Тот, кто не спит

Несколько дней спустя Осень окончательно вступила в свои права, и теперь город напоминал промокшую до нитки дворнягу, которая жмётся к подворотням в надежде найти хоть какое-то тепло. Листья давно облетели, превратились в бурую кашицу под ногами, и ветер гонял эту кашицу по опустевшим улицам, забивал в водостоки, налипал на колёса припаркованных машин. «Плотва» стояла на привычном месте — у заброшенного цеха, где они встретились в первый раз. Гера называл это место «точкой», Лютик про себя — «их местом». Здесь даже воздух был другим: пахло ржавчиной, сыростью и почему-то немного мятой — наверное, потому что рядом с цехом рос куст, который Лютик однажды определил как «вроде мята, но хрен его знает». Сегодня Гера был не в настроении. Лютик понял это сразу, как только забрался в машину. По тому, как Гера сидел — не расслабленно, а напряжённо, будто пружина внутри взведена до предела. По тому, как курил — одну за другой, даже не стряхивая пепел. По тому, как смотрел в лобовуху, но явно не видел ни ржавого забора, ни облупленной стены цеха, ни мокрых веток, хлещущих по стеклу. — Что-то случилось? — спросил Лютик, усаживаясь поудобнее и стаскивая мокрую шапку. Волосы встали дыбом, и он машинально пригладил их ладонью. — Ничего. — Гера. — Сказал же — ничего. Голос глухой, чужой. Такой Лютик слышал только однажды — в ту ночь, когда Гера рассказывал про Яну. Лютик вздохнул. Полез в карман за плеером. Если Гера не хочет говорить — значит, не хочет. Он уже научился ждать. Сидеть тихо, не дёргаться, просто быть рядом. Иногда это помогало больше любых слов. За окном моросил дождь. Мелкий, противный, который забирается под воротник и течёт по спине ледяными ручейками. Дворники мерно скрипели туда-сюда, размазывая грязь по стеклу. В машине пахло табаком, мокрой одеждой и ещё чем-то — тем самым «геройским запахом», который Лютик не мог разобрать на составляющие, но узнавал с закрытыми глазами. Он воткнул наушник, сделал потише. Из динамика полилось что-то тихое, гитарное — он писал эту мелодию прошлой ночью, когда не спалось. Про ночь, про город, про то, как хочется, чтобы кто-то был рядом. Он не говорил Гере, про кого эта песня. Догадается — догадается. Гера молчал. Смотрел в одну точку, и пальцы на руле побелели от напряжения. Минут через десять в кармане у него зажужжал телефон. Гера глянул на экран, поморщился так, будто увидел там личного врага, сбросил. Через минуту — снова. И снова. — Да? — рявкнул он в трубку. — Чего надо? Лютик сделал вид, что очень занят наушниками, но краем глаза следил за каждым движением. Гера слушал, хмурился, потом бросил короткое: — Понял. Убрал телефон. Посмотрел на Лютика. Взгляд тяжёлый, но уже не чужой — скорее усталый. — Сиди здесь. Я быстро. — А что случилось? — Сказал же — сиди. Гера вылез из машины, хлопнул дверцей. Лютик смотрел, как его фигура растворяется в темноте и дожде, и в груди заныло знакомое беспокойство. Он уже знал это чувство — когда Гера уходит в ночь, и ты никогда не знаешь, вернётся ли. «Плотва» стояла одна под дождём. Лютик смотрел на запотевшие стёкла, на размытые огни города вдалеке, и думал о том, что всего несколько месяцев назад он даже не знал о существовании этого человека. А теперь не представлял, как жил без него. Время тянулось медленно, как старая плёнка на заевшем магнитофоне. Лютик считал минуты по ударам сердца. Сто двадцать ударов — минута. Ещё сто двадцать — ещё минута. Гера вернулся через полчаса. Не один. С ним был мужик — лет пятидесяти, с лицом человека, который видел в этой жизни слишком много, чтобы чему-то удивляться. Старый плащ, мокрый до нитки, мятая папка под мышкой, лысина, прикрытая редкими прядями, которые ветер трепал безжалостно. Гера ткнул пальцем в сторону «Плотвы», мужик кивнул и направился прямо к машине. Лютик вжался в сиденье. Сердце заколотилось где-то в горле. Мужик открыл заднюю дверцу, сел. От него пахло сыростью, старой бумагой и чем-то казённым — как в поликлинике или паспортном столе. Он глянул на Лютика тяжёлым, изучающим взглядом — так смотрят на неожиданную находку, не зная ещё, опасна она или нет. — Это тот самый? — спросил он у Геры, который уже забрался на водительское и теперь стряхивал воду с куртки. — Тот. — И давно? — Давно. Мужик вздохнул. Вздох у него был тяжёлый, как у человека, который привык разбирать чужие проблемы, но от своих не знает, куда деться. Он почесал лысеющую макушку, снял с пальца налипший мокрый лист и только потом протянул руку Лютику. — Степаныч, — сказал он. — Начальник местного отдела. Можно просто по имени-отчеству, если привыкнешь. Лютик пожал руку. Ладонь у Степаныча была сухая, тёплая — как будто он только что из дома, а не с ночной улицы. Взгляд оставался тяжёлым, но в глубине мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Гера, — Степаныч повернулся к водительскому, — ты ж понимаешь, что не положено? Он же человек. Не наш. — Он мне не мешает. — Пока не мешает. А потом? Увидит чего не надо, язык распустит... — Степаныч говорил без злости, скорее устало, как о давно надоевшей проблеме. — Не распустит. — С чего такая уверенность? Гера молчал. Смотрел в лобовуху, где дворники всё так же мерно скребли по стеклу. Потом сказал коротко, будто отрезал: — Свой он. В машине повисла тишина. Только дождь барабанил по крыше да где-то далеко сигналила машина. Степаныч посмотрел на Лютика долгим взглядом. Лютик старался не отводить глаз, хотя внутри всё дрожало. Он чувствовал себя нашкодившим школьником перед директором — только вот нашкодить не успел, а уже судят. — Свой, значит, — повторил Степаныч. — Ну-ну. А ты, парень, хоть понимаешь, во что вляпался? — Понимаю, — сказал Лютик. Голос чуть дрогнул, но он справился, сжал кулаки под курткой. — И что тут у нас творится — понимаешь? — Не совсем, — честно признался Лютик. — Но верю, что Гера плохого не сделает. Степаныч хмыкнул. Переглянулся с Герой. В этом взгляде читалось что-то давнее, общее — то, что бывает у людей, прошедших вместе не одну передрягу. — Ну, дела, — сказал он. — Ладно, твоё дело. Но если что — я тебя не знаю. Понял? — Понял, — кивнул Гера. — И чтобы никаких лишних глаз. Сам знаешь, инстанции сверху любят проверять. Им лишь бы к чему придраться. — Знаю. Степаныч вылез из машины, уже на ходу бросив: — Смотри мне, Гера. Этот парень... не подведи его. И ушёл в темноту, растворился среди ржавых контейнеров и мокрых кустов. Только шорох дождя остался. В машине повисла тишина. Тяжёлая, густая, как кисель. Лютик выдохнул — только сейчас понял, что всё это время почти не дышал. В ушах звенело, ладони вспотели. — Гера, — позвал он. — Ну? — Это кто был? — Начальник. Сказал же. — И он... он знает про меня? — Знает. — И не против? Гера повернулся к нему. В глазах — усталость и какая-то странная теплота. Такая редкость появлялась в его взгляде, только когда они оставались вдвоём, когда Лютик играл ему свои песни или когда они просто молчали рядом. — Сказал же — свой. Значит, свой. Лютик смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Гера назвал его своим. Не «студент», не «придурок», не «чокнутый» — свой. Он хотел что-то сказать, но голос предательски дрогнул, и в горле встал ком. Он просто смотрел на Геру и улыбался — глупо, по-детски, не скрывая ничего. — Гера, — выдавил он наконец. — Молчи, — Гера отвернулся, завёл мотор. «Плотва» ожила, чихнула, затарахтела, как старая швейная машинка. — Поехали, отвезу тебя. — А можно я ещё посижу? Гера посмотрел на часы. Половина второго. За стеклом — чёрная ночь и дождь. — Посиди, — сказал он. «Плотва» тронулась, но не в сторону города, а глубже в промзону. Гера вырулил к старому ангару, заглушил мотор. Здесь было тихо — даже дождь, казалось, шёл как-то спокойнее, не так настырно. — Тут и посидим, — сказал Гера. Лютик кивнул. Откинулся на сиденье, закрыл глаза. В машине было тепло, пахло табаком и сыростью, и этот запах уже стал для него родным. — Гера, — позвал он тихо. — Ну? — А можно я иногда буду называть тебя просто по имени? Ну, когда вдвоём? Гера помолчал. Потом сказал: — Зови. — Гера, — Лютик улыбнулся с закрытыми глазами. — Спасибо. — За что? — За то, что есть. Гера ничего не ответил. Только руку протянул, положил тяжёлую ладонь ему на колено. Просто так. Грел, наверное. Лютик улыбнулся ещё шире и провалился в сон — тёплый, спокойный, без сновидений. Гера смотрел на него, на мокрые волосы, на счастливое лицо, на то, как он поджимает губы во сне, и думал о том, что впервые за много лет не чувствует холода внутри. «Свой», — подумал он. И это слово грело лучше любой печки.