ВОПРЕКИ ПАМЯТИ

Десять дней прошло с тех пор, как земля сомкнулась над гробом Гарри Поттера. Десять дней, которые для Гермионы превратились в одну бесконечную, тягучую серую ленту, где утро не отличалось от вечера, а вторник — от воскресенья. Она жила на автомате — вставала, кормила Сэбби, пила чай, который заботливо приносила Милли, сидела у окна, глядя на Эйфелеву башню, и снова ложилась, проваливаясь в тяжёлый, без сновидений сон, из которого не хотелось просыпаться. Драко был рядом. Он не отходил от неё ни на шаг, отменил все встречи, перенёс переговоры, и даже самые важные контракты отошли на второй план. Он сидел с ней, держал за руку, гладил по спине, говорил тихие, успокаивающие слова, но она почти не слышала их. Голос его был далёким, как шум прибоя, а слова — пустыми, как прошлогодние листья. Внутри неё была пустота. Не та, ледяная, вымораживающая, которая поселилась после смерти родителей, а другая — глубокая, тёмная, бездонная, из которой не было выхода. Сэбби, чувствуя, что с мамой что-то не так, стал тише, реже капризничал, чаще подходил, прижимался, гладил её по щеке своей маленькой тёплой ладошкой. — Мама, — говорил он, заглядывая в её потухшие глаза. — Ты плиста не плачь. Я с тобой. И папа. И дакон. Мы тебя любим. Она улыбалась сквозь слёзы, обнимала его, целовала в макушку, и на несколько минут ей становилось легче. А потом пустота возвращалась, и она снова сидела, глядя в одну точку, и не могла заставить себя встать, умыться, одеться, жить. Пэнси приезжала каждый день. Она врывалась в квартиру, как ураган, с корзинами фруктов, с новыми книгами для Сэбби, с журналами, которые Гермиона даже не открывала. Она болтала без умолку, рассказывала сплетни, смеялась, но в её глазах, обычно таких живых и насмешливых, застыла глубокая, неизбывная печаль. — Ты должна держаться, — говорила она, сжимая руку подруги. — Ради Сэбби. Ради Драко. Ради себя. Гарри не для того умирал, чтобы ты снова превратилась в развалину. Он хотел, чтобы ты жила. По-настоящему. Слышишь? — Слышу, — отвечала Гермиона, но голос её был чужим, безжизненным, и Пэнси, вздыхая, отворачивалась, чтобы не показывать слёз. Блейз и Тео тоже были рядом. Блейз, обычно такой ленивый и насмешливый, стал серьёзным, даже мрачным. Он помогал Драко с делами, брал на себя переговоры, освобождая друга, чтобы тот мог быть с женой. Тео, как всегда, молчал, но его присутствие было успокаивающим, тёплым, как старый плед. Он приносил книги, которые, по его мнению, могли отвлечь Гермиону, оставлял их на журнальном столике и тихо уходил, не требуя благодарности. Нарцисса прилетела на третий день после похорон и осталась, поселившись в гостевой комнате. Она не лезла с советами, не пыталась развеселить, не говорила банальных фраз вроде «всё будет хорошо». Она просто была рядом. Готовила обеды, которые никто не ел, следила за Сэбби, рассказывала ему сказки, вязала тёплые вещи к зиме. Иногда она садилась рядом с Гермионой, брала её за руку и молчала. И это молчание было красноречивее любых слов. — Дочка, — однажды сказала она, глядя на невестку долгим, пронзительным взглядом. — Я знаю, как тебе больно. Я теряла близких. Я знаю эту пустоту. Но поверь мне, она заполнится. Не сразу. Не сейчас. Но со временем. Ты снова научишься улыбаться, смеяться, радоваться. Не ради него — ради себя. Ради тех, кто остался. Гермиона подняла на неё глаза — красные, опухшие, полные боли. — Я не знаю, смогу ли, — прошептала она. — Сможешь, — твёрдо сказала Нарцисса. — Потому что ты сильная. Потому что у тебя есть ради кого жить. Потому что Гарри отдал свою жизнь не для того, чтобы ты перестала жить, а для того, чтобы ты могла жить дальше. Эти слова, простые и мудрые, запали в душу. Гермиона долго думала над ними, перебирала, как чётки, и понемногу, очень медленно, внутри неё начало происходить что-то. Не исцеление — нет, до исцеления было ещё далеко. Но первый, робкий лучик света пробился сквозь тьму. Двенадцатый день после смерти Гарри выдался солнечным. Небо над Парижем было ясным, голубым, без единого облачка, и это казалось почти кощунственным — как можно радоваться, когда его нет? Но солнце светило, птицы пели, город жил своей обычной жизнью, и это было невыносимо и одновременно правильно. Жизнь продолжалась. Даже когда кажется, что она остановилась навсегда. Гермиона проснулась рано, ещё до рассвета. Драко спал рядом, измученный бессонными ночами, с рукой, обвивающей её талию, даже во сне не отпускающий. Она осторожно высвободилась, накинула халат и вышла на террасу. Париж просыпался. Внизу, на мостовой, уже шуршали мётлами дворники, где-то вдалеке лаяла собака, из соседнего дома доносился аромат свежесваренного кофе. Она смотрела на Эйфелеву башню, которая переливалась в лучах восходящего солнца, и вдруг почувствовала, как внутри, в том месте, где была пустота, шевельнулось что-то живое. Не надежда — нет. Скорее, смирение. Принятие того, что Гарри больше нет. Что он ушёл, но остался в её сердце, в её памяти, в каждом её вздохе. Что она должна жить дальше — не потому, что хочет, а потому, что он этого хотел. Потому что он умер, чтобы она жила. Она провела рукой по животу — машинально, не задумываясь. И вдруг замерла. Что-то изменилось. Не физически — она ещё не чувствовала шевелений, срок был слишком мал. Но какое-то внутреннее, интуитивное знание вдруг пронзило её, как молния. Она прижала ладонь к животу, прислушалась к себе, и сердце её пропустило удар. — Нет, — прошептала она, не веря. — Не может быть. Но женская интуиция, помноженная на материнский опыт, кричала: да. Да, это случилось. Снова. Она вспомнила тот вечер, когда они с Драко, после разговора о будущем, о детях, о Сэбби, который просил братика, занимались любовью с какой-то особенной, отчаянной страстью. Она тогда хотела этого — хотела второго ребёнка, хотела, чтобы в их доме снова зазвенел детский смех. И, кажется, её желание сбылось. Она стояла на террасе, прижимая руку к животу, и слёзы текли по её щекам — но это были не горькие слёзы, а светлые, полные удивления и благоговения. Внутри неё, под сердцем, зародилась новая жизнь. Жизнь, которая стала бы символом победы над смертью, над ненавистью, над всем, что они пережили. — Гарри, — прошептала она, глядя на небо. — Ты слышишь? У нас будет ещё один ребёнок. Ты... ты будешь его ангелом-хранителем. Как и для Сэбби. Ты всегда с нами. Ветер качнул ветви старого дуба, растущего внизу, и ей показалось, что это он ответил — тихим, ласковым шелестом. Она не стала говорить Драко сразу. Решила подождать, убедиться, не ошибается ли. В тот же день, под благовидным предлогом («хочу проветриться, пройдусь до аптеки»), она вышла из дома одна — впервые за двенадцать дней. Драко хотел пойти с ней, но она настояла, что ей нужно побыть одной, что с ней ничего не случится, что она скоро вернётся. Он нехотя согласился, и она вышла на улицу, чувствуя, как свежий осенний воздух наполняет лёгкие, как ветер играет с волосами, как солнце греет лицо. Она шла по знакомым улочкам, вдыхала запахи Парижа — кофе, выпечки, жареных каштанов, — и чувствовала, как внутри неё, в том месте, где была пустота, понемногу зарождается что-то новое. Аптека оказалась маленькой, уютной, с деревянными полками и приветливой продавщицей. Гермиона купила тест — маггловский, обычный, чтобы не привлекать внимания. Дома, в ванной, она сделала всё, как положено, и замерла, глядя на две полоски. Они были яркими, чёткими, не оставляющими сомнений. — Я беременна, — прошептала она, глядя на своё отражение в зеркале. — У нас будет второй сын. Она не знала, откуда взялась эта уверенность, но внутри она чувствовала: да, мальчик. И он будет похож на Драко — светловолосый, сероглазый, с его острыми чертами лица и упрямым характером. Но с её любовью к книгам и справедливости. Она вышла из ванной, прошла в спальню. Драко сидел на кровати, глядя в окно, и на его лице застыло выражение тревоги. — Ты долго, — сказал он. — Я волновался. — Всё в порядке, — она подошла, села рядом, взяла его за руку. — Драко, у меня для тебя новость. Он напрягся, его пальцы сжали её ладонь. — Что случилось? — спросил он, и в его голосе послышался страх. — Ничего плохого, — она улыбнулась — впервые за двенадцать дней. — Скорее наоборот. Драко, я беременна. У нас будет второй ребёнок. Он замер. В его серых глазах, сначала расширенных от шока, потом наполнившихся слезами, отразилась целая гамма чувств — неверие, надежда, радость, страх. Он смотрел на неё, потом на её ещё плоский живот, потом снова на неё. — Ты... ты серьёзно? — выдохнул он, и голос его дрожал. — Серьёзно, — она кивнула. — Я сделала тест. Две полоски. И я чувствую. Это мальчик, Драко. Я знаю. Он не выдержал. Рыдания вырвались из его груди — не сдерживаемые, не стыдливые, а настоящие, очищающие. Он упал на колени перед ней, обхватил её за талию, прижался лицом к её животу. — Спасибо, — шептал он, захлёбываясь слезами. — Спасибо, принцесса. Ты даёшь мне жизнь. Снова и снова. Я не заслуживаю такого счастья. — Заслуживаешь, — она гладила его по голове, перебирая светлые волосы, чувствуя, как он дрожит. — Мы оба заслуживаем. После всего, что пережили. После Гарри. Он... он бы хотел, чтобы мы были счастливы. Чтобы мы жили. Ради него. Драко поднял на неё заплаканное лицо, и в его глазах была такая любовь, такая благодарность, что у неё перехватило дыхание. — Я люблю тебя, Гермиона Малфой, — прошептал он. — Больше жизни. — Я люблю тебя, Драко Малфой, — ответила она, целуя его в лоб. — И я люблю нашего малыша. Который скоро появится. Они сидели так, обнявшись, и время для них остановилось. За окном светило солнце, Париж шумел, а они были вместе — и это было главным. Новость о беременности решили объявить не сразу. Сначала нужно было убедиться, что всё в порядке, что беременность протекает нормально, что нет угрозы выкидыша. Гермиона записалась к целителю, прошла обследование, и результаты подтвердили её догадку: шестая неделя, всё идёт прекрасно, плод развивается нормально. — Поздравляю, миссис Малфой, — сказал целитель, пожилой волшебник с добрыми глазами. — Вы будете мамой во второй раз. Мальчик, как вы и предполагали. Крепкий, здоровый. Всё будет хорошо. Она вышла из кабинета с пергаментом в руках, на котором были написаны эти слова, и чувствовала, как сердце переполняется благодарностью. Жизнь побеждала смерть. Надежда побеждала отчаяние. Вечером того же дня они собрались в гостиной — Драко, Гермиона, Сэбби, Пэнси, Блейз, Тео и Нарцисса. Милли приготовила ужин, стол ломился от яств, но никто не притрагивался к еде — все ждали, зачем их собрали. — У нас новость, — сказал Драко, держа Гермиону за руку. — Мы хотели поделиться ею с вами, потому что вы — наша семья. Самая близкая. — Ты женишься на ней во второй раз? — спросил Блейз с ленивой улыбкой, но в глазах его читалась тревога. — Нет, — усмехнулся Драко. — Мы ждём ребёнка. Второго. На несколько секунд в комнате воцарилась абсолютная, звенящая тишина. А потом Пэнси, как всегда, заорала. — ЧТО-О-О?! — завопила она, вскакивая с места и опрокидывая бокал с вином. — Ты беременна?! Опять?! Гермиона, ты... ты... БОЖЕ МОЙ! Она бросилась к подруге, обняла её, прижала к себе, и по её щекам градом катились слёзы — счастливые, светлые, благодарные. — Я так рада! — кричала она. — Так рада, девочка моя! У вас будет ещё один малыш! А я снова буду крёстной! Я первая сказала! Не смейте спорить! — Пэнси, угомонись, — засмеялся Блейз, но в его глазах тоже блестели слёзы. — Дай другим тоже порадоваться. Он подошёл, обнял Гермиону, поцеловал в щёку. — Поздравляю, Грейнджер. Ты у нас просто чудо. Драко, ты счастливчик. — Знаю, — ответил Драко, и в его голосе была такая гордость, что у всех защемило сердце. Тео молча обнял её, и в этом объятии было столько тепла, что слова были не нужны. Нарцисса, которая всё это время сидела неподвижно, вдруг поднялась, подошла к Гермионе, взяла её за руки. — Дочка, — сказала она, и голос её дрожал. — Ты делаешь моего сына счастливым. Ты даёшь мне внуков. Я так благодарна тебе. Ты даже не представляешь. — Представляю, — улыбнулась Гермиона сквозь слёзы. — Потому что я тоже благодарна вам. За то, что вы есть. За то, что приняли меня. За то, что стали мне мамой. Они обнялись, и в этом объятии было столько любви, что, казалось, даже стены квартиры стали теплее. Сэбби, который сначала не понял, о чём речь, вдруг осенило. Он подбежал к маме, обхватил её за ноги. — Мама, а у меня будет блатик? — спросил он, заглядывая в её лицо сияющими глазами. — Будет, малыш, — она присела, обняла его. — Скоро. Ты будешь старшим братом. Будешь защищать его, учить всему, что умеешь сам. Справишься? — Спла-влюсь! — твёрдо заявил Сэбби. — Я буду самым лучшим блатом на свете! Я научу его летать на даконе и длесси-ли-ловать собачек! Все рассмеялись, и этот смех, тёплый, живой, настоящий, разогнал последние тени, которые ещё держались в комнате. Прошёл ещё месяц. Гермиона понемногу приходила в себя. Слёзы стали реже, сменяясь светлой грустью. Она научилась жить с этой болью — не загонять её внутрь, не прятать, а принимать как часть себя. Гарри был с ней. В каждом её вздохе, в каждой улыбке Сэбби, в каждом ударе сердца её будущего сына. Она часто приходила на кладбище. Сидела у могилы Гарри, разговаривала с ним, рассказывала о том, как растёт Сэбби, как они ждут второго малыша, как Драко строит планы на будущее. Она приносила цветы — белые розы, которые он когда-то дарил ей, и ставила их в вазу, принесённую из дома. — Знаешь, Гарри, — говорила она, глядя на его имя, выбитое на камне. — Я никогда не думала, что буду так скучать по тебе. Ты был моим другом. Самым лучшим. Даже когда предал, я всё равно любила тебя. И простила. Давно. Просто не сказала. Прости меня за это. Ветер качал ветви дуба, и ей казалось, что это он отвечает ей. — Спи спокойно, Гарри, — шептала она. — Ты заслужил покой. А мы... мы будем жить. Ради тебя. Ради себя. Ради наших детей. В один из таких дней, когда она вернулась с кладбища, её встретил Драко. Он стоял на пороге, с Сэбби на руках, и в его глазах было что-то новое — не тревога, не боль, а тихая, спокойная уверенность. — Принцесса, — сказал он, опуская сына на пол. — Мы хотим тебе кое-что сказать. — Что? — она насторожилась, снимая пальто. — Мы с Сэбби придумали имя для малыша, — Драко подошёл, взял её за руку. — Если ты, конечно, не против. — Какое? — она переводила взгляд с мужа на сына. — Лео, — сказал Сэбби, важно выпятив грудь. — Лео Малфой. Потому что лев — сильный и храблый. Как папа. Как дядя Галли. Гермиона замерла. Лео. Лев. Символ мужества, силы, благородства. Имя, которое подходило их сыну, который должен был родиться весной, как символ новой жизни, победы над смертью. — Лео, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Лео Малфой. Красивое имя. — Тебе нравится? — спросил Драко, и в его голосе была надежда. — Очень, — она улыбнулась, прижалась к нему. — Вы выбрали идеальное имя. Сэбби захлопал в ладоши, радуясь, что его предложение приняли. — Я буду самым лучшим блатом! — заявил он. — Я научу Лео всему! И он будет меня слушаться, потому что я сталший! — Старший, — поправил Драко. — Сталший, — повторил Сэбби, и все засмеялись. Время шло. Живот Гермионы округлялся, и она чувствовала, как внутри неё растёт новая жизнь. Лео шевелился по ночам, не давая спать, и она, лёжа в темноте, гладила живот и разговаривала с ним — о Гарри, о Сэбби, о Драко, о любви, которая сильнее смерти. — Ты будешь особенным, — шептала она. — Ты родишься весной, когда всё расцветает. Ты будешь похож на папу — светловолосый, сероглазый, сильный. Но в тебе будет и моя любовь к книгам, и моя вера в справедливость. И память о Гарри, который отдал жизнь за нашу семью. Драко, просыпаясь, обнимал её, прижимался к животу, целовал его, шептал что-то ласковое. И она чувствовала, как её сердце наполняется теплом. Пэнси приходила почти каждый день, приносила детские вещи — распашонки, ползунки, шапочки, — и они вместе разбирали их, смеялись, спорили, какой цвет лучше, какая ткань мягче. Блейз и Тео тоже участвовали — Блейз закупал игрушки, Тео — книги. Нарцисса вязала крошечные пинетки и одеяла, и в доме снова пахло счастьем. А где-то там, за Ла-Маншем, в разваливающейся Норе, Молли Уизли сидела у окна и смотрела на дорогу, по которой когда-то пришли её дети. Она уже не ждала — она знала, что они не вернутся. Но память не отпускала. Каждый день она перебирала старые фотографии, гладила выцветшие лица, шептала имена. И ждала смерти, которая, казалось, забыла о ней. В Азкабане, в сырых, холодных камерах, сидели Рон и Джинни. Они не разговаривали друг с другом — каждый был погружён в свою пустоту, в свою боль, в своё безумие. Джинни смотрела в стену и видела зелёные глаза Гарри — те самые, которые закрылись навсегда по её вине. Рон сжимал кулаки и шептал имя Гермионы — с ненавистью, с болью, с бессилием. Но никто не слышал их. Никто не жалел. Они были забыты. Зима сменилась весной. Париж расцвёл, утопая в зелени и цветах. Эйфелева башня сверкала в лучах солнца, и город казался особенно красивым, особенно живым. В конце апреля, когда каштаны уже покрылись белыми свечами, а воздух наполнился ароматом сирени, Гермиона родила. Роды были тяжёлыми, долгими, но Драко был рядом. Он держал её за руку, вытирал пот со лба, шептал слова любви, и она чувствовала, как его сила передаётся ей, как она черпает в нём энергию, чтобы пройти через это испытание. — Ты справишься, принцесса, — говорил он, и его голос был твёрдым, как скала. — Ты самая сильная женщина на свете. Я верю в тебя. И она справилась. Когда первый крик новорождённого разнёсся по палате, она заплакала — от облегчения, от счастья, от благодарности. Драко, увидев сына, тоже плакал — слёзы текли по его щекам, не стыдливые, не сдерживаемые, а настоящие, живые. — Он красивый, — прошептал Драко, принимая малыша из рук целительницы. — Как ты. Как Сэбби. — Он похож на тебя, — улыбнулась Гермиона, глядя на крошечное личико, покрытое светлым пушком, на серые глаза, которые уже сейчас, с первой минуты жизни, смотрели на мир с любопытством и достоинством. — Настоящий Малфой. — Лео, — сказал Драко, обращаясь к сыну. — Добро пожаловать в семью, маленький лев. Он передал малыша Гермионе, и она прижала его к груди, чувствуя, как её сердце переполняется любовью. Такой огромной, всепоглощающей, что, казалось, оно вот-вот лопнет. — Здравствуй, мой хороший, — прошептала она. — Я так ждала тебя. Мы все ждали. Твой брат Сэбби уже придумал, как будет учить тебя летать на метле. А папа обещал научить тебя всему, что умеет сам. А я... я буду любить тебя. Всегда. Безусловно. Как люблю твоего брата. Как люблю твоего отца. Лео, будто поняв, что ему говорят, перестал плакать, открыл глаза — серые, как у Драко, — и посмотрел на неё. И в этом взгляде, ещё неосознанном, но таком ясном, она увидела будущее. Их будущее. Светлое, мирное, счастливое. Через несколько дней они вернулись домой. Сэбби, увидев брата, сначала оробел, но потом осмелел, подошёл, заглянул в коляску. — Мама, — сказал он, — а почему он такой маленький? — Потому что он только родился, — улыбнулась Гермиона. — Но он будет расти. И скоро вы будете вместе играть, бегать, драться. — Я не буду с ним длаться, — важно заявил Сэбби. — Я буду его защищать. Я же сталший блат. — Старший брат, — поправил Драко. — Сталший блат, — повторил Сэбби, и все засмеялись. Пэнси, Блейз и Тео приехали в тот же день. Пэнси, увидев Лео, расплакалась — впервые в жизни, наверное, от счастья. — Он такой красивый, — всхлипывала она, держа малыша на руках. — Вылитый Драко. Те же глаза, тот же взгляд. Упрямый, гордый, настоящий Малфой. — И немного Грейнджер, — добавил Блейз. — Видите, как он на меня смотрит? С вызовом. Это её гены. Тео молчал, но его тёмные глаза светились теплом. Он погладил Лео по голове, и малыш, будто узнав его, улыбнулся — беззубой, младенческой улыбкой, от которой у всех защемило сердце. Нарцисса прилетела на следующий день. Она долго сидела у кроватки, глядя на внука, и по её щекам текли слёзы — счастливые, светлые. — Спасибо тебе, дочка, — сказала она, обнимая Гермиону. — За эту жизнь. За эту семью. За то, что ты есть. — Спасибо вам, мама, — ответила Гермиона. — За то, что вы есть. За то, что приняли меня. За то, что любите. Они сидели в гостиной, пили чай, смотрели, как Сэбби показывает Лео своих плюшевых драконов, и чувствовали, как внутри, в том месте, где была боль, понемногу разрастается тихое, спокойное счастье. В конце мая, когда Париж утопал в зелени и цветах, Гермиона впервые после рождения Лео поехала на кладбище. Драко хотел поехать с ней, но она попросила его остаться с детьми. Ей нужно было побыть одной. Она шла по знакомой дорожке, держа в руках букет белых роз. Солнце светило ярко, птицы пели, и этот день, такой светлый и тёплый, не казался ей печальным. Скорее, торжественным. Она остановилась у могилы Гарри, опустилась на колени, положила цветы. — Привет, Гарри, — сказала она, и голос её звучал ровно, спокойно. — Я снова к тебе. На этот раз — с хорошими новостями. Она помолчала, собираясь с мыслями. — У нас родился сын. Лео. Лео Малфой. Он такой красивый, Гарри. Светленький, сероглазый, весь в отца. Но характер у него — мой. Упрямый, настойчивый, любознательный. Он будет расти, и я расскажу ему о тебе. О том, какой ты был храбрый. О том, как ты спас меня. О том, как ты любил. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. — Сэбби тоже помнит тебя. Он часто спрашивает, когда дядя Гарри вернётся. Я говорю ему, что ты ушёл навсегда, но ты всегда с нами. В наших сердцах. В наших воспоминаниях. Он ещё маленький, но он понимает. Он знает, что ты был героем. Она провела рукой по холодному камню, на котором было выбито имя Гарри Джеймса Поттера. — Я скучаю по тебе, Гарри. Каждый день. Каждую минуту. Но я знаю, что ты хотел, чтобы я жила. Чтобы я была счастлива. И я стараюсь. Ради тебя. Ради Драко. Ради наших детей. Ветер качнул ветви дуба, и ей показалось, что это он обнимает её — легонько, невесомо, как дуновение. — Прощай, Гарри, — прошептала она, вставая. — Спи спокойно. Я никогда тебя не забуду. Она постояла ещё минуту, глядя на могилу, потом развернулась и пошла к выходу. У ворот её ждал Драко — с Сэбби на руках и с Лео в коляске. Он улыбнулся, протянул ей руку. — Всё хорошо? — спросил он. — Всё хорошо, — ответила она, беря его за руку. — Теперь — всё хорошо. Они пошли домой — в свой дом, в свою жизнь, в своё будущее. А сзади, за их спинами, кладбище оставалось тихим и спокойным, храня память о тех, кто ушёл, и надежду на тех, кто остался. Жизнь продолжалась. И это было главным.