Тот, кто не спит

Несколько дней спустя Осень окончательно вступила в свои права. Дожди шли каждый день, смывая с города последние остатки летнего тепла. «Плотва» теперь больше напоминала плавсредство, чем средство передвижения — вода хлюпала где-то под полом, дворники еле справлялись с потоками, а печка грела ровно настолько, чтобы не замёрзнуть насмерть. Лютик сидел на пассажирском, поджав ноги, и грыз яблоко. Гера курил в форточку и смотрел, как капли дождя разбиваются о лобовое стекло. В машине пахло табаком, мокрой одеждой и ещё чем-то тёплым, что Лютик про себя называл «геройским запахом». Гера, если и знал об этом определении, никак не комментировал. — Скучно, — сказал Лютик, доедая яблоко. — Терпи. — А рассказать что-нибудь? — Не хочу. — А спеть? — Не надо. — А спросить? Гера повернул голову, глянул на него тяжёлым взглядом. Лютик выдержал. Он уже научился — не отводить глаза, не ёрзать. Просто смотреть в ответ и ждать. — Спрашивай, — разрешил Гера. — А что за история с Хоттабычем? Ну, тем стариком? Вы говорили, что он... Он не договорил. Гера отвернулся к окну. Молчал долго, очень долго. Лютик уже думал, что ответа не будет. — Это было давно, — сказал Гера наконец. Голос у него стал другой — глуше, тяжелее. — Лет пятнадцать назад. Я тогда ещё в Дозоре недолго работал. Молодой был, дурак. Он замолчал, достал новую сигарету, прикурил. Руки у него чуть дрожали — Лютик заметил, но промолчал. — Яна меня взяла под крыло. Напарница. Ты фотку в бардачке видел — это она. Лютик кивнул, хотя Гера не смотрел. — Умная была. Красивая. И сильная. Мы с ней... ну, не успели ничего. Всё боялся, боялся. А она смеялась, говорила — потом, успеем. У бессмертных, мол, времени вагон. Гера усмехнулся — криво, невесело. — А потом пришёл этот. Хоттабыч. В девяностые его какой-то чернокнижник откопал, не иначе. Старик с бородой, в халате — ну вылитый из сказки. Только глаза безумные. И сила — мама не горюй. Он затянулся, выпустил дым в форточку. — Мы его ловили всей командой. А он... он не злой был, понимаешь? Он просто не понимал, что творит. К нему мужик подошёл, попросил денег — он сделал так, что у мужика все родственники умерли и наследство оставили. Мужик рыдал, а Хоттабыч удивлялся — ты же денег хотел, я дал. Чего не так? — Бред, — тихо сказал Лютик. — Вот именно что бред. Сумасшедший дом на выезде. Мы его загнали в старый цех, окружили. Яна была впереди. А он... не знаю, что пошло не так. То ли я замешкался, то ли она отвлеклась. Осколок. Обычный кусок арматуры. Прямо в неё. Гера замолчал. Лютик видел, как у него желваки ходят. — Она упала, а я к ней. А этот... старик подходит, смотрит на меня и говорит: "Ты хочешь жить? Ты хочешь быть с ней? Но её больше нет. Я не могу вернуть мёртвых. Но я могу сделать так, чтобы ты жил. Вечно. Чтобы помнил её всегда". — Господи, — выдохнул Лютик. — Я тогда не понял. Думал, бред. А потом раны затягиваться перестали. В смысле — затягивались, но не до конца. И я не мог умереть. Пытался — не выходило. Резал, стрелялся, травился. Всё заживало, и я просыпался. Лютик смотрел на него и не знал, что сказать. Просто сидел и слушал. — Теперь вот живу, — Гера усмехнулся. — Смотрю, как все дохнут. В машине повисла тишина. Только дождь барабанил по крыше да дворники мерно скрипели туда-сюда. — Гера, — Лютик осторожно коснулся его плеча. — А Хоттабыч где сейчас? — А хрен его знает. Иногда появляется. Сядет где-нибудь на лавочке, кормит голубей. Или приходит ко мне, говорит что-то. Я гоню, а он не обижается. Уходит. — И ты... ты не хочешь его убить? Гера посмотрел на него. Долго. Потом сказал: — А смысл? Он же не специально. Он больной. Просто больной старик, который не понимает, что делает. — Но из-за него... — Из-за него, — перебил Гера. — Из-за него Яны нет. И из-за меня. Потому что я не успел. Он отвернулся. Лютик убрал руку с его плеча, но не убрал взгляд. — Не надо так, — сказал он тихо. — Что — так? — Винить себя. Вы же не знали. — Много ты понимаешь. — Немного, — согласился Лютик. — Но про вину понимаю. Гера хотел что-то ответить, но тут в стекло постучали. Оба вздрогнули. За мокрым стеклом стояла фигура — невысокая, сгорбленная, в каком-то странном балахоне, который давно превратился в лохмотья. — Легок на помине, — процедил Гера сквозь зубы. — Это... это он? — Лютик даже зашептал. — Он. Гера опустил стекло. В салон ворвался холодный воздух и запах сырости. Старик наклонился, заглянул внутрь. Лицо у него было морщинистое, борода длинная, седая, а глаза — безумные, да, но в них плескалось что-то ещё. Тоска. Растерянность. И какая-то детская обида. — Здравствуй, Георгий, — сказал старик. Голос у него был скрипучий, но в нём слышались странные нотки — то ли древнего сказания, то ли советского радио. — Давно не виделись, товарищ дорогой. А это кто с тобой? Отрок? — Не твоего ума дело, — Гера подался вперёд, загораживая Лютика. — Чего надо? — Я просто мимо шёл, — Хоттабыч развёл руками. — Иду, понимаешь, культурно отдыхаю, а тут вы. Дай, думаю, загляну, узнаю, как дела. — Нормально дела. Иди дальше. — Обижаешь, Георгий, — старик покачал головой. — Я же к тебе с добром. Ибо ведаю, что виноват перед тобой. И перед той, которую... — он запнулся, — которую не уберёг. Гера сжал кулаки. Лютик видел, как у него побелели костяшки. — Не смей про неё, — процедил Гера. — Молчу, молчу, — Хоттабыч поднял ладони. — Я вообще мирный. Я к тебе не с войной, Георгий. Я понять хочу. Ты всё ещё злишься? — А ты как думал? Старик вздохнул. Посмотрел на Лютика долгим, изучающим взглядом. — А ты хороший, — сказал он вдруг. — Светлый. Ему такой нужен. Береги его, слышишь, отрок? Лютик открыл рот, чтобы ответить, но Хоттабыч уже исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя только запах сырости и странное чувство, будто только что разговаривал с призраком. — Ни хрена себе дедушка, — выдохнул Лютик. — Это он... того... всегда такой? Гера сидел молча, глядя в ту сторону, где только что стоял старик. Руки у него всё ещё были сжаты в кулаки. — Гера? — осторожно позвал Лютик. — Что? — Вы как? Гера повернулся к нему. В глазах — усталость и злость, и ещё что-то, чему Лютик не знал названия. — Нормально, — сказал Гера. — Садись давай. И забудь, что видел. — Да как забудешь-то? — Лютик уже залез обратно в машину. — Он же... он же... — Я сказал — забудь. Гера завёл мотор. «Плотва» чихнула, кашлянула и поехала, разбрызгивая лужи. Лютик смотрел в боковое стекло, но город за ним плыл какой-то размытый, нереальный. — Гера, — спросил он тихо. — А он правда больной? — Правда. — И вы его не ненавидите? Гера помолчал. Потом сказал: — Ненавижу. Себя — больше. — Не надо, — Лютик потянулся, положил руку ему на плечо. — Не надо себя ненавидеть. Гера сбросил его руку, но не грубо, а как-то... устало. — Езжай ты, — буркнул он. — Сказочник. Лютик улыбнулся. Убрал руку, но не обиделся. — А знаете, — сказал он, — у меня дед был. Тоже всё время говорил «езжай ты». А потом чаем поил. — Я не дед. — А кто? Гера посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то — то ли усмешка, то ли усталость. — Сам не знаю. — А я знаю, — Лютик улыбнулся. — Вы Гера. Просто Гера. «Плотва» ехала в ночь. Дождь кончился, тучи разошлись, и в разрывах показались звёзды. Редкие, бледные, но живые. — Гера, — позвал Лютик. — Ну? — А можно я завтра приду? — Приходи. — А послезавтра? — Приходи. — А всегда? Гера вздохнул. Сделал музыку тише. — Посмотрим, — сказал он. Лютик кивнул и уставился в окно. Звёзды мелькали за стеклом, и ему казалось, что они тоже улыбаются.