на десять, его обычно добрые глаза потухли, и он, не поднимая головы, смотрел в пол. Гарри сидел отдельно, на скамье для публики, ближе к центру. Его лицо было бледным и напряжённым. Судебный процесс был тяжёлым. Обвинитель, молодой, но въедливый волшебник, зачитывал обвинение, подробно описывая события той ночи: как Рон Уизли, будучи в состоянии сильного эмоционального возбуждения, применил боевое заклинание, приведшее к тяжким телесным повреждениям. Пять свидетелей, включая авроров, прибывших на место, подтверждали его слова. Когда настала очередь защиты, адвокат Рона, толстый, лоснящийся мужчина, попытался разыграть карту «сильного душевного волнения» и «аффекта». Он говорил о том, что Рон не хотел причинять вред, что он защищал свою семью, что Гермиона была «похищена и обманута». — Моя клиентка не была похищена! — рявкнул Драко, вскакивая с места, но Гермиона дёрнула его за руку, заставляя сесть. Судья, пожилая ведьма с острым, как лезвие, взглядом, стукнула молотком. — Тишина в зале! Мистер Малфой, ещё одно замечание, и я попрошу вас удалиться. Драко сел, но его челюсти были сжаты так, что желваки ходили ходуном. Кульминацией стало выступление потерпевшей. Гермиону вызвали для дачи показаний. Она поднялась, чувствуя, как дрожат колени, но заставила себя идти ровно. Драко сжал её руку напоследок и отпустил. Она подошла к трибуне, встала лицом к судье и, боковым зрением, к Уизли. — Миссис Малфой, — голос судьи был сух, но не враждебен, — расскажите суду, что произошло в ночь нападения на вас. Гермиона глубоко вздохнула. И заговорила. Говорила спокойно, ровно, но слышно было в этом спокойствии каждую ноту. Рассказала о том, как очнулась в больнице, ничего не помня. Как её уговаривали уехать в Нору. Как она, растерянная и испуганная, согласилась. И как Рон, ворвавшись в её комнату, вёл себя агрессивно, не слушая её просьб. — А потом я вышла во двор, — продолжала она, — и увидела, что происходит. Мой муж приехал за мной. Он хотел только поговорить. Но они... — она перевела взгляд на Уизли, и в этом взгляде не было ни страха, ни злости. Только холодная констатация факта. — Они набросились на него. Началась перепалка, а потом и драка. И когда я выбежала, чтобы остановить это, мистер Уизли... — она посмотрела прямо на Рона, который сидел, вжав голову в плечи, — пустил в меня заклинание. В зале повисла тишина. — Это ложь! — вдруг заорала Джинни, вскакивая с места. — Она лжёт! Она всё врет, мисс совершенство! Она сама побежала к нему! Она сама бросилась под заклинание, чтобы выставить Рона виноватым! Тварь! — Тишина! — застучал молоток. — Мисс Уизли, ещё слово, и я велю вывести вас из зала! — Джинни, сядь! — зашипел на неё Артур, дёргая за руку. Но Джинни вырвалась. — Не смей меня трогать, отец! — закричала она. — Ты всегда был тряпкой! А ты, — она ткнула пальцем в Гермиону, — ты погубила нашу семью! Ты и твой Пожиратель! Я ненавижу вас! Ненавижу! Молли, подхватив эстафету, тоже вскочила. Её лицо, искажённое ненавистью, было страшно. — Это ты во всём виновата, грязнокровка! — заорала она, перекрывая шум в зале. — Моя семья была счастлива, пока ты не появилась! Ты разбила сердце моему сыну! Ты опозорила нас перед всем миром! Ты! — Выведите их! — рявкнула судья, и два крепких аврора направились к Уизли. Молли и Джинни выволокли из зала под их собственные крики и проклятия. Артур, понурившись, вышел за ними. Гарри остался сидеть на месте, и в его глазах была такая боль, что у Гермионы на секунду сжалось сердце. Рон, выслушав приговор — пять лет Азкабана, — не проронил ни звука. Только когда его уводили конвоиры, он вдруг обернулся и посмотрел прямо на Гермиону. В его глазах, мутных и пустых, мелькнуло что-то страшное. — Я выйду, Грейнджер, — тихо, но так, что она услышала, сказал он. — Я выйду через пять лет. И мы ещё встретимся. Я тебе это обещаю. Гермиона вздрогнула. По коже пробежал неприятный, ледяной холодок. Она почувствовала, как Драко рядом с ней напрягся, готовый сорваться с места, но она сжала его руку, останавливая. Рона увели. Зал опустел. Она вышла из здания суда на серую, промозглую улицу. Моросил мелкий дождь, и капли стекали по лицу, смешиваясь с выступившей испариной. Драко молча обнял её, прижимая к себе, и она уткнулась лицом в его пальто, вдыхая родной запах, пытаясь унять дрожь. — Поехали домой, — прошептал он. — Подожди, — раздался сзади тихий голос. Они обернулись. Гарри стоял в нескольких шагах, под дождём, без зонта, и смотрел на них. Он выглядел таким потерянным и несчастным, что даже Драко, при всей его неприязни, на мгновение смягчился. — Гарри, — тихо сказала Гермиона. Он подошёл ближе, остановился, не решаясь приблизиться вплотную. Посмотрел на неё, потом на Драко, и в его глазах стояла такая мольба, что у неё защемило сердце. — Гермиона, — начал он, и голос его дрожал. — Я... я должен был сказать это раньше. Прости меня. За всё. За то, что не пришёл. За то, что молчал. За то, что позволил им... За то, что не защитил тебя. Я... я трус. Самый настоящий трус. Она смотрела на него. На своего лучшего друга, который предал её молчанием. На человека, который сейчас стоял перед ней, раздавленный собственной виной. — Я подал на развод с Джинни, — выдохнул он, и в этом признании было столько боли, что слова казались лишними. — Я больше не могу с ней. Не могу с ними. Я не хочу быть частью всего этого. Этой ненависти, этой лжи... Я хочу... я хочу просто жить. По-человечески. Гермиона молчала. Внутри неё боролись противоречивые чувства. Гарри не был виноват так, как Рон. Он не бросал её — он просто... не нашёл в себе сил прийти. Но это было другое предательство — предательство доверия. Драко, чувствуя её состояние, шагнул вперёд, загораживая её собой. — Ты сказал то, что должен был сказать, Поттер, — его голос звучал ровно, но в нём не было прежней вражды. — А теперь иди. Гарри посмотрел на него с благодарностью и болью одновременно. Потом перевёл взгляд на Гермиону, которая выглядывала из-за плеча Драко. — Я не прошу, чтобы ты меня простила, — тихо сказал он. — Я просто... я хотел, чтобы ты знала. И если когда-нибудь... если я тебе понадоблюсь... я буду рядом. Обещаю. Он развернулся и пошёл прочь, быстро растворяясь в серой дождевой завесе. Гермиона смотрела ему вслед, и в глазах её стояли слёзы. Слёзы потери, слёзы прощания с прошлым. Драко обнял её, притянул к себе, укутывая полой пальто от дождя. — Поехали, принцесса, — прошептал он. — Хватит на сегодня. Она кивнула, и они пошли к машине. Дома она долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с себя липкое ощущение этого дня. Вода стекала по телу, унося прочь напряжение, но осадок оставался. Выйдя из ванной, закутанная в пушистый халат, она увидела Драко, сидящего на краю кровати. Он ждал её. Она подошла, села рядом, положив голову ему на плечо. Он обнял её, прижимая к себе. — Я люблю тебя, — прошептал он. — И я горжусь тобой. Ты была невероятна сегодня. — Я просто не хотела показывать им свой страх, — тихо ответила она. — Ты показала им свою силу, — поправил он. — Это страшнее. Она подняла на него глаза. В его серых глазах, обычно таких холодных, сейчас была только любовь и безграничная нежность. Она потянулась к нему, и он ответил на поцелуй. Сначала мягко, нежно, потом всё глубже, жарче. Его руки скользнули под её халат, гладя влажную после душа кожу. Она отвечала, забывая о суде, о Роне, о Гарри, о боли. Был только он. Эта ночь была особенной. Не той дикой, животной страстью, что сжигала их прошлой ночью, а глубокой, исцеляющей близостью. Он любил её медленно, нежно, глядя в глаза, и каждое его движение, каждый вздох говорил: «Я здесь. Я с тобой. Никто и никогда тебя не тронет». Она отвечала, и в этом ответе было обещание: «Я твоя. Навсегда». Они заснули под утро, переплетённые, уставшие, но с чувством глубокого, очищающего покоя. За окном светало, и первый луч солнца, пробившись сквозь штору, упал на подушку. Гермиона проснулась от его поцелуя в плечо. Он уже не спал, смотрел на неё и улыбался. — Доброе утро, моя героиня, — прошептал он. — Доброе, — улыбнулась она в ответ. Внутри было пусто и светло. Ни страха, ни боли. Только благодарность. — Я хочу, чтобы сегодня у нас был просто день, — сказал он. — Никаких судов, никаких Уизли, никаких тревог. Только мы. Позавтракаем, погуляем по саду, поедем куда-нибудь. Просто будем жить. — Звучит как самый лучший план, — ответила она. И это был их новый день. День, когда они наконец-то могли просто дышать.