ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Месяц пролетел как одно долгое, тёплое дыхание. Осень мягко вступала в свои права, раскрашивая сад вокруг их белого дома в золото и багрянец. После того промозглого, пропитанного ненавистью дня в зале суда их жизнь, наконец, обрела то самое тихое, спокойное течение, о котором они так мечтали. Дом, который ещё недавно казался убежищем от бури, теперь стал просто домом — местом, где пахнет кофе по утрам, её духами с нотками ванили и его терпким, древесным парфюмом. На журнальном столике в гостиной вечно лежала какая-то книга, заложенная закладкой на середине, а на кухне по выходным звенели бокалы и слышался заразительный смех Пэнси. Драко много работал. Переговоры с французскими партнёрами, которые он вёл последние месяцы, наконец-то начали приносить плоды. Он несколько раз летал в Париж, возвращаясь уставшим, но с довольным блеском в серых глазах. И каждый раз, переступая порог, первым делом искал её взглядом. А она ждала. Всегда. С улыбкой, с чашкой мятного чая в руках, с тем особым, только для него предназначенным теплом во взгляде, от которого у него внутри всё переворачивалось и таяли остатки дневной усталости. Гермиона наслаждалась этой мирной жизнью. Она возилась в саду, где розы, посаженные её руками, цвели с какой-то особенной, благодарной пышностью, словно чувствуя её заботу. Читала запоем, наконец-то добравшись до стопки книг, которые давно откладывала. Встречалась с Пэнси — они могли часами болтать в уютных лондонских кафе или просто гулять по набережной, как в старые добрые времена. Иногда к ним присоединялись Блейз и Тео, и тогда их компания наполняла дом таким шумом и весельем, что Милли, их домовик, только довольно улыбалась и, ворча, пекла ещё одну порцию своего знаменитого печенья. Но была у Гермионы и тайна. Маленькая, сокровенная, которую она пока не решалась доверить даже ему. Всё началось пару недель назад. Лёгкая, едва заметная тошнота по утрам, которая проходила после чашки мятного чая, заваренного Милли. Странная, обострившаяся чувствительность к запахам — любимый парфюм Драко вдруг стал казаться слишком резким, а аромат жасмина в саду — приторно-сладким. И постоянная, тягучая сонливость, от которой хотелось спать даже днём, уткнувшись носом в его подушку на диване в гостиной. Сначала она отмахивалась, списывая на усталость или последствия пережитого стресса. Но женская интуиция, помноженная на блестящий аналитический ум, уже кричала ей ответ. Она не стала ничего говорить Драко. Слишком велика была вероятность ошибки, слишком велико было бы его разочарование, если бы она ошиблась. Она решила проверить. Дождавшись дня, когда Драко улетел в Париж с ночёвкой, она под благовидным предлогом («хочу пройтись по магазинам с Пэнси») отпросилась у него по телефону и тайком сходила к целителю. Пожилая ведьма в уютной, пахнущей сушёными травами мансарде на окраине магического Лондона провела диагностику. В комнате, освещённой мягким светом магических шаров, было тихо, только потрескивали дрова в маленьком камине да гудел какой-то прибор. Целительница долго водила палочкой над её животом, хмурилась, потом улыбнулась и, наконец, протянула ей пергамент с результатом. — Поздравляю, миссис Малфой, — сказала она просто, и в её глазах светилось тёплое, человеческое участие. — Вы ждёте ребёнка. Примерно шестая-седьмая неделя. Судя по всему, всё идёт прекрасно. Гермиона смотрела на пергамент, и ровные строчки заключения расплывались перед глазами, превращаясь в цветные пятна. Ребёнок. Их ребёнок. Маленький Малфой. Или маленькая Малфой. Частичка его и её, их любви, их будущего, завоёванного с таким трудом. Она разрыдалась прямо в кабинете целительницы — от счастья, от благоговейного страха, от невероятности этого известия. Всю обратную дорогу, в такси, она прижимала пергамент к груди и улыбалась как сумасшедшая, ловя на себе удивлённые взгляды водителя. А потом начались мучительные, сладкие дни ожидания. Ей хотелось выложить всё сразу, как только он вернётся, но она решила сделать сюрприз. Красивый, незабываемый, такой, какой он заслуживал. Она заслужила право увидеть его лицо в тот момент, когда он узнает, что станет отцом. Драко вернулся через три дня, как и обещал. Она слышала, как за окном мягко заурчал двигатель его «Ягуара», как хлопнула дверца, как знакомые шаги зашуршали по гравию дорожки. Сердце её колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, но она заставила себя оставаться на кухне, где на столе, накрытом на двоих, уже догорали тонкие свечи в тяжёлых подсвечниках, а приготовленный ею ужин — стейк с кровью, картофель по-деревенски и салат — остывал, наполняя комнату ароматом тимьяна и розмарина. — Принцесса? — раздалось из прихожей, и его голос, чуть уставший, но наполненный предвкушением встречи, заставил её вздрогнуть. — Я вернулся. — Я на кухне! — крикнула она, поражаясь тому, как ровно звучит её голос. Он вошёл — такой родной, такой любимый. Уставший после перелёта, с лёгкой небритостью на скулах, но с той особенной, тёплой улыбкой, которая появлялась у него только при виде неё и предназначалась только ей одной. На нём был тёмно-синий пиджак, небрежно расстёгнутая белая рубашка, волосы слегка растрёпаны. Он замер на пороге кухни, увидев накрытый стол, свечи, её саму в струящемся шёлковом платье цвета слоновой кости, которое она купила специально для этого вечера. — А это ещё что? — спросил он, подходя ближе и заключая её в объятия, собственнически прижимая к себе. От него пахло самолётом, дорожной усталостью и тем самым терпким, родным ароматом, от которого у неё всегда подкашивались колени. — У нас праздник? — Да, — она прижалась к нему, вдыхая этот запах, чувствуя, как сильно и ровно бьётся его сердце под её щекой. — У нас большой праздник. Ужин прошёл в томительном, сладком ожидании. Она почти не притронулась к еде, только смотрела на него и улыбалась загадочной улыбкой. Он, чувствуя неладное, то и дело бросал на неё вопросительные взгляды, пытаясь понять, что скрывается за этим сиянием в её карих глазах. — Гермиона, — наконец не выдержал он, отставляя бокал с вином, к которому тоже почти не притронулся. Его рука легла на стол, накрывая её ладонь. — Что происходит? Ты сегодня сама не своя. Я же вижу. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как волнение снова сдавливает горло. Момент настал. Вместо ответа она встала из-за стола, обошла его и плавно опустилась к нему на колени, сев лицом к лицу, обвив руками его шею. Шёлк платья задрался, открывая длинные, гладкие ноги, но сейчас это было неважно. Он машинально обнял её за талию, и в его серых глазах вспыхнуло знакомое пламя, которое, впрочем, мгновенно сменилось тревогой — слишком серьёзным, слишком волнительным было выражение её лица. — У меня для тебя сюрприз, — прошептала она, глядя прямо в его глаза, ставшие вдруг бездонными от беспокойства. — Только ты... ты только не упади, ладно? — Гермиона, ты меня пугаешь, — усмехнулся он, но в усмешке не было веселья, лишь нарастающая тревога. Его руки на её талии сжались чуть крепче, пальцы впились в мягкую ткань платья. — Что случилось? Говори. Она взяла его правую руку, сжимавшую её бок, и медленно, очень медленно, с благоговением, приложила к своему ещё плоскому животу. К тому самому месту, где под сердцем, в этой тёплой, надёжной утробе, уже зарождалась новая жизнь — их продолжение. Она посмотрела ему в глаза — и в её собственных уже стояли слёзы, готовые пролиться. — Драко... — выдохнула она, и голос её дрогнул, сорвался на хриплый, счастливый шёпот. — Мы будем родителями. У нас будет ребёнок. Мир вокруг замер. Тишина в кухне стала абсолютной, звенящей. Было слышно лишь, как потрескивают догорающие свечи да где-то далеко, за окном, шуршат шины редких машин. Он замер. Абсолютно. Полностью. Превратился в статую. Он перестал дышать — она почувствовала это по тому, как остановилась его широкая грудь под её рукой. Он перестал моргать — серые глаза, расширенные до невозможности, смотрели на неё, но, казалось, не видели, провалились куда-то вглубь себя. В них не было ничего, кроме оглушительного, всепоглощающего шока. — Что? — переспросил он одними губами, беззвучно. Голос пропал, умер, не в силах пробиться сквозь спазм, сдавивший горло. — У нас будет ребёнок, — повторила она, и слёзы, которые она так старалась сдерживать, хлынули по её щекам, горячие и солёные, падая на его рубашку. — Твой ребёнок, Драко. Наш ребёнок. Он медленно, словно в замедленной съёмке, перевёл взгляд с её сияющего, залитого слезами лица на свою ладонь, всё ещё лежащую на её животе. Посмотрел на её плоский живот так, будто под его пальцами сейчас покоилось не тело любимой женщины, а величайшее, непостижимое чудо вселенной. Его пальцы дрогнули, погладили ткань платья, словно пытаясь нащупать, почувствовать это чудо. Потом снова на неё. В его глазах, наконец, начало появляться осознание, пробиваясь сквозь пелену шока. — Правда? — выдохнул он хрипло, сдавленно, и в этом одном-единственном слове было столько отчаянной надежды, столько животного страха ошибиться, столько неверия в собственное счастье, что у неё сердце разорвалось на части. — Правда, — кивнула она, улыбаясь сквозь слёзы, размазывая их по щекам. — Я была у целителя. Всё подтвердилось. Шестая неделя. Всё хорошо. И тут его прорвало. Он не просто сполз с кресла — он рухнул. Сполз на пол, больно ударившись коленями о паркет, но даже не заметив боли. Рухнул перед ней, как перед алтарём, обхватил её бёдра руками, прижался лицом к её животу — жадно, отчаянно, благоговейно, словно пытаясь вобрать в себя это тепло, эту новую жизнь через тонкую ткань платья. И зарыдал. Она никогда не слышала, чтобы мужчина так плакал. Не сдерживаясь, не стыдясь. Беззвучно, сотрясаясь всем телом, крупными, конвульсивными рыданиями, от которых, казалось, сейчас разорвётся его сердце и её заодно. Он целовал шёлк её платья там, где под ним билась новая жизнь, и плечи его ходили ходуном. — Спасибо, — шептал он, задыхаясь, захлёбываясь слезами и словами, которые рвались из него бессвязным, горячечным потоком. — Спасибо, принцесса моя... спасибо тебе... я даже не смел мечтать... я не думал, что буду достоин... я так хотел... так отчаянно хотел от тебя ребёнка... нашего ребёнка... — Драко... — она гладила его по голове, перебирая спутанные светлые волосы, чувствуя, как её собственные слёзы капают на его макушку. — Ты достоин. Ты самый лучший, самый любимый. Ты будешь чудесным отцом. Он поднял на неё мокрое от слёз лицо, красное, опухшее, но такое прекрасное. В его серых, опухших глазах плескалось столько любви, нежности и благодарности, что, казалось, этим светом можно было осветить весь Лондон. — Я люблю тебя, — выдохнул он хрипло, срывающимся голосом. — Я так люблю тебя, Гермиона Малфой. Словами не передать. Ты — моё всё. Ты подарила мне жизнь. А теперь... теперь даришь мне новую жизнь. Он снова прижался губами к её животу, и она чувствовала, как его горячие слёзы промачивают тонкий шёлк, обжигая кожу. — Привет, малыш, — прошептал он куда-то в складки ткани, и голос его, дрожащий и срывающийся, был самым прекрасным звуком на свете. — Это я... твой папа. Я тебя уже люблю. Безумно. Ты даже не представляешь, как сильно. Ты самое дорогое, что у нас есть. Мы с мамой тебя так ждали. Так долго ждали. — Он ещё слишком мал, чтобы слышать, — тихо засмеялась она сквозь слёзы, но этот смех был полон такого же счастья. — Нет, — твёрдо сказал он, не отрываясь от её живота. — Он слышит. Он чувствует. Я знаю. Они просидели так, наверное, целую вечность. Он на коленях, обнимая её живот и шепча бессвязные, нежные слова. Она, гладя его по голове и чувствуя, как её сердце, такое огромное, с трудом умещается в груди. Потом он поднялся, подхватил её на руки и, не говоря ни слова, понёс наверх, в спальню. В его глазах, всё ещё влажных, горел теперь совсем другой огонь — нежный, обожающий, но в то же время полный того самого, знакомого ей желания, от которого у неё внутри всё переворачивалось. — Драко... — начала она, когда он опустил её на кровать и навис сверху, опираясь на локти, заботливо, чтобы не передавить. — Врач сказал, что в первом триместре можно... — Я знаю, что можно, — перебил он её, и его голос звучал низко, хрипло, как раскаты далёкого грома. — Я уже всё прочитал. Пока ты спала, я изучил кучу литературы. Но сегодня... сегодня я буду особенно осторожен. Сегодня я буду любить вас обоих. Его губы коснулись её губ — нежно, почти благоговейно. Это был не жадный, требовательный поцелуй, а скорее прикосновение, клятва, обещание. Он целовал её долго, медленно, смакуя каждый миллиметр её губ, словно пробуя на вкус само счастье. Потом его губы скользнули ниже — на подбородок, на шею, туда, где бешено билась жилка. Она запрокинула голову, подставляясь, позволяя ему делать с ней всё, что он захочет. Его руки, такие тёплые, скользнули под платье, гладя её кожу, обводя контуры тела, но обходя живот стороной, касаясь его лишь благоговейно, кончиками пальцев. — Ты такая красивая, — шептал он, покрывая поцелуями её ключицы, спускаясь ниже, к груди. — Самая красивая женщина на свете. Моя жена. Мать моего ребёнка. Он стянул с неё платье, потом кружево белья, целуя каждый открывшийся сантиметр кожи. Он ласкал её медленно, тягуче, с какой-то новой, неизведанной ранее нежностью, от которой она таяла, как воск. Его пальцы, его язык, его губы находили самые чувствительные точки, и она выгибалась под ним, тихо постанывая, впиваясь пальцами в его плечи. — Драко... — выдохнула она, когда он, наконец, вошёл в неё — плавно, глубоко, невероятно нежно. — Я здесь, принцесса, — прошептал он ей в губы, глядя прямо в глаза. — Я всегда здесь. Люблю тебя. Люблю вас. Они двигались в унисон, медленно и слаженно, как одно целое. Каждое движение, каждый вздох, каждый стон был наполнен не только страстью, но и той глубокой, всепоглощающей нежностью, которая рождается только из абсолютного доверия и безграничной любви. Это был не просто секс — это было таинство, соединение не только тел, но и душ. Она кончила первой, содрогаясь в его руках, выкрикивая его имя, и чувствуя, как он, зарычав в ответ, кончает следом, прижимаясь к ней всем телом, стараясь не передавить живот. Они лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота. Он гладил её по животу, по которому только что водил языком, и улыбался той самой счастливой, мальчишеской улыбкой. — Это было... — начала она, не в силах подобрать слов. — Волшебно, — закончил он за неё, целуя в висок. — И так будет всегда. Новость решили объявить через два дня, когда эмоции немного улеглись и они оба привыкли к мысли о том, что их отныне не двое, а трое. Пэнси, Блейз и Тео приехали по срочному и крайне загадочному звонку Драко, который тоном, не терпящим возражений, потребовал их немедленного присутствия. Пэнси, ворвавшись в дом, едва не снесла с петель дверь и с порога заорала: — Что случилось?! Вы что, разводитесь?! Драко, если ты обидел Гермиону, я лично тебя прокляну! — Пэнси, заткнись и дай нам слово сказать, — осадил её Драко, но в его голосе не было злости, только усталая снисходительность и плохо скрываемое волнение. Они сидели в гостиной. Гермиона — в кресле, с чашкой травяного чая в руках (Драко лично проконтролировал, чтобы в чае не было ни капли кофеина, чем немало насмешил Пэнси). Драко стоял рядом, положив руку на спинку её кресла, и вид у них обоих был такой, будто они светились изнутри. Тихим, ровным, но очень заметным светом. — Мы хотели вам кое-что сказать, — начала Гермиона, и голос её дрогнул от волнения. Она перевела взгляд на Драко, ища поддержки. Он ободряюще сжал её плечо. — Ты уезжаешь от нас?! — тут же перебила Пэнси, хватаясь за сердце и падая на диван в театральном обмороке. — Я знала! Я чувствовала! Моё сердце разбито! — Пэнси, дай ей сказать, ради Мерлина! — цыкнул на неё Блейз, но в его тёмных глазах тоже читалось беспокойство. Даже Тео, обычно невозмутимый, подался вперёд. Гермиона глубоко вздохнула и выпалила, боясь, что если будет тянуть, то разревётся прямо сейчас: — Мы ждём ребёнка. Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина, в которой было слышно, как тикают старые напольные часы в углу и как где-то за окном щебечет запоздалая птица. Первой, конечно, сорвалась Пэнси. Она заорала. Не закричала — именно заорала. Так громко и пронзительно, что, кажется, стёкла в окнах жалобно задрожали, а хрустальная люстра над головой обиженно звякнула. Она пулей вылетела из своего театрального обморока, вскочила с дивана, подпрыгнула на месте, хлопая в ладоши, и заметалась по гостиной, как угорелая, едва не сбив по пути вазу с цветами. — ЧТО-О-О?! — орала она. — РЕБЁНОК?! У ВАС БУДЕТ РЕБЁНОК?! БОЖЕ МОЙ, Я СЕЙЧАС УМРУ! Я ПРОСТО СЕЙЧАС УМРУ ОТ СЧАСТЬЯ! Она рванула к Гермионе, по пути бесцеремонно отпихнув Драко плечом, и повисла у неё на шее, сжимая в объятиях так, что у той хрустнули рёбра и перехватило дыхание. — Девочка моя! — кричала Пэнси прямо ей в ухо, и по её идеально накрашенным щекам градом катились слёзы, размазывая тушь. — Ты даже не представляешь! Я буду крёстной! Я ПЕРВАЯ СКАЗАЛА! Я! Слышите все?! Я крёстная! Не смейте спорить! — С чего это вдруг ты? — возмутился Блейз, подходя к Гермионе и аккуратно, но настойчиво оттесняя Пэнси локтем. — Дай мне тоже обнять будущую мать, а потом будешь делить шкуру неубитого медведя. Он обнял Гермиону — осторожно, но по-настоящему крепко, по-дружески, как обнимают самых близких. От него пахло дорогим парфюмом, и она почувствовала, как напряжены его плечи — он тоже едва сдерживал эмоции. Отстранился, заглянул в глаза, и в его взгляде было столько тепла, искренней радости и мужской гордости за друга, что у неё снова защипало в носу. — Грейнджер, — сказал он, и голос его, обычно ленивый и насмешливый, чуть дрожал, — ты у нас просто чудо. Поздравляю. Правда. Потом он повернулся к Драко, который стоял рядом, сияя как начищенный галлеон, с трудом сдерживая счастливую улыбку, и хлопнул его по плечу — с такой силой, что тот качнулся, но устоял. — Ну, Малфой, ты даёшь. Молодец. Я горжусь тобой, старик. Честно. Драко усмехнулся, но в его серых глазах снова блестели слёзы — сегодня он уже не скрывал их. Тео подошёл последним. Он не сказал ни слова. Просто молча обнял Гермиону — долго, крепко, по-настоящему, прижимая к себе. Она чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, но чуть быстрее обычного. Чувствовала, как он сам, такой всегда невозмутимый, с трудом сдерживает эмоции. Потом отстранился, посмотрел на неё своими тёмными, глубокими глазами, и она увидела в них влажный блеск. — Счастлив за вас, — сказал он просто, но в этом «просто» было столько всего, что слова были излишни. — Очень. И протянул руку Драко. Тот пожал её — так же крепко, с чувством, и они задержались в этом рукопожатии на секунду дольше обычного, обмениваясь безмолвным мужским пониманием. А Пэнси уже было не остановить. Она носилась по гостиной, размахивая руками, как ветряная мельница, и строила грандиозные, поистине наполеоновские планы. — Мы сделаем самую лучшую детскую в мире! — кричала она, сверкая глазами. — Я уже знаю, где заказать кроватку! Там такие модели! Просто сказка! Блейз, ты будешь закупать игрушки! Все самые лучшие, самые развивающие! Тео — книги! Тысячу книг! Драко, а ты просто стой и не мешай, ты в этом ничего не понимаешь! Гермиона, ты только рожай, мы всё сделаем! У меня уже есть список! Из ста двадцати семи пунктов! И ты, между прочим, в нём на тридцать восьмом месте! — Пэнси, — засмеялась Гермиона, вытирая слёзы, которые уже не прекращались, — ребёнок родится только через семь месяцев. — И что?! — возмутилась та, подбоченившись. — Готовиться надо заранее! Это же целая жизнь! Нельзя упустить ни одной мелочи! Все рассмеялись. Даже Милли, выглядывающая из-за двери кухни и с интересом наблюдавшая за этим шумным сборищем, довольно улыбалась, прижимая пухлые ручки к груди. Потом, когда первый шум немного утих, Драко подошёл к камину, взял горсть летучего пороха и бросил его в пламя. Зелёный огонь взметнулся вверх. — Надо сказать маме, — сказал он, и в голосе его впервые за вечер послышалось заметное волнение. Через минуту в зелёном пламени возникло лицо Нарциссы Малфой. Она, как всегда, была безупречна — идеальная причёска, спокойное, чуть отстранённое выражение лица. Но она сразу, с материнским чутьём, почувствовала что-то неладное. Слишком сияющими были лица сына и невестки, слишком непривычно блестели их глаза. — Драко? Гермиона? Что случилось? — в её спокойном голосе послышалась тревога. — У вас всё в порядке? Драко взял Гермиону за руку и подвёл к самому камину. Она чувствовала, как дрожит его ладонь. — Мама, — сказал он, и голос его дрогнул, срываясь на тот самый хрип, который бывал у него только в самые важные моменты. — У нас новость. Гермиона беременна. У тебя будет внук. Или внучка. Нарцисса замерла. На несколько долгих, бесконечных секунд в камине повисла абсолютная тишина. А потом по её безупречному, холёному лицу потекли слёзы. Она не пыталась их скрыть, не отводила взгляд, не прижимала к глазам платок. Просто стояла и плакала, прижимая руки к груди, и в этом молчании было больше эмоций, чем в любых криках Пэнси. — Драко... — прошептала она наконец, и голос её, всегда такой ровный и величественный, срывался и дрожал. — Гермиона... девочка моя... я... я не знаю, что сказать. Я так счастлива. Я стану бабушкой. — Станете, мама, — улыбнулась Гермиона сквозь собственные слёзы, которые снова хлынули ручьём. — Самой лучшей бабушкой на свете. — Я приеду, — выдохнула Нарцисса, вытирая слёзы дрожащими пальцами, но они всё текли и текли. — Завтра же. Нет, сегодня. Сейчас же. Я хочу вас обнять. Я хочу... боже мой, я буду самым лучшей, самой заботливой, самой любящей бабушкой на свете. Я уже мысленно составляю список, что нужно купить! Пелёнки, распашонки, кроватку, коляску... Имена! Вы уже выбрали имена? Драко, умоляю, только не Скорпиус, я не переживу этого во второй раз! Драко рассмеялся — впервые за долгое время так свободно, открыто и счастливо. — Не волнуйся, мама. Скорпиуса не будет. Обещаю. — Слава Мерлину, — выдохнула Нарцисса и, пообещав быть через пару часов (несмотря на позднее время), исчезла из зелёного пламени. Гермиона посмотрела на своих друзей, которые всё ещё переглядывались и улыбались, на мужа, обнимающего её за плечи, на эту комнату, наполненную смехом, слезами и таким огромным, осязаемым счастьем. Она приложила свободную руку к животу, где под сердцем билась крошечная, ещё не родившаяся жизнь, и чувствовала, как это простое прикосновение наполняет её невероятной, доселе неведомой силой. — Я так счастлива, — прошептала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Просто невероятно, до умопомрачения счастлива. Драко притянул её ближе, поцеловал в висок, и его губы задержались там, согревая. — Это только начало, принцесса, — прошептал он ей на ухо, чтобы слышала только она. — Самое лучшее — впереди. У нас, у нашего малыша, у всей нашей семьи. Первая посылка пришла через три дня после того счастливого, шумного вечера. Утро выдалось пасмурным. Тяжёлые свинцовые тучи нависали над домом, и в гостиной было сумрачно, несмотря на поздний час. Гермиона, чувствуя лёгкую, привычную уже тошноту, спустилась на кухню, выпила мятного чаю, который заботливо оставила для неё Милли, и, услышав знакомый стук почтового ящика в прихожей, решила забрать корреспонденцию сама. Среди обычных конвертов — счетов, рекламных буклетов и пары писем от Пэнси, которые та, несмотря на ежедневные созвоны, упорно продолжала писать от руки, — лежала небольшая коробка, перевязанная чёрной атласной лентой. Ни обратного адреса, ни марки, ни каких-либо опознавательных знаков. Только её имя, выведенное корявым, печатным почерком, от которого у неё сразу, без всякой причины, похолодело внутри. — Милли, — позвала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это только что пришло? — Да, миссис, — появилась домовиха, вытирая руки о фартук. — Только что упало в ящик. А что? — Ничего, — Гермиона сжала коробку в руках. Дерево под пальцами было холодным, гладким, и от него почему-то веяло затхлостью. — Иди, Милли, спасибо. Она внесла коробку в гостиную, поставила на журнальный столик и долго смотрела на неё, не решаясь открыть. Сердце колотилось где-то в горле, сдавливая дыхание. Пальцы дрожали, когда она потянулась к чёрной ленте. Драко, спустившийся следом, застал её именно за этим занятием. Он увидел её бледное лицо, застывший взгляд, направленный на коробку, и коробку эту, перевязанную траурной лентой. В одно мгновение он оказался рядом. — Не трогай, — рявкнул он, вырывая коробку из её рук, и его голос, обычно такой спокойный, сейчас звенел от напряжения. — Гермиона, отойди. Он отошёл к окну, развязал ленту дрожащими от ярости пальцами, поднял крышку. И замер. Гермиона, не в силах удержаться, подошла ближе и заглянула через его плечо. И закричала. Крик был коротким, сдавленным, но таким пронзительным, что Драко вздрогнул всем телом. В следующую секунду он уже загораживал её собой, оттесняя от столика, и его руки сжали её плечи так, что стало больно. — Не смотри! — рявкнул он, но было поздно. В коробке, на подстилке из мятой, грязной газеты, лежала дохлая выдра. Маленькая, с неестественно вывернутой, сломанной шеей, с остекленевшими, мёртвыми глазками-бусинками, в которых навсегда застыл ужас. От неё пахло смертью, сыростью и чем-то сладковатым, тошнотворным. К её безжизненной лапке грубой бечёвкой была привязана грязная, мокрая записка. Драко выхватил записку, развернул дрожащими пальцами. Буквы, выведенные тем же корявым почерком, прыгали перед глазами. «Сдохни, грязнокровка, или следующей будет твой выродок. Мы всё видим. Скоро увидимся». Он прочитал это один раз. Потом ещё. Буквы расплывались, застилаемые красной, мутной пеленой ярости, которая поднималась откуда-то из самой глубины его существа, застилая глаза, сжимая горло стальным обручем. Он сжал бумажку в кулаке, чувствуя, как она превращается в труху, в пыль. — Милли! — рявкнул он так, что стёкла в тяжёлых оконных рамах жалобно задребезжали, а люстра над головой качнулась. Домовиха появилась мгновенно, испуганно хлопая своими огромными глазами, и вся съёжилась под его взглядом. — Убери это, — прошипел он, ткнув пальцем в коробку, стоящую на столике. Голос его был тихим, но от этого тихого голоса кровь стыла в жилах. — Сожги. Немедленно. В камине. Чтобы пепла не осталось. И проверь все защитные чары на участке! Все до единого! Найди прорехи! Немедленно! Милли исчезла вместе с коробкой. Драко повернулся к Гермионе. Она стояла, прислонившись спиной к стене, прижимая руки к груди, и была бледна как мел. Крупная, неконтролируемая дрожь сотрясала её тело. Губы посинели, в глазах застыл такой ужас, что у него самого сердце оборвалось и провалилось куда-то в ледяную пустоту. — Гермиона, — он рванул к ней, подхватил на руки, отнёс на диван, укутал пледом, который пах ими обоими. — Дыши. Просто дыши, принцесса. Смотри на меня. Я здесь. Я рядом. Она смотрела на него, но её расширенные зрачки, казалось, не фокусировались. Она была где-то далеко, в том ужасе, который только что увидела. — Кто... кто это? — прошептала она, и голос её был чужим, хриплым, неживым. — Зачем? — Не знаю, — процедил он сквозь зубы. В его серых глазах горела такая холодная, лютая, вымороженная ненависть, что любой, кто увидел бы её, побежал бы без оглядки, не разбирая дороги. — Но я узнаю. И когда узнаю — убью. Клянусь тебе, Гермиона. Я убью их собственными руками. Он держал её, прижимая к себе, гладя по спине, по волосам, пока крупная дрожь не утихла, пока она не перестала вздрагивать от каждого своего всхлипа. Внутри у него самого всё кипело, бурлило, рвалось наружу, но он не имел права показывать ей свой страх. Только силу. Только защиту. — Это Уизли, — тихо сказала она, когда смогла говорить, и голос её был полон ледяной, спокойной уверенности. — Кто же ещё? Молли или Джинни. Они же обещали... ты слышал, что они кричали в суде. Они ненавидят нас. Они хотят нашей смерти. — Я разберусь, — отрезал он, и в этом коротком слове была целая вселенная ярости и решимости. — А ты... ты не будешь подходить к почте. Вообще. Никогда. Милли будет всё проверять. И мы немедленно усиливаем охрану. Я вызову авроров, пусть проверят отпечатки, хоть что-то. И частных детективов. Это был только первый удар. Через три дня пришли засохшие, почерневшие розы. Двенадцать штук, перевязанных траурной чёрной лентой, от которых пахло гнилью и сыростью. Внутри коробки, на дне, лежала записка: «Цветы для твоей могилы, грязнокровка. Молись своему Мерлину, пока можешь». Гермиона не видела их — Драко перехватил посылку раньше, сжёг её в камине, даже не показывая жене. Но она видела его лицо, когда он вернулся в гостиную после этого. Мрачнее тучи, с побелевшими от бессильной злости скулами, с глазами, в которых полыхал такой пожар, что, казалось, до него можно было обжечься. Через неделю произошло самое страшное. Она стояла у окна в спальне, глядя, как Драко разговаривает с кем-то по камину в своём кабинете. Вдруг её взгляд упал на сад. Там, среди её любимых роз, которые она с такой любовью сажала весной, на зелёной траве белело что-то маленькое, неестественное. Она вгляделась. И почувствовала, как земля уходит из-под ног. Там, пришпиленная к земле длинной ржавой спицей, лежала детская распашонка. Белая, нежная, с вышитыми крошечными медвежатами, вся залитая чем-то красным — то ли яркой краской, то ли чем-то другим, более страшным, что буро-алыми пятнами расползалось по нежной ткани. Рядом, воткнутая в землю, торчала записка, придавленная камнем. — Драко! — закричала она не своим голосом. Он выбежал из кабинета через секунду, увидел её лицо, прижатое к стеклу, её побелевшие пальцы, вцепившиеся в подоконник, и рванул на улицу, даже не надевая обуви. Она видела из окна, как он подбежал к распашонке, как замер, разглядывая её, как его плечи напряглись, как он сжал кулаки так, что, казалось, хрустнули костяшки. Потом он рванул записку, прочитал, смял её, сжал в кулаке вместе с распашонкой, и из его груди вырвался такой рык, полный боли и ярости, что птицы с шумом взлетели с ближайших деревьев. Он вернулся в дом через минуту. Молча. Лицо его было пепельно-серым, в глазах плескалось безумие. Он подошёл к ней, обнял, прижал к себе так крепко, что она едва могла дышать. — Ничего не было, — прошептал он ей в волосы, и голос его дрожал. — Там ничего не было. Просто дурацкая выходка. Я всё сжёг. Ничего не было. Но она знала, что было. И чувствовала, как подкашиваются ноги, и в животе, там, где билась новая жизнь, что-то болезненно сжалось. В ту ночь она впервые за долгое время не могла уснуть. Лежала, вцепившись в руку Драко, вздрагивая от каждого шороха, от каждого порыва ветра за окном. Он не спал тоже. Просто лежал рядом, напряжённый, как сжатая пружина, готовый в любую секунду сорваться и защитить. Потом была фотография. Их дом, снятый издалека, с жирным, кроваво-красным крестом, перечёркивающим изображение, и надпись на обороте, выведенная тем же корявым почерком: «Мы рядом. Всегда. Жди». Драко сжёг её, даже не показав Гермионе. Каждое новое послание, каждая новая угроза выматывали их, высасывали силы. Гермиона старалась держаться, старалась улыбаться, когда он был рядом, но он видел, как она вздрагивает от неожиданного звонка в дверь, как подолгу, с застывшим лицом, смотрит в окна, как гладит свой ещё плоский живот, словно пытаясь защитить его одной лишь силой мысли, одним своим теплом. Сам Драко превратился в сгусток оголённых нервов. Он нанял лучших специалистов по защитной магии во всей Англии. Весь периметр их огромного участка был опутан мощнейшими, многослойными чарами. Любая попытка проникновения вызвала бы такой магический всплеск, что авроры из ближайшего отделения примчались бы через минуту. Но это не помогало. Угрозы продолжали просачиваться, словно их отправляли не извне, а из какого-то другого, недоступного для магии измерения. Они появлялись в саду, в почтовом ящике, однажды их нашли даже на пороге дома, под ковриком. Он срывался на прислугу, которая и так делала всё возможное. Молчал часами, глядя в одну точку на стене, и в его голове прокручивались сотни кровавых сценариев расправы. Только рядом с ней он позволял себе расслабляться, но она чувствовала, какое адское напряжение стоит за каждым его, казалось бы, спокойным жестом, за каждой фальшиво-беззаботной улыбкой. Однажды ночью, когда она снова не спала, ворочаясь в постели и вздрагивая от каждого звука, он сел рядом, включил ночник и заговорил. Голос его был тихим, но в нём звучала та стальная решимость, которую она так хорошо знала. — Принцесса, нам нужно поговорить. Серьёзно. Она сразу напряглась, почувствовав что-то важное, переломное в его тоне. — Помнишь, я говорил тебе про Париж? Про то, что мне предлагали перенести туда основной офис? Она кивнула, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Раньше я отказывался, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде была такая мольба, что у неё сжалось сердце. — Не хотел ничего менять. Не хотел увозить тебя от дома, от друзей, от всего, что ты так любишь. Но теперь... — он сжал её руку, его пальцы были горячими и влажными. — Я не могу больше так. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что тебе или нашему ребёнку может что-то угрожать. Каждое письмо, каждый звонок, каждый шорох за окном — это удар ножом в сердце. Я не выдержу, если с вами что-то случится. Я просто не выдержу, Гермиона. Я сойду с ума. — Драко... — начала она, но он перебил её, прижав палец к её губам, не давая возразить. — Послушай. Пожалуйста. В Париже у нас есть квартира. Там, в центре, высокий этаж, отличная охрана, свои люди. Там мы будем практически недосягаемы для этих тварей. Там мы сможем растить нашего ребёнка в безопасности, без этой постоянной оглядки на прошлое, без этого страха. Я не говорю, что мы бросим этот дом навсегда. Это наш дом, и мы будем в него возвращаться. Часто. На выходные, на праздники. Но жить... жить мы будем там. Пока всё не утихнет. Пока эти уроды не сдохнут или не сядут. Она молчала, переваривая его слова. Внутри всё сжималось от мысли бросить этот дом, где каждая комната, каждый уголок, каждая трещинка на потолке были пропитаны их любовью, их историей, их болью и их счастьем. Бросить друзей, Нарциссу, всё, что стало ей так дорого и родно за этот год. Но другая часть её, та, что отвечала за инстинкт самосохранения, за безопасность их будущего ребёнка, понимала, что он прав. — Я понимаю, — тихо сказала она, глядя на их переплетённые пальцы, лежащие поверх одеяла. — Понимаю твой страх, Драко. Я и сама... — она положила свободную руку на живот, всё ещё плоский, но уже такой значимый. — Я тоже боюсь. За него. За неё. Каждую секунду, каждую минуту. Этот страх разъедает меня изнутри. Он прижался губами к её виску, и она почувствовала, как дрожат его губы. — Тогда поедем, — прошептал он. — Пожалуйста, принцесса. Ради нас. Ради него. Она подняла на него глаза. В его серых глазах, обычно таких непроницаемых и холодных, сейчас была только отчаянная мольба и безграничная, всепоглощающая любовь. — Хорошо, — выдохнула она, принимая решение. — Мы поедем. Сборы были недолгими, но до боли трогательными. Гермиона ходила по дому, касаясь стен, вдыхая запах каждой комнаты, словно пытаясь запомнить его навсегда. В гостиной, где они столько вечеров просидели у камина, обнявшись под одним пледом. В кабинете Драко, где он работал, а она приносила ему кофе и отвлекала поцелуями. На кухне, с её огромной мраморной столешницей, где они готовили завтраки, а иногда и занимались любовью, забыв обо всём на свете. Самой тяжёлой была комната на третьем этаже. Детская. Пустая, светлая, с двумя большими окнами, выходящими в парк, и одинокой деревянной лошадкой-качалкой, стоящей на подоконнике. Она замерла на пороге, и слёзы, которые она так старательно сдерживала последние дни, хлынули по щекам. — Мы вернёмся, — прошептал Драко, обнимая её сзади, кладя подбородок ей на плечо. — Обязательно вернёмся. И когда вернёмся, мы обставим её вместе. Самой лучшей мебелью, самыми красивыми игрушками. Ты будешь выбирать, а я — оплачивать. Договорились? Она кивнула, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Она верила ему. Верила, как никому и никогда. В чемоданы легло только самое важное. Фотографии — все, до единой, их счастливые лица в Венеции, в Париже, на озере Комо, в день их свадьбы. Мамина кофта — та самая, бежевая, вязаная, которая когда-то пахла мамой, а теперь пахла только воспоминаниями и лавандой, которой она пересыпала вещи в шкафу. Все подарки Драко — кольца, серьги, кулоны, фамильная брошь Нарциссы. И несколько книг, которые они читали вместе, с закладками на тех местах, где остановились. Вечером перед отъездом к ним приехали все. Дом наполнился шумом, смехом, запахом духов Пэнси и дорогого виски, который привёз Блейз. Пэнси ворвалась в гостиную, как всегда, громко и стремительно, в своём любимом алом пальто. Увидев стоящие в прихожей чемоданы, она замерла на мгновение, а потом бросилась к Гермионе на шею. — Ты чего ревёшь? — спросила Гермиона, чувствуя, как плечи подруги сотрясаются от рыданий, чувствуя, как её слёзы капают ей на плечо. — Я не реву, — всхлипнула Пэнси, отстраняясь и вытирая слёзы, которые тут же наворачивались снова, размазывая идеальную подводку. — Я... я просто... это же не навсегда? Вы же будете приезжать? Обещай мне, Гермиона! Обещай! — Каждый месяц, — твёрдо пообещала Гермиона, глядя ей в глаза. — Клянусь. И будем созваниваться каждый день. По нескольку раз. — Каждый день, — эхом повторила Пэнси и снова прижалась к ней, ещё крепче. — Обещай. — Обещаю. Блейз, с трудом сдерживая эмоции, которые так несвойственно было видеть на его обычно расслабленном лице, подошёл к Драко и молча, с чувством, хлопнул его по плечу. — Ну что, Малфой, сбегаешь от нас? — Не сбегаю, — усмехнулся Драко, но в усмешке не было веселья. — Защищаю то, что дороже всего на свете. Ты бы сделал то же самое. Блейз понимающе кивнул. Он знал, о чём речь. Знал об угрозах, о том липком, всепроникающем страхе, который поселился в этом доме. — Мы будем приезжать, — пообещал он, хлопая друга по плечу ещё раз, уже легче. — Всей толпой. Так что готовьте гостевую комнату. И закупайте побольше выпивки. — Она всегда ваша, — ответил Драко, и в его голосе впервые за вечер появилась тёплая нотка. — И выпивка тоже. Тео, как всегда, молчал. Он просто подошёл к Гермионе, взял её руки в свои и долго, очень долго смотрел в глаза своими тёмными, глубокими глазами. Потом коротко, но выразительно кивнул. — Береги себя, — сказал он тихо, но так, что она услышала каждое слово. — И его, — он кивнул в сторону Драко, который разговаривал с Блейзом. — И малыша. Мы будем рядом. Всегда. Гермиона снова расплакалась, прижимаясь к его груди. Нарцисса приехала отдельно, когда друзья уже уехали, оставив после себя опустевшие бокалы и запах духов. Она вошла в дом элегантная, сдержанная, в идеально сидящем тёмно-синем костюме, но когда увидела Гермиону, стоящую посреди гостиной с красными глазами, в её глазах тоже блеснули слёзы. — Дочка, — прошептала она, обнимая её, и в этом объятии было столько материнского тепла, столько заботы, что Гермиона почувствовала, как напряжение последних недель понемногу отпускает. — Я так буду скучать. — Мама, — Гермиона прижалась к ней, чувствуя, как тепло и спокойствие разливаются по телу. — Мы будем приезжать. Часто. И вы приезжайте к нам. Пожалуйста. Я без вас не смогу. — Обязательно, — пообещала Нарцисса, гладя её по спине. — Я буду приезжать так часто, как только смогу. Хоть каждую неделю. У меня ведь теперь будет внук. Или внучка. Самая лучшая внучка на свете. Она отстранилась, достала из сумочки небольшую бархатную коробочку и протянула Гермионе. — Это тебе, дочка. От меня. На память. В коробочке, на тёмно-синем бархате, лежал старинный медальон на тонкой платиновой цепочке. С одной стороны был искусно выгравирован фамильный герб Малфоев — дракон, змея и девиз на латыни. С другой — инициалы Гермионы, выведенные затейливой вязью. — Его носила моя мать, — сказала Нарцисса, и голос её дрогнул. — Потом он был у меня. А теперь он твой. Носи его. А когда придёт время, передашь его своему ребёнку. Пусть эта традиция живёт. Гермиона смотрела на медальон, и слёзы снова застилали глаза. — Спасибо, мама. — Она обняла её снова, чувствуя, как бьётся её сердце. — Спасибо за всё. Они уезжали ранним осенним утром. Небо над Лондоном было серым, тяжёлым, моросил мелкий, противный, холодный дождь — точно такой же, как в день похорон её родителей, почти два года назад. Но сейчас этот дождь не казался ей мрачным предзнаменованием. Скорее, прощанием. Город оплакивал их отъезд. Они стояли на аппарационной точке за городом, в том самом месте, откуда когда-то аппарация впервые перенесла её в Нору. Драко держал два чемодана, в которые, казалось, уместилась вся их прошлая жизнь. Гермиона стояла рядом, в тёплом пальто, кутаясь в его шарф, который пах им. Одну руку она держала в кармане, сжимая медальон Нарциссы, другую — на животе, прикрывая, согревая ту, ещё не родившуюся жизнь. — Готова? — спросил он, глядя на неё. В его серых глазах, под стать небу, была тревога, но и надежда. Она посмотрела на серый, мокрый, такой родной и одновременно чужой Лондон. Город, который стал свидетелем её самого страшного падения и её самого удивительного возрождения. Город, где она потеряла родителей и нашла любовь. Город, который чуть не убил её и снова подарил жизнь. — Готова, — ответила она твёрдо. — Что бы ни случилось, — сказал он, прижимая её к себе, чувствуя, как она дрожит под его пальто, — мы справимся. Вместе. Всегда вместе. — Вместе, — эхом отозвалась она, глядя ему в глаза. Вокруг них закрутилась знакомая, тугая воронка аппарации, сдавило со всех сторон, на мгновение потемнело в глазах, а через секунду они уже стояли на мостовой, залитой солнцем. Париж встретил их золотом. Осеннее, но всё ещё тёплое солнце заливало узкие, мощёные булыжником улочки, играло яркими бликами на окнах старых домов с коваными балкончиками, отражалось тысячами искр в водах величественной Сены. Воздух был чистым, прозрачным, хрустальным, пах кофе, свежими круассанами, жареными каштанами и... свободой. Абсолютной, пьянящей свободой. Их квартира на последнем этаже старинного особняка с видом на Эйфелеву башню была точно такой, какой они её оставили в прошлый приезд. Светлой, просторной, наполненной воздухом и солнцем. Гермиона, не снимая пальто, подошла к огромному панорамному окну и замерла, глядя на город любви, раскинувшийся у её ног. Драко подошёл сзади, бесшумно, по-кошачьи. Обнял её, положив руки поверх её рук на животе, прижался подбородком к её плечу. В стекле отражалась идеальная картина: он, высокий, сильный, надёжный, и она, маленькая, хрупкая, но такая счастливая в его объятиях. — Ну как, принцесса? — прошептал он, касаясь губами её виска, вдыхая запах её волос, смешанный с парижским ветром. — Здесь мы будем счастливы? Она повернулась к нему лицом. Посмотрела в его любимые серые глаза, в которых сейчас, отражаясь, сиял Париж. Улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него всегда замирало сердце. — Мы уже счастливы, — ответила она тихо, но так, что он услышал каждое слово. — Мы всегда будем счастливы. Потому что мы вместе. Он улыбнулся в ответ и поцеловал её. Долго, нежно, смакуя этот момент, этот город, эту новую жизнь, которая только начиналась. Солнце заливало комнату. Эйфелева башня, символ вечной любви, сверкала вдали, переливаясь в его лучах. А они стояли у окна, обнявшись, и впереди у них была целая жизнь. Новая. Свободная. Их. И это было только начало.