Тот, кто не спит

Две недели спустя «Плотва» за это время стала для Лютика чем-то вроде второго дома. Он уже знал, где у неё скрипит дверца, как чихает мотор на холодную и сколько можно просидеть на пассажирском, прежде чем затечёт спина. Гера, кажется, тоже привык — перестал коситься с подозрением, когда Лютик выныривал из темноты, и даже перестал спрашивать «ты опять?». Просто открывал дверцу и продолжал смотреть в лобовуху. Лютик приходил не каждый день. Во-первых, учёба. Во-вторых, иногда Гера пропадал — на заданиях, наверное, или просто не хотел никого видеть. Лютик научился чувствовать эти дни: когда подходить к «Плотве» не стоит, когда Гера смотрит так, что лучше исчезнуть, не отсвечивать. Он исчезал. А на следующий день приходил снова — проверить, не прогонят ли сегодня. Не прогоняли. В эту ночь было холодно. Октябрь подбирался к городу крадучись, цеплял лужи тонким ледком, забирался под куртки. Лютик сидел на пассажирском, поджав ноги, и дул на замёрзшие пальцы. Гера курил в форточку и молчал. — Гера, — позвал Лютик. — Ну? — А вы всегда молчите? — Когда есть что сказать — говорю. — А когда нет? — Молчу. Лютик хмыкнул, полез в карман, вытащил плеер. Покрутил в руках, глянул на Геру вопросительно. — А можно? — Чего? — Послушать. Я тихо. Гера махнул рукой — делай что хочешь. Лютик воткнул наушники, закрыл глаза. В плеере играло что-то своё, домашнее, записанное на коленке в общаге под гитару. Он знал эти песни наизусть, каждую царапину в звуке, каждый сбой ритма. Но слушал их снова и снова — потому что больше некому было слушать. Гера сидел рядом, курил и думал о своём. О том, что ночь выдалась тихая, ни одного вызова. О том, что скоро зима, а у «Плотвы» печка барахлит. О том, что этот придурок опять без шапки, простудится ведь. — Гера, — Лютик открыл глаза, вытащил один наушник. — Хотите? — Чего? — Послушать. Это я сам написал. Плохо, наверное, но... хочу, чтоб вы услышали. Гера посмотрел на наушник. На Лютика. Снова на наушник. Лютик смотрел на него с таким выражением, будто сейчас решится судьба всего человечества. Гера вздохнул. Взял наушник. Засунул в ухо. Из наушника полилось что-то тихое. Гитара, да, Лютик говорил, что играет. Но там было ещё что-то — шум ветра, записанный где-то на крыше, maybe, или просто помехи старой записи. И голос. Лютик пел. Гера слушал. Голос у него был... не поставленный, не профессиональный. Простой. Живой. И слова — простые, про то, как идёшь по ночному городу, а вокруг никого, и ты один, но уже привык. Про то, что даже когда никого нет, ты всё равно идёшь. Песня кончилась. Гера сидел молча. Лютик смотрел на него и, кажется, не дышал. — Ну? — спросил он наконец. Гера помолчал. Потом сказал: — Норм. Не лабуда. У Лютика лицо расплылось в улыбке — ну прямо ребёнок, которому конфету дали. — Правда?! — Сказал же. Лютик чуть не подпрыгнул на сиденье. — А можно я вам ещё сыграю? Когда-нибудь? Не в наушниках, а прямо? Тут акустика, наверное, хреновая, но я могу... — Тихо, — оборвал Гера. — Не части. Лютик заткнулся, но глаза его продолжали сиять. Они снова замолчали. Гера смотрел в лобовуху и думал о том, что это, наверное, плохая идея — подпускать кого-то близко. Он же знал, чем это кончается. Все, кого он подпускал, уходили. А этот — молодой совсем. Вся жизнь впереди. А у него, у Геры, этой жизни — вообще без срока. Но наушник всё ещё лежал в ухе, и оттуда, из этого маленького кусочка пластмассы, всё ещё тянулось тепло. — Гера, — Лютик нарушил тишину. — А можно я иногда буду приходить? Просто так. Не мешать. Если заняты — я уйду. Но если можно... я лучше здесь, чем там. Гера смотрел в лобовуху. Долго. Очень долго. — Приходи, — сказал он наконец. — Только не ной. Лютик заулыбался снова. — Не буду. Честное слово. — Да ну тебя, — Гера завёл мотор. — Поехали, отвезу. А то завтра учёба. — Ага, — Лютик вздохнул. — Учёба. «Плотва» тронулась, выруливая из промзоны на пустую дорогу. Гера гнал не быстро, но уверенно — он знал эти улицы как свои пять пальцев. Лютик смотрел в окно на мелькающие фонари и думал о том, что впервые за долгое время ему не хочется никуда бежать. — Гера, — позвал он. — Ну? — Спасибо. — За что? — Что не выгнали. Гера усмехнулся. Коротко, почти незаметно. Но Лютик заметил. — Посмотрим, как ты запоешь, когда я тебя в следующий раз от упырей отбивать буду. — А вы отобьёте, — Лютик сказал это так уверенно, будто речь шла о погоде на завтра. — Вы же дворник. Вам положено. Гера хмыкнул. — Дурак ты, Лютик. — Знаю. Они доехали до общаги. Лютик вылез, хлопнул дверцей, наклонился к открытому окну. — До завтра? Гера глянул на часы. Половина первого. — Посмотрим. Если ночь спокойная — буду на месте. — Я приду, — пообещал Лютик и скрылся в подъезде. Гера постоял ещё минуту, глядя на тёмные окна. Где-то на третьем этаже зажегся свет — видимо, Лютик добрался до комнаты. Потом погас. «Плотва» развернулась и уехала обратно, в ночь. В машине было пусто. И тихо. И холоднее, чем когда этот придурок сидел рядом. Гера достал новую сигарету, прикурил, глядя на дорогу. — Придурок, — сказал он снова. Но теперь это звучало почти ласково. --- Утром Лютик проснулся с мыслью, что сегодня обязательно нужно купить батарейки для плеера. И maybe что-нибудь перекусить. И сходить в промзону — вдруг Гера там. Он шёл по коридору общаги, когда в кармане завибрировал телефон. Сообщение с незнакомого номера: «Сегодня на месте. Если придёшь — купи чай. Вкусный. Г.» Лютик остановился. Прочитал сообщение ещё раз. Потом ещё. — Ни хрена себе, — сказал он вслух и улыбнулся так, что проходящая мимо соседка шарахнулась в сторону. В магазине он купил две пачки чая — дорогого, с бергамотом, какой сам никогда не мог себе позволить. И пачку печенья. И maybe зря, но ещё шоколадку. Вечером он сидел в «Плотве», пил горячий чай из крышки термоса, протягивал вторую крышку Гере и думал, что жизнь, кажется, налаживается. Гера молчал. Но чай пил. И это было важнее любых слов.