ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Парижское утро ворвалось в спальню не резко, а мягко, как опытный любовник, который знает, когда нужно разбудить, а когда — дать ещё немного понежиться в объятиях сна. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы его золотистые лучи, пробиваясь сквозь лёгкий тюль, рисовали на полу длинные тёплые полосы и заставляли пылинки медленно танцевать в воздухе. За окном, где-то далеко внизу, уже вовсю шумел просыпающийся Париж — приглушённый гул редких машин, звон велосипедных звонков, перекличка первых туристов, спешащих к Эйфелевой башне. Но здесь, на последнем этаже старинного особняка с видом на Сену, время текло иначе — тягуче, лениво, наполнено той особенной утренней негой, когда не хочется открывать глаза, а хочется просто лежать, чувствуя тепло любимого тела рядом и ни о чём не думать. Гермиона не спала уже около получаса. Она лежала на спине, глядя в высокий лепной потолок, и позволяла себе эту редкую роскошь — никуда не спешить, ничего не планировать, просто быть. Сегодня у Драко выходной. Настоящий, полноценный выходной, когда он не умчится в офис спозаранку, не будет торчать до ночи на видеоконференциях с Нью-Йорком и Токио. Сегодня он полностью принадлежит им. Ей и их маленькому урагану по имени Себастьян. Она чуть повела плечом, ощущая спиной тепло его тела. Драко спал, прижавшись к ней, уткнувшись носом в её волосы, и его дыхание — ровное, глубокое, чуть заметно щекочущее затылок — было самой лучшей колыбельной, какую только можно придумать. Его рука, как всегда, собственнически обвивала её талию, пальцы расслабленно сжимали край её шёлковой пижамы. Даже во сне он не отпускал её. Четыре с половиной года. Почти пять лет прошло с тех пор, как они переступили порог этой квартиры, спасаясь от лондонских кошмаров, от липкой, всепроникающей ненависти, которая преследовала их по пятам. И за эти годы их жизнь превратилась в ту самую сказку, о которой она когда-то мечтала маленькой девочкой, рисуя в тетрадках идеальную семью. Тогда, в той прошлой жизни, она и представить не могла, что такое счастье возможно. А теперь оно было здесь, в каждой мелочи, в каждом вздохе, в этом утреннем свете, заливающем комнату. Она осторожно, стараясь не разбудить его, повернулась, чтобы видеть его лицо. Драко изменился за эти годы. Возмужал, стал ещё крепче, ещё мощнее. Постоянные тренировки в личном спортзале, которые он находил время посещать даже в самые загруженные недели, сделали своё дело — широкие плечи, рельефные мышцы рук и груди, которые она так любила гладить по ночам, чувствуя под пальцами твёрдость стали. В светлых волосах на висках появилась благородная седина — тонкие серебристые нити, которые не старили его, а наоборот, придавали ему ту особенную, породистую элегантность, от которой у неё до сих пор перехватывало дыхание. Он был настоящим боссом — уверенным, властным, успешным. Журналы называли его гением магического бизнеса, самым молодым миллиардером Европы, его фото украшало обложки деловых изданий не реже, чем светских хроник. Но для неё он оставался всё тем же Драко, который когда-то кормил её бульоном с ложки и заставлял жить дальше. Тем, кто смотрел на неё так, будто она была центром вселенной. Она улыбнулась своим мыслям и осторожно, едва касаясь, провела пальцем по его щеке, по линии челюсти, по скуле. Кожа была тёплой, чуть шершавой после ночи. Он даже во сне реагировал на её прикосновения — чуть нахмурился, потом расслабился, прижимаясь к её руке, как большой довольный кот, и что-то довольно пробормотал. — Ты даже не представляешь, как я тебя люблю, — прошептала она одними губами, чувствуя, как от этих простых слов сердце наполняется теплом. И в этот момент его рука на её талии чуть сжалась, притягивая ближе. Она подняла глаза — он смотрел на неё. Серые глаза, ещё сонные, но уже тёплые, с той особенной искоркой, которая появлялась в них только для неё. — Подглядываешь? — прошептал он хрипло со сна, и его голос, низкий и чуть с хрипотцой, пробежал по её коже мурашками. — Любуюсь, — поправила она, улыбаясь. — Это разные вещи. — Для меня — одно и то же, — он притянул её к себе и поцеловал. Медленно, глубоко, смакуя, как дегустируют дорогое вино. Его рука скользнула по её спине, прижимая ещё ближе, и она чувствовала, как сильно и ровно бьётся его сердце под её ладонью. Это был не жадный, торопливый поцелуй, а скорее ритуал, подтверждение того, что они есть друг у друга, что новое утро начинается правильно. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, она тяжело дышала, а в его глазах горело то самое знакомое пламя, от которого у неё всегда подкашивались колени. — Доброе утро, миссис Малфой, — прошептал он, касаясь губами её виска. — Доброе утро, мистер Малфой, — ответила она, чувствуя, как по телу разливается приятная истома. — Сколько времени? — спросил он, лениво потягиваясь, отчего одеяло сползло, открывая его широкую грудь. — Около девяти, — она бросила взгляд на часы на тумбочке. — Сэбби ещё спит. Вчера набегался с Блейзом, видимо, устал. — Значит, у нас есть время, — его глаза блеснули, и она сразу поняла, что он имеет в виду. — Драко... — начала она с притворной строгостью, но её губы уже растягивались в улыбку. — Что? Я просто хочу провести время с женой, — он притворно надул губы, и этот жест на его обычно серьёзном, аристократичном лице выглядел так комично, что она рассмеялась. — Ты невыносим, — выдохнула она, но уже сама тянулась к нему для поцелуя. Он ловко перевернулся, оказавшись сверху, нависая над ней, но не всем весом, а опираясь на локти, чтобы не передавить. В его глазах плясали чертики. — Тише, — прошептал он ей в губы. — Разбудишь маленького вандала. — Это ты меня разбудишь, — ответила она шёпотом, но в её голосе звучал вызов. — Тогда придётся быть очень тихими, — усмехнулся он и снова поцеловал её, на этот раз более настойчиво, более требовательно. Она отвечала с той же страстью, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе. Его руки уже скользнули под её шёлковую пижаму, гладя тёплую кожу живота, поднимаясь выше, к груди. Она выгнулась навстречу его ладони, тихо застонав, и тут же прикусила губу, вспомнив, что нужно быть тихой. — Тш-ш-ш, — прошептал он, но в его глазах светилось торжество. — Ты обещала. — Ты меня заводишь, — выдохнула она, чувствуя, как каждая клеточка тела откликается на его прикосновения. — Я стараюсь, — ответил он, покрывая поцелуями её шею, спускаясь к ключицам. Она не стала ждать, пока он разденет её. Ловким движением она скинула пижаму, оставшись полностью обнажённой под ним. Его взгляд потемнел, стал почти чёрным от желания. — Ты прекрасна, — выдохнул он, и это не было комплиментом — это была констатация факта, истина, в которой он не сомневался ни секунды. — Тогда докажи, — прошептала она, обвивая его ногами и притягивая к себе. Он вошёл в неё медленно, глубоко, и она закусила губу, чтобы не закричать. Этот секс был особенным — не диким, не торопливым, а тягучим, как утренний мёд. Он двигался в ней плавно, ритмично, глядя в глаза, и она видела в них всю свою жизнь, всю свою любовь. Она отвечала каждым движением, каждой вибрацией тела, и когда волна оргазма накрыла её — долгая, тягучая, бесконечная, — она уткнулась лицом в его плечо, заглушая стон, а он, почувствовав её содрогания, кончил следом, с глухим рычанием прижимаясь к ней. Несколько минут они лежали неподвижно, переплетённые, мокрые от пота, не в силах пошевелиться. Он целовал её в висок, в закрытые глаза, в кончик носа, и эти лёгкие, невесомые поцелуи были продолжением их близости. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю, — ответила она, улыбаясь. — Я тоже. За годы брака она научилась чувствовать его каждую клеточку. Знала, от каких прикосновений он задерживает дыхание, от каких — рычит, прикусывая её плечо. Знала, как довести его до исступления одним движением бровей, одной фразой, сказанной шёпотом. И это знание, эта близость становились только глубже с каждым годом. Они ещё несколько минут лежали в обнимку, наслаждаясь тишиной и друг другом, когда за дверью раздался знакомый топот. Маленькие ножки шлёпали по паркету, приближаясь к спальне с неумолимостью надвигающегося урагана. Гермиона улыбнулась, заранее зная, что сейчас произойдёт. — Ма-а-ама! Па-а-апа! — донёсся тоненький голосок из коридора. — Вы где? Я пгоснулся! Я пегвый! Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял Себастьян Гиперион Малфой — три года и восемь месяцев от роду — в пижаме с дракончиками, со светлыми кудряшками, торчащими во все стороны после сна, и с огромными карими глазами, в которых горело утреннее озорство. Он был копией отца — те же точеные черты лица, тот же упрямый подбородок, та же стать, которая чувствовалась даже в этом маленьком, ещё неуклюжем тельце. Но глаза... глаза выдавали в нём мать — живые, умные, с искоркой, которая обещала, что этот ребёнок вырастет ещё тем гением. И эта искорка сейчас была направлена на родителей, которые всё ещё лежали в обнимку под одеялом. — Ой! — выдохнул Сэбби, увидев их. — Папа опять маму кусает?! Фу, папа, так нельзя! Мама моя! Я пелвый плоснулся! Я пелвый целоваться дол-жен! Он смешно коверкал слова — букву "р" упорно заменял на "л", а иногда просто пропускал, отчего его речь звучала невероятно мило. "Первый" превращалось в "пелвый", "дракон" — в "дакон", а "братик" — в "блатик". Гермиона каждый раз умилялась до слёз, слушая его щебетание. Драко, услышав это заявление, приподнялся на локте и посмотрел на сына с притворной строгостью, которая, впрочем, никак не могла скрыть сияющих от любви глаз. — А ну иди сюда, маленький собственник! — рявкнул он, но в голосе слышались смешинки. — Я тебе покажу, чья мама! Сэбби взвизгнул и бросился наутёк, но Драко, несмотря на то, что только что занимался любовью, оказался быстрее. В одно мгновение он выскочил из кровати (благо, был в одних боксерах), в пару шагов догнал сына в коридоре, подхватил его на руки и, хохоча, затащил обратно в спальню. — Пусти! — визжал Сэбби, барахтаясь в отцовских руках, но было видно, что он счастлив. — Я больсе не буду! Честно-плечестно! Мама, спаси! — Не буду что? — Драко плюхнулся на кровать, укладывая сына рядом с собой, и принялся щекотать его. — Говорить, что мама твоя? — Она и так моя! — выкрикнул Сэбби, изворачиваясь и пытаясь поймать отцовские руки, но тщетно. — И твоя тоже! Она наша! Общая! — Ах, общая? — Драко щекотал его уже не так интенсивно, больше для виду. — Тогда и целовать её можно нам обоим? — Можно! — выдохнул Сэбби, задыхаясь от смеха. — Только по очеледи! И сначала я! Он тут же переполз к маме, обхватил её лицо маленькими ладошками и чмокнул в губы, старательно, как учил папа. — С доблым утлом, мамочка, — сказал он, глядя на неё сияющими глазами. — Ты самая класивая. — С добрым утром, мой маленький, — Гермиона прижала его к себе, чувствуя, как сердце переполняется любовью. Крошечное тельце, пахнущее детским кремом, сном и сладкой слюнявкой, было самым дорогим, что у неё было. Она зарылась носом в его кудряшки, вдыхая этот неповторимый детский аромат, и поцеловала его в макушку. — И я тебя очень люблю. — А папу я тоже любю, — добавил он, выглядывая из-за её плеча и стреляя глазами в отца. — Даже когда он щекочется. — Спасибо, чемпион, — усмехнулся Драко, протягивая руку и взъерошивая его и без того лохматые волосы. — А теперь оба ко мне. Он притянул их к себе, и они лежали втроём, переплетённые, счастливые, чувствуя, как утро вползает в комнату вместе с солнечным светом и шумом просыпающегося Парижа за окном. Сэбби устроился между ними, положив голову маме на плечо, а ноги — папе на живот. Идеальное равновесие. — Папа, — вдруг сказал Сэбби, глядя в потолок. — А ты сегодня лаботаешь? — Нет, чемпион, — ответил Драко, поглаживая его по ноге. — У меня сегодня выходной. Весь день ваш. — Ула! — Сэбби подпрыгнул, едва не свалившись с кровати, но Драко ловко подхватил его. — А мы пойдём гулять? В палк? На калюсели? — Пойдём, — кивнул Драко. — И в парк, и на карусели. И ещё кое-куда. — Куда? — глаза Сэбби загорелись любопытством. — Сюрприз, — загадочно улыбнулся Драко. — У-у-у, — протянул Сэбби, и его личико стало серьёзным, как у заправского мыслителя. — А это хологший сюлпиз? Как тот, когда ты маме кольцо подалил? Гермиона улыбнулась. Сэбби обожал эту историю — как папа встал на одно колено на Эйфелевой башне и подарил маме "самое класивое кольцо в миле". Он мог слушать её бесконечно, задавая одни и те же вопросы. — Даже лучше, — пообещал Драко. — Но сначала нужно позавтракать и умыться. — А помыться? — тут же переключился Сэбби. — Я хочу с тобой в ванную! Ты будешь блитьзя, а я смотлеть! — Бриться, — поправил Драко. — Хорошо, пошли. Мама пока отдохнёт. — Ага! — Сэбби спрыгнул с кровати и, схватив отца за руку, потащил его в ванную. — Папа, а когда у меня будет своя блитва? Как у тебя? — Когда вырастешь, чемпион, — Драко подмигнул Гермионе и позволил увести себя. Она осталась одна, слушая удаляющиеся голоса и смех сына. За окном светило солнце, в доме пахло счастьем, и она чувствовала себя самой любимой женщиной на свете. Ванная комната в их парижской квартире была произведением искусства — чёрный мрамор стен и пола, огромная душевая кабина с тропическим душем, тяжёлые полотенца на подогреваемых сушилках, пахнущие лавандой. Но сейчас главным украшением этого роскошного помещения были двое — высокий, мощный мужчина в одних домашних брюках и маленький мальчик в пижаме с дракончиками, стоящий на специальной подставке, которую Драко заказал специально для него, чтобы сын мог дотягиваться до раковины. Драко стоял перед огромным зеркалом, намыливая лицо пеной для бритья. Сэбби, затаив дыхание, наблюдал за каждым его движением, держа в руке игрушечную палочку, которой он водил по своим щекам, старательно копируя отца. — Папа, — спросил он, когда Драко взял в руки бритву, — а это не больно? — Если делать правильно — нет, — ответил Драко, проводя бритвой по щеке. — Главное — не торопиться и быть аккуратным. — А когда я выласту, ты меня научишь? — Сэбби смотрел на него с таким обожанием, что у любого, кто увидел бы эту сцену, сердце растаяло бы. — Научу, чемпион. Обязательно научу. — Драко взглянул на сына в зеркале и улыбнулся. — А пока тренируйся на игрушечной. Главное в этом деле — терпение. Как в магии. Помнишь, мы учили заклинание для левитации? — Помню! — оживился Сэбби. — "Вингагдиум левиоса"! У меня пока не пол-чается, но я тле-ни-лу-юсь, — старательно выговорил он сложное слово. — Молодец. Потому что без тренировок ничего не получится. Ни в магии, ни в спорте, ни в жизни. Сэбби задумался, переваривая информацию. Потом вдруг спросил: — Папа, а зачем ты каждый день далишь маме цветы? Или говолишь, что она кгасивая? Она же и так знает. Драко замер на мгновение, потом аккуратно смыл пену с лица, повернулся к сыну и присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Понимаешь, чемпион, — сказал он серьёзно, глядя в его карие глаза, — мама — самое дорогое, что у нас есть. Самое важное в нашей жизни. И я хочу, чтобы она знала это каждый день. Каждую минуту. Не потому что она забывает, а потому что я хочу, чтобы она чувствовала себя любимой. Всегда. — А-а, — протянул Сэбби, и его личико просветлело. — Значит, когда я говолю маме, что она кгасивая, она тоже чувствует себя любимой? — Конечно, — кивнул Драко. — Ты делаешь её счастливой. — Тогда я буду говолить ей это каждый день! — твёрдо заявил Сэбби. — И цветы далить! Как ты! — Договорились, — улыбнулся Драко, взъерошивая его волосы. — А можно я сегодня сам подалю ей цветы? — глаза Сэбби горели энтузиазмом. — Сам-сам? Чтобы она удивилась? — Можно, — Драко подмигнул. — Я помогу тебе выбрать. — Уга! — Сэбби захлопал в ладоши и тут же заёрзал на подставке. — Папа, а давай быстлее! А то мама заскучает! — Хорошо, чемпион. Только сначала почистим зубы. Процесс чистки зубов был отдельным ритуалом. Сэбби старательно водил щёткой по зубам, то и дело поглядывая в зеркало и корча самому себе рожицы. Драко, закончив с бритьём, стоял рядом и следил, чтобы сын не наглотался пасты. — Папа, а у меня зубы такие же белые, как у тебя? — спросил Сэбби, демонстрируя щербатую улыбку (два молочных зуба уже выпали, и на их месте красовались забавные дырочки). — Даже белее, — серьёзно ответил Драко. — Ты же мой чемпион. Сэбби довольно заулыбался и продолжил чистить. Пока мужчины были заняты в ванной, Гермиона накинула шёлковый халат цвета слоновой кости, который так любил Драко, и вышла на террасу. Париж встретил её лёгким утренним ветерком и ароматами свежесваренного кофе из соседней кондитерской. Она села в плетёное кресло, поджав под себя ноги, и достала магическое зеркальце — подарок Пэнси на прошлое Рождество. — Пэнси, — позвала она, и через секунду в зеркале появилось лицо подруги. Пэнси, судя по всему, только что проснулась — её идеально уложенные обычно волосы были слегка растрёпаны, а на лице не было макияжа, что случалось крайне редко. Но даже такая, без косметики, она была прекрасна. — Гермиона! — воскликнула она, увидев подругу. — Ты чего так рано? Хотя, судя по твоему сияющему виду, у вас там ночка была... — она многозначительно подняла бровь. — Пэнси! — притворно возмутилась Гермиона, но щёки её предательски покраснели. — Просто у Драко выходной, и мы... — Ой, да ладно, — отмахнулась Пэнси. — Я за вас только рада. У тебя вид счастливой и удовлетворённой женщины. Это прекрасно. А где мой крестник? — С папой в ванной. Осваивает искусство бритья, — улыбнулась Гермиона. — Боже, какой же он у вас лапочка, — Пэнси мечтательно закатила глаза. — Весь в отца, такой же серьёзный маленький мужчина. А как он слова коверкает — я каждый раз таю. Вчера по видео говорит: "Тётя Пэнси, я тебя лю-плю", а вместо "р" — "л". Умереть не встать. — Он опять просит братика, — поделилась Гермиона. — Сегодня с утра заявил, что хочет, чтобы мы ему "блатика" сделали, и он будет его учить летать на метле. Пэнси расхохоталась. — Ну, мальчик знает, чего хочет. А вы с Драко? Работаете над этим? — она снова стрельнула глазами. — Пэнси! — Что? Я серьёзно. Вам нужно торопиться, пока Сэбби не передумал. — Пэнси вдруг стала серьёзной. — Слушай, я, наверное, глупость скажу, но... я тут вчера "Пророк" листала. Там Поттера показывали. Гермиона замерла. Имя Гарри всегда отзывалось в ней сложной гаммой чувств — боль, сожаление, грусть. Но за эти годы она научилась не думать о нём. — И что? — спросила она осторожно. — Да ничего особенного, — Пэнси пожала плечами, но в её глазах мелькнуло что-то странное. — Интервью давал. Говорит, что живёт работой, что ему так проще. Скучный, одинокий, весь в чёрном. Смотреть жалко. На фоне вашего счастья — просто трагедия какая-то. Интересно, он вообще когда-нибудь улыбается? Гермиона промолчала, глядя куда-то вдаль, на Эйфелеву башню. Воспоминания о Гарри, о суде, о его словах под дождём нахлынули на мгновение, но она тряхнула головой, отгоняя их. — Это его выбор, — тихо сказала она. — Я не держу на него зла. Но и возвращать его в свою жизнь не хочу. — Понимаю, — кивнула Пэнси, и в её голосе послышались нотки, которых Гермиона раньше не замечала. — Просто... знаешь, иногда кажется, что он заслуживает второго шанса. Но не от нас. От судьбы. — С каких это пор ты стала такой философичной? — улыбнулась Гермиона, пытаясь разрядить обстановку. — С тех пор как Блейз начал встречаться с этой своей мадам Живанши, — фыркнула Пэнси. — Сидит теперь, воркует, как голубок, а мне даже поговорить не с кем. Тео, как всегда, молчит. Вот и приходится философствовать. — А ты? — осторожно спросила Гермиона. — Ты ни с кем не встречаешься? — Да ну, — отмахнулась Пэнси. — Все мужики либо идиоты, либо женаты, либо боятся меня. Я слишком яркая для них. — Она усмехнулась, но в этой усмешке не было горечи, скорее, самоирония. — Ладно, не будем о грустном. Вы сегодня гулять идёте? — Да, Драко обещал сюрприз. — О, обожаю его сюрпризы, — оживилась Пэнси. — Помнишь, как он вам дом в Лондоне купил? Я тогда чуть не лопнула от зависти. Ладно, целую, моя хорошая. Передавай Драко и мелкому, что тётя Пэнси их любит. И работайте над братиком! — Пэнси! — засмеялась Гермиона, но подруга уже отключилась. Она убрала зеркальце и задумчиво посмотрела на город. Гарри... Интересно, как у него сложилась жизнь после развода с Джинни? Она знала, что он ушёл из Аврората, занялся какими-то расследованиями, но подробностей не ведала. Да и не хотела ведать. Та глава была закрыта навсегда. Из ванной донеслись радостные крики — видимо, ритуал был завершён. Через минуту в комнату влетел Сэбби, сияющий и мокрый (пижаму он, видимо, умудрился намочить), а за ним вышел Драко, уже одетый в лёгкие домашние брюки и белую рубашку, небрежно расстёгнутую на груди. — Мама, мама! — завопил Сэбби, бросаясь к ней. — Я видел, как папа блился! И я тоже блиться буду! Когда выласту! И я тебе сегодня... — он вдруг замолчал, прикусив губу. — Ой, это секлет! Не скажу! — Секрет? — Гермиона подхватила его на руки и чмокнула в мокрую щёку. — От меня? — От тебя тоже, — важно заявил Сэбби. — Потом узнаешь. Это сюлпиз! — Ну, раз сюрприз, тогда ладно, — улыбнулась она, глядя на Драко, который подошёл и обнял их обоих. — Завтракать? — спросил он, целуя её в висок. — Завтракать! — подтвердил Сэбби, спрыгивая с маминых рук. — Я голодный, как дакон! Завтрак на террасе был их любимым ритуалом. Милли, их домовик, уже накрыла стол: белоснежная скатерть, хрустальные бокалы с соком, корзина с круассанами, тарелка с фруктами, джемы, масло, и, конечно, огромный кофейник для родителей и маленькая чашка тёплого молока для Сэбби. Всё это великолепие располагалось под большим полосатым зонтом, отбрасывающим тень на стулья. Они сидели втроём, наслаждаясь утром. Эйфелева башня вдали переливалась в лучах солнца, и этот вид никогда не надоедал. Сэбби, как обычно, измазался шоколадом от ушей до кончика носа — круассан с шоколадной начинкой был его слабостью. Он болтал ногами под стулом и рассказывал свои бесконечные истории, перескакивая с темы на тему. — ...а потом я видел в палке маленькую собачку, она была такая пушистая! А хозяин блогал ей мячик, а она не ловила! А папа сказал, что собачек надо длеглировать... — Дрессировать, — поправил Драко, отпивая кофе. — Да, длесси-ли-ловать, — старательно выговорил Сэбби. — А у нас будет собачка? Мама, а можно? — Посмотрим, малыш, — улыбнулась Гермиона, промокая салфеткой его перепачканные щёки. — Собачка — это большая ответственность. — Я отве-чаю! — важно заявил Сэбби. — Я буду её колмить и гулять! — Мы подумаем, — пообещал Драко. — А сейчас доедай, а то на сюрприз не успеем. Сэбби тут же засуетился, запихивая в рот остатки круассана. Когда завтрак был закончен, Драко поднялся из-за стола и подал знак сыну. Сэбби спрыгнул со стула и убежал в комнату, а через минуту вернулся, торжественно неся за спиной что-то, чего Гермиона не видела. — Мама, — сказал Драко, и в его глазах плясали смешинки. — У нас для тебя кое-что есть. Он протянул ей огромный букет белых роз — её любимых, ставших их семейной традицией. Розы были роскошные, крупные, с тяжелыми бархатистыми лепестками, и от них исходил тонкий, пьянящий аромат. — Спасибо, любимый, — она приняла букет, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Ты каждый раз меня удивляешь. — Это ещё не всё, — усмехнулся Драко и кивнул сыну. Сэбби вышел вперёд, сияя от гордости. В его маленьких ручках был зажат крошечный букетик — нежные кремовые розочки, перевязанные атласной ленточкой. Он подошёл к маме, встал на цыпочки и протянул ей цветы. — Мамочка, — сказал он, старательно выговаривая слова, — ты самая кгасивая на свете. Я тебя очень лю-блю. Это тебе. Гермиона ахнула. Слёзы хлынули из глаз — счастливые, благодарные, тёплые. Она опустилась на колени, чтобы быть на одном уровне с сыном, обняла его вместе с букетом и расцеловала его перепачканные шоколадом щёки. — Спасибо, мой маленький, — шептала она сквозь слёзы. — Спасибо. Это самый лучший подарок. — И от меня тоже, — добавил Драко, присаживаясь рядом и обнимая их обоих. — Ты у нас одна такая. Самая любимая. Она смотрела на своих мужчин, на их сияющие лица, на цветы в руках, и чувствовала, как сердце переполняется таким огромным счастьем, что, казалось, оно вот-вот лопнет. — Я вас так люблю, — прошептала она. — Просто слов нет. — А слов и не надо, — ответил Драко, целуя её в губы. — Мы и так знаем. Сэбби, глядя на них, захлопал в ладоши. — Уга! Папа маму целует! Я тоже так хочу! — и он чмокнул маму в другую щёку. Так они и стояли втроём, обнявшись, посреди террасы, под парижским солнцем, и это было самое прекрасное, что только могло быть. Париж встретил их теплом и суетой. Узкие мощёные улочки, по которым они шли, были заполнены туристами и местными жителями, спешащими по своим делам. Драко, как всегда, вёл себя уверенно и властно, прокладывая дорогу для жены и сына. Сэбби шёл между ними, держась за руки обоих родителей, и то и дело подпрыгивал, стараясь рассмотреть витрины магазинов. — Папа, смотли! — кричал он, указывая на очередную витрину с игрушками. — Там дакон! Большой! Как ты! — Я не дракон, чемпион, — усмехался Драко. — Ты мой дакон, — серьёзно отвечал Сэбби. — Самый лучший. Они зашли в цветочный магазин, где Драко выбрал тот самый огромный букет, а Сэбби — свой маленький. Продавщица, пожилая француженка с добрыми глазами, умилилась до глубины души, глядя на серьёзного малыша, выбирающего цветы для мамы. — Quel amour! — воскликнула она. — Какой прекрасный маленький мужчина! Вырастет — разобьёт не одно сердце. — Он уже разбил моё, — улыбнулась Гермиона. Потом они отправились в парк. Драко, как оказалось, запланировал активный день. Он привёл их на специальную спортивную площадку, где были турники, брусья и прочее оборудование. Сам он, недолго думая, скинул лёгкую куртку, оставшись в одной футболке, обтягивающей его мощный торс, и принялся за упражнения. Подтягивания, отжимания на брусьях — каждое движение было чётким, отточенным, демонстрирующим силу и выносливость. Гермиона сидела на скамейке, наблюдая за ним, и не могла отвести взгляд. Даже после четырёх лет брака, после рождения сына, он продолжал вызывать в ней трепет и желание. Каждый мускул на его спине перекатывался под кожей, бицепсы напрягались, и она ловила себя на мысли, что хочет прикоснуться к нему, провести языком по татуировкам, покрывающим его плечи. Сэбби, конечно, не мог остаться в стороне. Он тут же подбежал к маленькой перекладине, специально предназначенной для детей, и попытался подтянуться. У него, конечно, ничего не вышло — ручонки были ещё слабы, но он не сдавался, пыхтел и кряхтел, стараясь повторить движения отца. — Папа, смотли! — кричал он. — Я тоже так хочу! Научи! Драко закончил подход, подошёл к сыну, присел на корточки. — Хочешь быть сильным, как папа? — Да! — глаза Сэбби горели энтузиазмом. — Чтобы маму защищать! — Молодец, чемпион, — Драко положил руки ему на плечи. — Тогда нужно тренироваться каждый день. Не лениться. Справишься? — Спла-влюсь! — твёрдо заявил Сэбби. — Тогда начнём с малого. — Драко показал ему несколько простых упражнений — приседания, наклоны, махи руками. Сэбби старательно повторял, то и дело сбиваясь и смеясь над своей неуклюжестью. Гермиона смотрела на них, и сердце её пело. Её мужчина и её сын — два самых дорогих существа на свете. И они были здесь, с ней, в этом солнечном парке, посреди прекрасного города. После спорта они отправились на карусели. Сэбби выбрал лошадку и, сидя на ней, размахивал руками, изображая, что скачет на драконе. Драко стоял рядом, подстраховывая, и улыбался той самой редкой, тёплой улыбкой, которая была только для своих. Потом было кафе с мороженым. Сэбби выбрал шоколадное и, конечно, измазался с ног до головы. Гермиона смеялась и вытирала его салфетками, а Драко смотрел на них с таким обожанием, что прохожие оборачивались. — Смотри, папа, — вдруг сказал Сэбби, указывая на молодую пару с коляской, которая сидела за соседним столиком. — Там маленький! Он такой смешной! Он спит и пускает пузыли! — Пузыри, — поправила Гермиона. — Пузыли, — повторил Сэбби, не обращая внимания на поправку. — Мама, а когда у меня будет такой? Я хочу блатика! Чтобы мы вместе иглали, вместе на калюселях катались, и я бы его учил всему, чему папа меня учит! Гермиона и Драко переглянулись. — Мы работаем над этим, чемпион, — усмехнулся Драко, и его рука под столом легла на колено жены, чуть сжав его. Сэбби, конечно, не понял намёка, но довольно закивал. — Лаботайте, лаботайте! Я буду ждать! Гермиона покраснела и ткнула Драко локтем, но в глазах её плясали смешинки. Они вернулись домой ближе к вечеру, уставшие, но бесконечно счастливые. Сэбби едва держался на ногах — день был слишком насыщенным. Он то и дело зевал, но упорно боролся со сном, боясь пропустить что-то важное. — Папа, — спросил он, когда они вошли в квартиру, — а почему небо голубое? Драко, который как раз разувался, замер на мгновение. Вопрос был не из простых для трёхлетнего ребёнка. — Потому что солнечный свет, проходя через атмосферу, рассеивается, — начал он, но, увидев недоумение на лице сына, упростил: — Это воздух так работает. Он пропускает голубой цвет лучше других. — А почему? — не унимался Сэбби. — Потому что у голубого света самая короткая длина волны, — вмешалась Гермиона, подходя к ним. — Представь, что лучики солнца — это маленькие шарики. Голубые шарики самые маленькие, и они легче всего проходят через воздух. Поэтому мы и видим небо голубым. Сэбби задумался, наморщив лобик. Потом спросил: — А если бы солнечные лучики были длугих цветов, то и небо было бы длугим? — Именно! — улыбнулась Гермиона, гордясь сообразительностью сына. — Ты у нас настоящий гений. — Как мама, — добавил Драко, подхватывая сына на руки. — А теперь — мыться и спать. Ты еле на ногах стоишь. — Не стою, — возразил Сэбби, но тут же зевнул, подтверждая слова отца. В ванной, пока Драко купал его, Сэбби задал ещё с десяток вопросов — о рыбах, о том, почему вода мокрая, о том, как летают птицы. Драко терпеливо отвечал, насколько мог, а когда не знал ответа, честно признавался: — Не знаю, чемпион. Надо спросить у мамы, она у нас умная. — Мама всё знает, — сонно кивал Сэбби. После купания, в пижаме, пахнущей свежестью и детским кремом, Сэбби потребовал, чтобы папа почитал сказку. Драко уложил его в кровать, взял книгу и начал читать про храброго рыцаря и дракона, который на самом деле оказался добрым. Сэбби слушал, затаив дыхание, прижимая к себе плюшевого дракона, которого ему подарила бабушка Нарцисса. — Папа, — спросил он, когда история подошла к концу, — а ты мой дакон? — Я твой папа, — ответил Драко, закрывая книгу. — А дракон — это символ нашей семьи. Он защищает нас. — А я буду защищать маму? — Сэбби посмотрел на него с надеждой. — Обязательно, чемпион. Когда вырастешь. — Я уже большой, — возразил Сэбби, но голос его звучал всё тише, глаза слипались. — Ты самый большой, — прошептал Драко, целуя его в лоб. — Спи. В этот момент в комнату вошла Гермиона. Она села на край кровати, погладила сына по голове. — Мамочка, — прошептал Сэбби, уже засыпая, — ты самая кгасивая... я тебя лю-блю... и папу... и блатика, кото-лый ско-ло будет... Он провалился в сон, так и не договорив. Гермиона смотрела на него, и слёзы снова подступали к глазам. — Какой же он у нас... — прошептала она. — Идеальный, — закончил за неё Драко, обнимая за плечи. — Потому что он наш. В гостиной уже ждали гости. Пэнси, Блейз и Тео приехали почти одновременно, и с их появлением тихая квартира наполнилась шумом, смехом и привычным хаосом. Пэнси, как всегда, ворвалась первой, скинула туфли прямо в прихожей и, услышав, что Сэбби уже спит, разочарованно вздохнула. — Ну вот, а я ему новую книжку привезла! С картинками! — она помахала яркой обложкой. — Завтра увидит, — успокоила её Гермиона, обнимая подругу. — Он сегодня нагулялся, еле до кровати дополз. — А где наш трудоголик? — Блейз хлопнул Драко по плечу. — Я слышал, у тебя сегодня выходной? Не может быть! — Может, — усмехнулся Драко. — Я вообще-то умею отдыхать. — Не умеешь, — возразил Блейз. — Ты даже отдыхаешь как-то по-деловому. Тео, как всегда, молча прошёл в гостиную, уселся в кресло и достал книгу, делая вид, что читает, но на самом деле наблюдал за всеми своими тёмными, внимательными глазами. Вечер прошёл в тёплой, уютной атмосфере. Пэнси рассказывала последние сплетни из магического Парижа, Блейз жаловался на свою новую девушку (которая, по его словам, "слишком серьёзная"), а Тео изредка вставлял такие точные замечания, что все замолкали и задумывались. — Кстати, — вдруг сказал Блейз, когда речь зашла о делах. — Драко, я тут на днях встретил одного типа из Министерства. Он сказал, что Уизли... ну, Рональд, через пару недель выходит. В комнате повисла тишина. Гермиона почувствовала, как напрягся Драко рядом с ней. — И что? — холодно спросил он. — Да ничего, — пожал плечами Блейз. — Просто к слову пришлось. Сказал, что сидел он там тихо, никаких проблем не создавал. Выходит по сроку. Я подумал, вам стоит знать. — Спасибо, — коротко ответил Драко, но его рука на колене Гермионы сжалась чуть крепче. — Не волнуйтесь, — вмешалась Пэнси. — До Франции они не доберутся. Да и что они могут? Рон — неудачник, Джинни — истеричка, Молли — развалина. Они только и умеют, что гадости писать. — Они уже писали, — тихо сказала Гермиона. — И не только писали. — Знаю, — Пэнси стала серьёзной. — Но теперь вы здесь. И мы здесь. Мы не дадим вас в обиду. Разговор перешёл на другие темы, но осадок остался. Гермиона чувствовала, как внутри шевелится тревога, но старалась не подавать виду. Когда гости, наконец, разошлись (Пэнси расцеловала Гермиону, Блейз хлопнул Драко по плечу, а Тео просто кивнул), они остались вдвоём. Дом погрузился в тишину, нарушаемую лишь тиканьем старых часов да редкими звуками с улицы. Гермиона стояла перед зеркалом в спальне, рассматривая себя. На ней был комплект белья, который она купила на прошлой неделе — чёрное кружево, почти прозрачное, с тонкими ленточками, которые спускались к бёдрам. Она знала, как это действует на Драко. Знала, что от одного её вида у него перехватывает дыхание. И сегодня она хотела этого. Хотела забыть о тревогах, о прошлом, о будущем. Хотела только его. Она вышла из гардеробной и замерла в дверях спальни. Драко сидел на кровати, уже без рубашки, и листал какие-то бумаги. Увидев её, он замер. Бумаги выпали из рук. — Гермиона... — выдохнул он, и в его голосе было столько желания, что у неё подкосились колени. Она медленно, по-кошачьи грациозно, приблизилась к нему. Села к нему на колени, лицом к лицу, обвила руками его шею. Кружево холодило кожу, но жар его тела был сильнее. — Я хочу сделать нашему сыну братика, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Сделай мне братика, Драко. — Ты уверена? — спросил он хрипло, и его руки уже скользили по её спине, по кружеву, по коже. — Уверена, — ответила она, прижимаясь к нему и целуя в шею, туда, где билась жилка. — Сделай это. Сейчас. Он не заставил себя ждать. Его поцелуи были жадными, требовательными, руки срывали с неё бельё, и она помогала ему, задыхаясь от желания. В эту ночь не было места нежности — была только дикая, первобытная страсть. Он брал её снова и снова, и она отвечала с той же жаждой, забывая обо всём. В какой-то момент, когда они оба, обессиленные, лежали на мокрых простынях, она прошептала: — Я люблю тебя, Драко Малфой. Больше жизни. — Я люблю тебя, Гермиона Малфой, — ответил он, целуя её в висок. — Ты и Сэбби — моё всё. Она заснула в его объятиях, чувствуя, как сильно и ровно бьётся его сердце. В нескольких сотнях миль от Парижа, в промозглом, сыром Лондоне, царила совсем иная атмосфера. Нора, некогда тёплый и уютный дом, теперь напоминала руины. Стены облупились, крыша протекала, сад зарос бурьяном. Внутри пахло сыростью, плесенью и безысходностью. Молли Уизли сидела за кухонным столом, сгорбленная, почти невесомая. За четыре года она постарела на два десятка лет. Седина, глубокие морщины, руки, трясущиеся так, что она с трудом удерживала чашку. Перед ней лежала стопка старых фотографий — единственное, что у неё осталось от прошлой жизни. Рон в детстве, с первой метлой. Джинни с Кубком по квиддичу. Джордж, смеющийся, с оторванным ухом. Фред... она не могла смотреть на фото Фреда. Слишком больно. В углу комнаты, у окна, за которым лил бесконечный лондонский дождь, стояла Джинни. Она тоже изменилась, но не в лучшую сторону. Исхудавшая, злая, с вечно поджатыми губами и глазами, в которых полыхала ненависть. Развод с Гарри, который состоялся почти сразу после суда, добил её. Ни мужа, ни детей, ни работы, ни перспектив. Только эта проклятая нора и мать, которая медленно угасала на глазах. На столе лежал свежий номер "Пророка". Джинни уже изучила его вдоль и поперёк, скомкала, расправила, снова скомкала. На первой полосе — огромное фото. Гермиона и Драко на благотворительном гала-вечере в Париже. Она — в платье от кутюр, струящемся шёлке цвета слоновой кости, с бриллиантами на шее, сияющая, счастливая. Он — в идеальном смокинге, с рукой на её талии, смотрит на неё с таким обожанием, что даже через газету это чувствуется. Рядом с ними — маленький мальчик. Себастьян Малфой. Их сын. В крошечном смокинге, серьёзный, как министр магии, с глазами матери и отцовскими чертами лица. Заголовок гласил: "Малфои — семья года в магической Европе. Как Гермиона и Драко построили империю и обрели настоящее счастье". Джинни смотрела на это фото, и внутри неё поднималась такая волна ненависти, что, казалось, она сейчас захлебнётся ею. Её пальцы сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони до крови, но она не замечала боли. — Помнишь, мама? — прошипела она, хватая газету и тыча ею в лицо старухе. — Помнишь, что мы им посылали? Ту выдру? Тухлую, с вывернутой шеей? Я сама её нашла на дороге, сама привязала записку: "Сдохни, тварь, или следующей будет твой выродок". Я хотела, чтобы они поняли. Чтобы они знали, что мы не забыли. Что мы ждём. Молли вздрогнула, но промолчала. Её трясущиеся пальцы гладили выцветшее фото Рона. — А чёрные розы? — продолжала Джинни, и голос её становился всё громче, всё истеричнее. — Двенадцать штук. Я сама их покупала у одной ведьмы на Косой аллее. "Цветы для твоей могилы, грязнокровка" — я сама писала! Своей рукой! А детскую распашонку? Помнишь? Белую, с кружевами? Я залила её красной краской, чтобы думала, что это кровь! И записка: "Для твоего выродка". Я хотела, чтобы она визжала от ужаса. Чтобы боялась засыпать по ночам! Она металась по кухне, как раненый зверь, пиная стулья, сбрасывая со стола пустые чашки. Одна из них упала на пол и разбилась вдребезги, но Джинни даже не взглянула на осколки. — А они... они просто уехали! — закричала она, останавливаясь и впиваясь взглядом в газету на полу. — Сбежали во Францию, как трусливые крысы! Спрятались за своими деньгами и своей магией! И теперь... смотри! Смотри, какие они счастливые! У них всё есть! Деньги, власть, ребёнок! Их мальчишка в смокинге позирует фотографам! А мой брат... мой брат гниёт в Азкабане! Молли подняла на неё мутные глаза. По её щекам текли слёзы — старческие, бессильные. — Рон... — прошептала она. — Мой мальчик... когда он вернётся? — Скоро, — Джинни подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. — Совсем скоро. Я узнавала. Через две недели. Через две недели он выйдет. — Он им покажет? — спросила Молли, и в её голосе впервые за долгое время появилась искра жизни. — Покажет, — пообещала Джинни, и в её глазах, отражавшихся в тёмном стекле, горел такой огонь, что, казалось, он мог бы сжечь весь мир. — Он им покажет. За всё. За каждый день в этой дыре. За каждого из нас. За то, что они посмели быть счастливыми. Дождь стекал по стеклу ручьями, размывая очертания сада, превращая мир в серое, безжизненное месиво. Где-то вдалеке прокричала ночная птица, и этот крик прозвучал как предзнаменование. — Их дом в Лондоне охраняется так, что не подойти, — прошептала Джинни, не отрываясь от окна. — Я пробовала. Меня отбросило магией на метр. Они защищаются. От нас. От своей законной мести. Но Рон... Рон придумает. Он всегда придумывал. Она резко повернулась к матери. — А ты знаешь, что Поттер развёлся со мной? Знаешь? — её голос сорвался на визг. — Он выбрал их! Он ушёл, потому что не мог смотреть мне в глаза! Потому что знал, что мы правы! Трус! Жалкий трус! Молли молчала, только слёзы текли по её щекам. — Но ничего, — Джинни снова повернулась к окну. — Скоро всё изменится. Скоро мы им напомним. А в Париже, в тёплой, уютной спальне, спала самая счастливая семья в мире. Лунный свет падал на кровать, где вповалку лежали трое. Сэбби, видимо, ночью пришёл к родителям и теперь сопел между ними, прижимая к себе плюшевого дракона. Драко обнимал их обоих, и даже во сне его рука защищала их. Гермиона улыбалась во сне, прижавшись к сыну. В доме было тихо и спокойно. За окном сиял огнями Париж, и Эйфелева башня, как верный страж, переливалась в ночи. А где-то в Лондоне, в маленькой пустой квартире, сидел Гарри Поттер. Перед ним на столе лежала та же газета с фото Малфоев. Он смотрел на счастливую Гермиону, и на его лице была боль, сожаление и... что-то ещё, очень отдалённо похожее на надежду. Он вспомнил слова, сказанные когда-то, о том, что живёт работой, что ему так проще. Тяжело вздохнул и погасил свет. Две параллели. Два мира. В одном — счастье, любовь, покой. В другом — ненависть, боль и ожидание возмездия. И где-то там, за стенами Азкабана, считал последние дни Рон Уизли. Он не знал, что его ждёт. Но знал одно: он выйдет. И тогда начнётся новая игра.