ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Ноябрьский Лондон встретил Рональда Уизли промозглой сыростью, которая просачивалась сквозь тонкую тюремную робу, въедалась в кожу, в лёгкие, в самую душу. Он стоял на пороге Азкабана — этого серого, промёрзшего до основания утёса посреди Северного моря, — и жадно вдыхал воздух свободы. Воздух был солёным, горьким, пропитанным запахом водорослей и гниющих моллюсков, но для него он пах слаще любого парфюма. Четыре года, одиннадцать месяцев и тринадцать дней. Он считал каждый день, каждый час, каждую минуту. Иногда, в самые тёмные ночи, когда стены камеры сжимались, грозя раздавить, ему казалось, что он никогда не выйдет. Что он сгниёт здесь, в этой сырости, среди безумных шепотов и завываний ветра. Но он выжил. Он выжил, потому что ненависть оказалась сильнее страха, сильнее отчаяния, сильнее всего на свете. — Мистер Уизли, — раздался сзади сухой, казённый голос тюремного смотрителя, от которого за четыре года у него свело скулы. — Ваши документы. Не советую возвращаться. И удачи. Она вам понадобится. Рон не обернулся. Он сжал в кулаке бумажку с адресом, который передала ему Джинни через адвоката — единственное письмо за всё время, кроме официальных уведомлений. Молли не писала. Может, не могла. Может, не хотела. Ему было всё равно. Он хотел только одного — добраться до Норы и начать новую жизнь. Ту самую, которую у него украли. Портальный ключ перенёс его на окраину Лондона, откуда до Норы было около часа пешком. Он шёл по знакомым, но неузнаваемым улицам. Город изменился. Стал выше, стекляннее, чужим. Люди спешили мимо, не глядя на тощего, обросшего рыжего мужчину в казённом пальто, которое он умудрился стащить перед выходом. На него не смотрели, его не замечали. Он был призраком в мире живых. Нора встретила его тишиной. Не той живой, домашней тишиной, которая помнилась из детства — с запахом пирогов, смехом близнецов, ворчанием отца над очередной маггловской железкой. А тишиной мёртвой, звенящей, как в склепе. Крыша прохудилась, и вода стекала по стенам, оставляя тёмные разводы, похожие на дорожные карты забытых стран. Окна были заколочены фанерой, сад зарос крапивой и лопухами. Дверь в дом была не заперта — замок сломался ещё пару лет назад, и чинить было некому и незачем. Он толкнул дверь, и она со скрипом, похожим на стон, открылась, впуская его в полумрак прихожей. Пахло сыростью, плесенью и чем-то сладковатым, тошнотворным — запахом разложения, который он знал по Азкабану. На мгновение ему показалось, что он так и не вышел, что всё это — очередной галлюцинация, насланная дементорами. Но из кухни донёсся звук — шарканье тапок, звяканье чашки. Живой звук. Он пошёл на него, ступая по скрипучим половицам, которые помнили каждый его детский шаг. В кухне, за столом, сидела Молли. Он едва узнал её. За четыре года она превратилась в старуху — согнутая, седая, с руками, покрытыми коричневыми пятнами, с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, что, казалось, по ним можно было читать судьбу. Перед ней стояла чашка с остывшим чаем и лежала стопка фотографий. Она подняла голову, и её мутные, слезящиеся глаза сначала не узнали его. Потом в них что-то дрогнуло, зажглось слабым, но живым огоньком. — Рон? — голос её был сухим, шёпотным, как шелест осенних листьев. — Рональд? Сынок? Он подошёл и опустился на колени перед ней, как в детстве, когда просил прощения за разбитую вазу или двойку по зельеварению. Её руки — трясущиеся, холодные, с узловатыми пальцами — легли ему на голову, и он почувствовал, как слёзы, которые он не позволял себе все эти годы, наконец прорываются наружу. Он плакал, уткнувшись лицом в её колени, чувствуя запах старости и лекарств, и это были самые горькие слёзы в его жизни. — Прости, мама, — шептал он, задыхаясь. — Прости меня. Я всё испортил. Всю жизнь. Я был дураком, трусом, неудачником. — Тише, тише, сынок, — шептала она, гладя его по спутанным рыжим волосам, и её голос дрожал, но в нём была та самая, материнская сила, которая, казалось, уже покинула её. — Ты здесь. Ты вернулся. Это главное. Мы справимся. Мы всегда справлялись. В дверях кухни появилась Джинни. Она была худа до прозрачности, в старой, выцветшей футболке, с растрёпанными рыжими волосами и глазами, в которых горел такой холодный, ровный огонь, что, казалось, он мог сжечь дотла всё вокруг. Она смотрела на брата, на мать, на этот жалкий, разваливающийся дом, и на её губах застыла странная, кривая усмешка. — Привет, Рон, — сказала она, и её голос был спокойным, даже весёлым. — Долго же ты. А мы уж думали, ты решил там остаться. Понравилось, наверное? Он поднял на неё заплаканное лицо. В этом голосе, в этом взгляде было что-то такое, от чего по спине побежали мурашки. Джинни всегда была боевой, иногда жестокой, но сейчас в ней было что-то другое. Что-то сломанное. Что-то страшное. — Джинни... — начал он. — Молчи, — оборвала она, и в этом коротком слове было столько ненависти, что он замолчал, не договорив. — Не надо жалеть. Не надо извиняться. Мы сделали то, что должны были. Мы защищали семью. А они... они заплатят. Все. Она подошла к столу, взяла газету, которую он сначала не заметил — старый номер «Пророка» с фотографией Малфоев на благотворительном вечере. Швырнула её перед ним. — Смотри. Смотри, как они живут. Пока мы здесь гнием. Рон смотрел на фотографию, и внутри него поднималась тяжёлая, липкая волна. Гермиона. Счастливая, сияющая, в платье, которое стоило больше, чем весь их дом. Драко — идеальный, надменный, с рукой на её талии, собственник, победитель. И маленький мальчик между ними. Их сын. Светловолосый, серьёзный, с глазами матери и отцовскими чертами лица. — Он похож на неё, — прошептал Рон, не узнавая своего голоса. — На Гермиону. — Это не важно, — отрезала Джинни. — Важно, что он есть. Что у них есть всё, а у нас — ничего. Что они сбежали во Францию, как трусы, спрятались за своей магией и деньгами. Но мы их достанем. Мы им покажем. — Как? — Рон поднял на неё глаза, и в его взгляде, мутном от слёз, появилось что-то живое. Желание. Жажда. — Как мы им покажем, Джинни? У нас нет денег, нет магии, у нас даже дома нет, мать еле ходит, а ты... посмотри на себя. Ты кожа да кости. Что мы можем? — Всё, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько уверенности, что он поверил. — Мы можем ждать. Можем готовиться. У нас есть время. И у нас есть ты. Ты — воин. Ты воевал в битве за Хогвартс. Ты убивал Пожирателей. Ты сможешь убить их. Если захочешь. — Убить? — он отшатнулся. — Джинни, я... я не убийца. — Ты был им, — она присела рядом, взяла его за руку. Её пальцы были ледяными, но сжимали с такой силой, что кости хрустнули. — Помнишь, как мы дрались? Как ты проклинал их? А они... они чуть не убили Гермиону. Помнишь? Она бросилась под твоё заклинание. Она сама. И ты сидел в Азкабане четыре года. Четыре года, Рон! Из-за неё! Из-за них! — Я сам... — начал он, но она не дала договорить. — Молчи! Ты не виноват! Это они! Она! Он! Они украли у нас всё! Нашу семью, нашу честь, нашу жизнь! И мы должны вернуть! Мы должны наказать! Ты слышишь меня? Он смотрел в её глаза — чёрные, расширенные, горящие — и чувствовал, как что-то в нём, что-то живое, что-то человеческое, медленно, но неотвратимо угасает. Вместо этого поднималось другое — чёрное, липкое, всепоглощающее. То самое, что он так старательно душил в себе все эти годы в Азкабане. Ненависть. — Как? — спросил он, и его голос был чужим, не своим. — Что мы можем сделать? Джинни улыбнулась. Улыбка была страшной — оскал человека, который потерял всё, кроме одного: желания разрушать. — У нас есть время, Рон. Много времени. Мы подготовимся. Найдём способ. Есть старые книги отца, есть его маггловские штучки. Магия не нужна, чтобы убить. Ты же знаешь. Ты был аврором. Ты знаешь слабые места. Мы найдём. И когда они вернутся в Лондон — а они вернутся, у них там дом, они приезжают на праздники, — мы будем готовы. Молли, сидевшая всё это время молча, вдруг подала голос. Слабый, дрожащий, но в нём слышалась та самая стальная нотка, которая когда-то заставляла всю семью слушаться. — Правильно, дети, — прошептала она, поглаживая фотографию, на которой Рон в детстве улыбался, держа в руках первую метлу. — Они должны заплатить. За всё. За Фреда. За вас. За меня. За этот дом. Они — чудовища. Пожиратели. И мы должны их остановить. Рон смотрел на мать, на сестру, на разваливающийся дом, и чувствовал, как внутри него, в том месте, где когда-то была надежда, разрастается чёрная, холодная пустота. — Я сделаю это, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, безжизненно, как приговор. — Ради нас. Ради семьи. Джинни обняла его, прижалась к нему, и он почувствовал, как она дрожит — не от холода, от возбуждения. — Мы сделаем это, Рон. Мы сделаем это вместе. И тогда... тогда мы снова будем счастливы. Ты увидишь. Он закрыл глаза. В голове, сквозь шум крови, пробивалась одна-единственная мысль: «Гермиона». Он видел её лицо — не то, с газетной фотографии, сияющее и счастливое, а то, старое, из их общей жизни. Она смеялась, запрокинув голову, её волосы развевались на ветру. Она смотрела на него. Только на него. Это было давно. Очень давно. — Я сделаю это, — повторил он, открывая глаза, и в его взгляде не было ничего, кроме чёрной, ледяной решимости. — Я верну всё. Что бы мне это ни стоило. Утро было тёплым, солнечным, таким, каким бывает только в Париже в начале ноября, когда осень уже вступила в свои права, но ещё не хочет отпускать лето. Золотистые лучи просачивались сквозь лёгкий тюль, ложились на пол длинными, тёплыми полосами, заставляя пылинки медленно танцевать в воздухе. Из открытого окна доносился приглушённый шум города — редкие машины, голоса прохожих, звон колоколов соседней церкви, отбивающих десять утра. Внизу, на мостовой, шуршали мётлами дворники, сметая первые жёлтые листья. Гермиона сидела на подоконнике в гостиной, поджав под себя ноги, с чашкой мятного чая в руках, и смотрела на Эйфелеву башню, которая в это утро казалась особенно воздушной, почти невесомой. Сэбби играл на ковре, расставляя плюшевых драконов в длинную шеренгу и что-то серьёзно объясняя каждому. Она прислушивалась к его лепету, и на душе было тепло и спокойно. — А этот дакон, — говорил он, пододвигая зелёного дракона к краю, — он самый сильный. Он папу защищает. А этот, — он взял синего, — он маму. Потому что мама лю-бит синий цвет. А я... я буду их всех защищать, потому что я большой. Она улыбнулась, чувствуя, как сердце переполняется любовью. Сэбби рос. Каждый день он менялся, становился серьёзнее, рассудительнее, хотя всё так же забавно коверкал слова, отчего каждое его заявление звучало особенно трогательно. Три года и восемь месяцев — возраст, когда мир раскрывается перед ребёнком во всей своей полноте, и каждый день приносит новые открытия. Вчера он узнал, что облака — это не вата, а вода, и ходил задумчивый почти час, переваривая эту информацию. Сегодня он решил, что драконы должны защищать семью, и это казалось ему самым важным делом на свете. — Сэбби, — позвала она, — иди к маме. Он поднял голову, оставив драконов, и бодро зашлёпал босыми ногами по паркету. Забрался к ней на колени, устроился поудобнее, положив голову ей на грудь, и она обняла его, чувствуя, как его маленькое сердечко бьётся ровно и спокойно. — Мама, — сказал он, глядя в окно на башню. — А когда я выласту, я полечу на настоящем даконе? Как папа? — Как папа? — удивилась она. — А папа разве летал на драконе? — Ну да, — важно кивнул Сэбби. — Ты же сама сказала. Папа — дакон. Самый сильный. Значит, он летает. А я, когда выласту, тоже буду летать. И маму на руках носить. Как папа. Она рассмеялась, прижимая его крепче. — Обязательно, мой хороший. Ты будешь самым сильным. — А папа где? — спросил он, зевнув. — Папа в кабинете, работает. У него сегодня важные переговоры. Но к обеду он обещал вернуться. — Ага, — Сэбби кивнул, как будто всё понял. — Лаботает. Как всегда. А я пойду даконов учить. Они должны знать, как семью защищать. Он спрыгнул с её колен и убежал обратно к игрушкам. Гермиона смотрела ему вслед и улыбалась. Четыре с половиной года. Почти пять лет прошло с того дня, когда они, спасаясь от лондонских кошмаров, переступили порог этой квартиры. Пять лет счастья, покоя, любви. Она думала, что всё это осталось в прошлом. Что Уизли, со своей ненавистью и угрозами, остались там, за Ла-Маншем, в той другой жизни. Но слова Блейза, сказанные несколько дней назад, снова разбередили старую рану. — Через пару недель выходит, — сказал он тогда. — Рон Уизли. Она помнила, как похолодела внутри, услышав это имя. Как Драко напрягся рядом, как сжал её руку. Как потом, ночью, они не спали, лежали в темноте, и он гладил её по спине, шепча, что всё будет хорошо, что они в безопасности, что до Парижа Уизли не доберутся. Но тревога осталась. Где-то глубоко, под слоями спокойной, размеренной жизни, она жила, как заноза, которую невозможно вытащить. Она вздохнула, отгоняя мрачные мысли. Сэбби весело щебетал с драконами, солнце светило, за окном шумел Париж, и жизнь была прекрасна. Она почти поверила в это. В прихожей раздался знакомый звон — магическое зеркальце, подарок Пэнси. Она встала, накинула халат, вышла в коридор. Зеркальце лежало на тумбочке, мерцая серебристым светом. Она взяла его в руки, провела пальцем по гладкой поверхности, и через секунду в нём появилось лицо Пэнси. Подруга была взволнована. Это читалось во всём — в слишком ярком румянце, в блестящих глазах, в нервном движении пальцев, теребящих край шарфа. Обычно Пэнси держала себя в руках, но сейчас её лицо было бледным, а губы поджаты в тонкую линию. — Гермиона, — сказала она, и голос её дрожал. — У меня новости. Плохие. Сердце пропустило удар. Она оглянулась на дверь гостиной, за которой всё ещё слышался голосок Сэбби, и отошла на шаг, вглубь коридора. — Что случилось? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Рон вышел, — выдохнула Пэнси. — Сегодня ночью. Его уже видели в Лондоне. Он поехал в Нору. Я узнала от Тео, у него есть знакомые в Министерстве. Они говорят, что он... что он не в себе. И Джинни тоже. Они собираются что-то сделать. Мы не знаем что, но... Гермиона, будь осторожна. Драко уже знает? Я ему не дозвонилась. — Он на переговорах, — ответила Гермиона, чувствуя, как холодок ползёт по спине. — Спасибо, Пэнси. Я скажу ему. — Держитесь вместе, — Пэнси говорила быстро, торопливо, будто боялась, что связь оборвётся. — Не выходите одна, особенно с Сэбби. Мы с Блейзом и Тео приедем, как только сможем. Драко пусть усилит защиту на квартире. Я серьёзно, Гермиона. Они опасны. — Я знаю, — тихо сказала она. — Спасибо. Зеркальце погасло, оставив её в тишине коридора. Она стояла, прижимая его к груди, и чувствовала, как внутри, в том самом месте, где только что было тепло и спокойно, разрастается липкий, холодный страх. Рон вышел. Четыре года прошло, но она помнила его лицо в зале суда, когда его уводили конвоиры, и его шёпот, который она услышала тогда: «Я выйду, Грейнджер. И мы ещё встретимся». Он не забыл. Не простил. Она сделала глубокий вдох, стараясь унять дрожь в коленях. Нельзя пугаться. Нельзя показывать страх. Особенно сейчас, когда в соседней комнате играет её сын, когда её муж ведёт переговоры, думая, что они в безопасности. Она должна быть сильной. Ради них. Она прошла на кухню, налила себе ещё чаю, но не пила, просто держала чашку в руках, грея остывшие пальцы. Сэбби, устав играть, пришёл к ней, прижался к ноге. — Мама, ты глустная? — спросил он, заглядывая в лицо. — Нет, малыш, — она присела, обняла его. — Просто задумалась. Всё хорошо. — А папа пгидёт? — он посмотрел на дверь кабинета, из-за которой не доносилось ни звука. — Скоро. Пойдём, я расскажу тебе сказку. Они устроились на диване, Сэбби прижался к ней, и она начала рассказывать про храброго рыцаря, который спас принцессу от злого дракона. Но в голове звучали совсем другие слова: «Рон вышел. Они собираются что-то сделать». И холодный страх сжимал сердце. Драко вернулся через час. Она услышала, как хлопнула дверь в прихожей, как он бросил ключи на тумбочку, как снял пальто. Шаги его были быстрыми, нетерпеливыми — он всегда так ходил, когда хотел скорее увидеть её и сына. — Гермиона? — позвал он из прихожей. — Мы в гостиной, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Он вошёл, улыбаясь, но, увидев её лицо, сразу стал серьёзным. Подошёл, сел рядом, взял за руку. — Что случилось? — спросил он, и в его серых глазах, обычно таких спокойных, появилась тревога. — Ты бледная. Сэбби спит? Она кивнула в сторону дивана, где сын, утомлённый утренними играми, свернулся калачиком, прижимая к себе зелёного дракона. Драко перевёл взгляд на неё, и она увидела, как его пальцы, сжимающие её руку, напряглись. — Пэнси звонила, — сказала она тихо. — Рон вышел. Сегодня ночью. Он замер. На несколько секунд в комнате воцарилась такая тишина, что слышно было, как за окном шуршат листья. Потом он выдохнул — медленно, тяжело, будто избавляясь от чего-то, что сжимало грудь. — Я знал, — сказал он, и в его голосе не было удивления, только глухая, сдерживаемая ярость. — Знал, что это случится. Ждал. Боялся этого дня. — Что мы будем делать? — спросила она, чувствуя, как его пальцы сжимают её ладонь, тёплые, сильные, надёжные. Он посмотрел на неё, потом на спящего сына, и в его взгляде было столько решимости, что у неё перехватило дыхание. — Мы будем жить, — сказал он твёрдо. — Жить своей жизнью. Не прятаться, не бояться. Но будем осторожны. Я усилю защиту на доме. Найму охрану. Никуда не выходи одна, особенно с Сэбби. Если нужно будет куда-то поехать — только со мной или с Пэнси, Блейзом. Они уже знают? — Пэнси сказала, что они приедут. — Хорошо, — он кивнул, и в этом кивке была такая уверенность, что страх, который сжимал её сердце, начал понемногу отпускать. — Мы справимся, Гермиона. Мы уже проходили через это. Вместе. И сейчас пройдём. Она прижалась к нему, чувствуя, как сильно и ровно бьётся его сердце, как его руки обнимают её, защищая от всего мира. — Я боюсь, — призналась она шёпотом. — Не за себя. За Сэбби. За тебя. — Не бойся, — он поцеловал её в макушку. — Я не дам вас в обиду. Никогда. Клянусь. Они сидели так, обнявшись, пока Сэбби спал на диване, и солнечный свет медленно перемещался по комнате, заливая её золотом. За окном шумел Париж — город, который стал им домом, их убежищем, их крепостью. И они не собирались сдаваться. Гарри сидел у окна в своей маленькой квартирке на окраине Лондона и смотрел на серое, моросящее небо. За стеклом стекали капли дождя, размывая очертания домов, превращая город в акварельный рисунок, лишённый чётких линий. Он жил здесь уже три года — после развода с Джинни, после того, как ушёл из Аврората, после того, как понял, что его жизнь превратилась в бесконечную серую полосу, из которой нет выхода. На столе перед ним лежало письмо. Официальное, из Министерства, с гербовой печатью. Уведомление об освобождении Рональда Уизли. Он прочитал его уже десять раз, но слова всё так же жгли глаза, впивались в мозг, не давали покоя. Рон вышел. Четыре года прошло, а казалось — вчера. Он помнил тот день в зале суда: Молли, кричащую проклятия, Джинни, которую выволакивали авроры, и Рона, смотрящего на Гермиону пустыми, полными ненависти глазами. И её лицо — бледное, застывшее, но такое сильное, такое красивое. Он тогда хотел подойти к ней, сказать что-то, но не смог. Просто стоял под дождём и смотрел, как она уходит с Драко. И чувствовал, как внутри него что-то умирает. Он взял письмо, сжал в кулаке, потом разжал. Бумага была мятая, но он не мог её выбросить. Не мог забыть. — Что ты будешь делать? — спросил он себя вслух, и голос его прозвучал глухо, как из колодца. Он знал, что должен что-то сделать. Предупредить. Помочь. Но как? После суда он не общался с Гермионой. Не звонил, не писал. Думал, что так будет лучше. Что она не захочет его видеть, не захочет вспоминать прошлое. Что он только разбередит старые раны. Но сейчас, когда Рон вышел, когда угроза снова нависла над ней, он не мог молчать. Не мог оставаться в стороне. Он встал, подошёл к шкафу, достал старую мантию, которую не надевал годами. Потом замер, глядя на неё. Что он скажет? Как объяснит, что пришёл только сейчас, спустя столько лет? Что он трус, который боялся признать свою вину, который боялся её прощения, которого, возможно, не заслужил? — Гермиона, — прошептал он, и это имя обожгло губы. Он надел мантию, взял палочку и вышел. На улице моросил дождь, и капли стекали по лицу, смешиваясь со слезами, которых он не замечал. Драко сидел в кабинете, просматривая документы по усилению безопасности. Он уже связался с агентством, которое специализировалось на магической охране, и через час они должны были прислать специалиста. Пэнси, Блейз и Тео обещали приехать завтра утром. Всё шло по плану. Но тревога не отпускала. Она сидела в груди, как заноза, мешая дышать, думать, сосредоточиться. Он подошёл к окну, посмотрел на город, залитый вечерними огнями. Эйфелева башня мерцала вдалеке, и этот свет, обычно такой успокаивающий, сейчас казался насмешкой. Париж — город любви, город счастья, их город. Но ненависть, как тень, тянулась за ними через Ла-Манш, готовая в любой момент накрыть с головой. В дверь позвонили. Драко напрягся, рука сама потянулась к палочке. Гермиона, услышав звонок, вышла в коридор, держа Сэбби за руку. Сын смотрел на дверь с любопытством, не понимая, почему взрослые такие напряжённые. — Не открывай, — сказал Драко, подходя к двери. — Я сам. Он подошёл к глазку, вгляделся в искажённое стеклом пространство коридора. И замер. На площадке, прижавшись спиной к стене, стоял Гарри Поттер. Он был без мантии, в старой куртке, насквозь мокрой от дождя, с растрёпанными чёрными волосами и лицом, на котором застыло выражение отчаяния и решимости. Он не стучал больше, просто стоял, опустив плечи, и смотрел на дверь так, будто от неё зависела вся его жизнь. Драко открыл. Гарри вздрогнул, увидев его. В его глазах, зелёных, потускневших, мелькнуло что-то — страх? надежда? — но он быстро взял себя в руки. — Малфой, — сказал он, и голос его был хриплым, будто он долго молчал. — Я... я должен поговорить с Гермионой. Это важно. Прошу. — Откуда ты узнал адрес? — спросил Драко, не отходя от двери. — Пэнси. Я позвонил ей, она сказала, что вы здесь. И что Рон вышел. Я... я должен был предупредить. Лично. Драко колебался. Всё внутри него кричало, что не надо пускать этого человека в их дом. Что он принесёт с собой только боль и воспоминания, которые они так старательно зарыли. Но Гермиона, услышав голос Гарри, вышла из гостиной, держа Сэбби за руку, и замерла на пороге. — Гарри? — голос её дрогнул, и в этом одном слове было столько всего, что Драко почувствовал, как его решимость тает. Он отступил, пропуская Гарри в прихожую. Тот переступил порог, и на мгновение все замерли. Гарри смотрел на Гермиону, и в его глазах была такая боль, такая тоска, что даже Драко, при всей своей неприязни, почувствовал что-то похожее на сочувствие. — Гарри, — повторила она, и слёзы уже стояли в её глазах. — Ты... как ты? — Я? — он усмехнулся, и усмешка вышла горькой. — Я в порядке. Живу. Работаю. Ничего особенного. — А выглядишь... — она не договорила. — Знаю, — он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую грязь. — Неважно. Гермиона, я не за этим. Я узнал, что Рон вышел. И я... я боялся, что вы не знаете. Что он может... — он запнулся, подбирая слова. — Я должен был предупредить. Лично. — Мы знаем, — Драко шагнул вперёд, вставая рядом с женой. — Спасибо. Мы уже приняли меры. — Какие? — Гарри посмотрел на него, и в его взгляде появилось что-то, чего Драко не ожидал — уважение? признание? — Вы усилите охрану? Не будете выходить одни? — Именно, — коротко ответил Драко. — Хорошо, — Гарри кивнул, и его плечи чуть опустились, будто гора свалилась. — Это... это правильно. Я не хотел бы, чтобы... чтобы с вами что-то случилось. — Гарри, — Гермиона шагнула к нему, и её голос был тихим, но твёрдым. — Зачем ты пришёл? Правда? Он смотрел на неё долго, очень долго. В его глазах, зелёных, как у его матери, мелькали тени — прошлого, боли, надежды. Потом он выдохнул и сказал: — Я должен был увидеть тебя. Убедиться, что ты в порядке. И... и сказать, что если понадоблюсь — я рядом. Я знаю, что не заслужил прощения. Знаю, что виноват перед тобой. Но я хочу помочь. Если ты позволишь. Тишина в прихожей стала звенящей. Сэбби, который всё это время молча разглядывал незнакомого человека, вдруг отпустил мамину руку и подошёл к Гарри. Тот опустил взгляд, увидел серьёзное личико мальчика, и на его лице, впервые за вечер, появилось что-то похожее на улыбку. — Ты кто? — спросил Сэбби, нахмурившись. — Я... я друг твоей мамы, — сказал Гарри, приседая на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Старый друг. Меня зовут Гарри. — А у тебя шлам на лбу, — Сэбби ткнул пальцем в его знаменитый шрам. — Как у того мальчика из сказки. Кото-лого змея укусила. — Сэбби! — одёрнула его Гермиона, но Гарри рассмеялся — негромко, но искренне. — Это меня не змея кусала, — сказал он. — Это... давняя история. Когда я был маленьким. — А ты большой? — Сэбби склонил голову набок. — Да, большой. Но не такой большой, как твой папа, — он кивнул в сторону Драко, и в этом жесте не было ни насмешки, ни вызова. Только признание. Сэбби обернулся, посмотрел на отца, потом снова на Гарри. — Папа самый большой, — заявил он. — И самый сильный. Он дакон. А ты кто? — Я? — Гарри помолчал. — Я просто человек. Который хочет помочь. Сэбби, кажется, удовлетворился этим ответом, потому что он кивнул, подошёл к маме и взял её за руку. Гермиона стояла, глядя на Гарри, и в её глазах боролись противоречивые чувства — боль, сожаление, что-то ещё, чему она не могла дать названия. — Останься, — сказала она наконец. — Нам нужно поговорить. Драко посмотрел на неё, потом на Гарри, и, кажется, что-то понял. Он подошёл, взял Сэбби на руки. — Пойдём, чемпион, — сказал он сыну. — Поможешь мне проверить, как Милли ужин готовит. — А мама? — спросил Сэбби. — Мама поговорит с гостем, а мы пока займёмся важными делами. Идёт? — Идёт! — Сэбби обнял отца за шею, и они ушли на кухню, оставив Гермиону и Гарри в прихожей. Она провела его в гостиную, усадила на диван. Сама села в кресло напротив, сжав руки на коленях. Он сидел, опустив плечи, глядя куда-то в сторону, на Эйфелеву башню, которая уже зажглась вечерними огнями. — Как ты живёшь? — спросила она, нарушая тишину. — Как все, — пожал он плечами. — Работаю частным детективом. Расследую магические преступления. Скучно, но стабильно. Квартира маленькая, но мне хватает. — Один? — Один, — он не отводил взгляда. — После развода с Джинни... я не искал никого. Не хотел. Да и кому я нужен, такой? — он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ты не прав, — тихо сказала она. — Ты всегда был нужен. Мне, Гарри. Ты был моим другом. Самым лучшим. Но ты... ты молчал. Ты выбрал их. Он вздрогнул, будто от пощёчины. — Я знаю, — его голос дрогнул. — Знаю, Гермиона. И я не прошу прощения. Я не заслужил его. Я просто... я хотел сказать, что если тебе когда-нибудь понадобится помощь, если ты захочешь поговорить, если... если что-то случится, я буду рядом. Я обещаю. Она смотрела на него. На своего друга, который предал её молчанием, который не нашёл в себе сил прийти, когда она умирала. Но который сейчас, спустя годы, стоял перед ней, промокший, уставший, раздавленный собственной виной, и просил о единственном — о возможности быть рядом. — Я не держу на тебя зла, Гарри, — сказала она, и это было правдой. — Я научилась прощать. Но я не могу забыть. И я не могу сделать вид, что ничего не было. Ты выбрал свою дорогу. Я — свою. И я счастлива. По-настоящему. С ним. С нашим сыном. Он кивнул, и в его глазах блеснуло что-то, похожее на облегчение. — Я знаю. Я видел. В газетах. На фотографиях. Ты... ты светишься, Гермиона. Я рад за тебя. Правда. — Спасибо, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было прежней боли. Только светлая грусть. — А ты? Ты счастлив? Он задумался. Долго, очень долго. Потом ответил: — Не знаю. Может, когда-нибудь. Я работаю над этим. Они помолчали. За окном шумел Париж, и Эйфелева башня переливалась в ночи, как вечный символ любви и надежды. — Гарри, — она встала, подошла к нему, села рядом. — Ты можешь остаться сегодня. Переночевать в гостевой комнате. А завтра мы всё обсудим. Вместе подумаем, что делать. Он посмотрел на неё, и в его глазах, зелёных, как у его матери, она увидела благодарность. — Спасибо, — прошептал он. — Я... я останусь. Она встала, позвала Драко. Тот вышел из кухни с Сэбби на руках. Сын смотрел на Гарри с любопытством, но уже без той настороженности, что была вначале. — Папа, а дядя Галли останется с нами? — спросил он. — Останется, чемпион, — ответил Драко, и в его голосе не было ревности или недовольства. Только спокойная уверенность. — На одну ночь. А завтра мы все вместе подумаем, как нам защитить нашу семью. Сэбби кивнул, как будто всё понял, и улыбнулся Гарри. — Ты дядя Галли? — спросил он. — А у тебя есть дакон? Гарри рассмеялся, и этот смех, робкий, непривычный, прозвучал в гостиной, как луч света в тёмной комнате. — Нет, — сказал он. — Но я видел настоящего дракона. В Уэльсе. Огромного, красного. Хочешь, расскажу? — Да! — Сэбби захлопал в ладоши, и Драко опустил его на пол. Мальчик подбежал к Гарри, уцепился за его руку. — Ласскажи! А потом я ласскажу тебе пло своих даконов! У меня их много, и все самые сильные! Гарри взял его на руки, и на его лице, наконец-то, появилась настоящая, тёплая улыбка. — Договорились, чемпион. Они ушли в гостиную, и оттуда донёсся тихий, спокойный голос Гарри, рассказывающего сказку о драконе, который на самом деле был добрым. И детский смех, заливающий комнату. Гермиона осталась в коридоре с Драко. Он обнял её, прижал к себе. — Ты как? — спросил он. — Я не знаю, — призналась она. — Странно. Больно. Но... правильно. Кажется, правильно. — Я рад, что он пришёл, — сказал Драко, и в его голосе не было привычной насмешки. — Он изменился. — Изменился, — согласилась она. — Как и мы все. Они стояли, обнявшись, и слушали, как в гостиной Гарри рассказывает Сэбби о драконах, которые живут в горах и защищают маленьких мальчиков от злых волшебников. И на душе было спокойно. Несмотря на тревогу, на страх перед будущим, на то, что завтра могло случиться что угодно. В этот момент, здесь и сейчас, было хорошо. Было правильно. За окном сиял огнями Париж. Эйфелева башня мерцала в ночи, как вечный символ их любви, их надежды, их жизни. И что бы ни случилось завтра, сегодня они были вместе. А где-то в Лондоне, в разваливающейся Норе, Рон Уизли сидел на кухне, перебирая старые книги отца, и искал способ добраться до тех, кто, как он считал, разрушил его жизнь. В его голове вызревал план, чёрный, страшный, полный ненависти. И он не знал, что завтра начнётся новая игра. Игра, в которой ставкой будет жизнь.