Тот, кто не спит

Несколько дней спустя Ночь выдалась на редкость тихой. Даже дождь, который последние недели не давал прохода, наконец устал и уполз куда-то за горизонт. В промзоне было пустынно и сыро, но без привычного шума воды по крыше это казалось почти уютным. Луна висела над цехами — огромная, бледная, в размытых ореолах облаков. Она заливала всё вокруг серебристо-серым светом, делала ржавые контейнеры похожими на спящих зверей, а лужи — на осколки разбитого зеркала. Где-то далеко мерцали огни города, но здесь, в промзоне, была только ночь и тишина. «Плотва» стояла на привычном месте — у цеха, где всё началось. Гера сидел за рулём, курил в форточку и смотрел, как лужи на асфальте подёргиваются тонкой корочкой льда. Ночной воздух залетал в салон, холодный и чистый, выстужал тепло, но Гера не замечал — привык. Лютик сидел на пассажирском, поджав ноги, и молчал. Это само по себе было редкостью — обычно он тараторил без умолку, рассказывал про универ, про соседа-алкаша, который опять тырил носки, про новую песню, которую написал. Но сегодня молчал. Гера косился на него, но ничего не спрашивал. Ждал. В машине пахло табаком, мятой от того куста за цехом и ещё чем-то — тем самым «геройским запахом», который Лютик давно перестал замечать, а Гера и не знал, что он существует. В свете приборной панели лицо Лютика казалось бледным, почти прозрачным. Тени залегали под глазами, делали его старше, уставшее. — Гера, — наконец выдавил Лютик. Голос севший, чужой, будто не его. — Ну? — Вас когда-нибудь предавали? Гера усмехнулся. Коротко, без веселья. — Было дело. А что? Лютик молчал. Теребил рукав куртки, сжимал пальцы, разжимал. Гера видел, как у него дрожат руки — мелко, противно, будто от холода, хотя в машине было тепло. Свет от приборов падал на эти руки, высвечивал синие прожилки вен, тонкие запястья. — Меня выгнали, — сказал Лютик тихо. Так тихо, что Гера едва расслышал сквозь шум мотора. — Из дома. Родители. Гера молчал. Ждал. Он знал этот тон — когда человеку нужно выговориться, но он боится. Боится, что не поймут. Боится, что отвернутся. — Я... не такой, как они хотели, — Лютик смотрел в лобовуху, но ничего не видел. Взгляд у него был пустой, проваленный внутрь. — Понимаете? Не такой. Они думали, я вырасту, женюсь, дети, работа... А я... я по-другому люблю. Не так, как надо. Он замолчал. Сглотнул. Гера видел, как у него кадык дёрнулся. — Они узнали. Соседка увидела, как я с парнем целовался, ну и... донесла. Матери плохо стало, отец орал, что я позор на всю семью. Сказали, чтобы вещи собирал и чтоб духу моего больше не было. Лютик криво усмехнулся. В этой усмешке было столько боли, что у Геры внутри что-то перевернулось. — Фамилию сменил, чтоб не напоминало. Теперь вот... один. Он замолчал. Смотрел в одну точку, и по щеке у него медленно ползла слеза. Он не плакал — просто глаза были на мокром месте, и одна слеза не выдержала, скатилась по щеке, упала на куртку. В свете приборов она блеснула, как ртуть. Гера смотрел на него. На этого тощего студента с дурацкой гитарой, который улыбался даже тогда, когда у него не было денег на еду. Который приходил к нему ночами, потому что больше некуда было идти. Который слушал его молчание и не требовал слов. В груди заныло. Тяжело, глухо, как старая рана к непогоде. — Эй, — сказал Гера. Лютик не реагировал. — Лютик. Тот повернулся. В глазах — мокро, и нос распух, и губы дрожат. Глупый, жалкий, беззащитный. И такой живой, что у Геры перехватило дыхание. — И чё теперь? — Гера спросил без злости. Спокойно, как спрашивают о чём-то обыденном. — Руки на себя наложить? Или жить дальше? — Жить, наверное, — голос Лютика срывался, как старая пластинка. — Ну и живи. А кто не рад — тех посылай. Далеко и надолго. Лютик смотрел на него. Долго. Очень долго. В глазах у него что-то менялось — боль уходила, уступая место чему-то другому. Чему-то тёплому. Гера видел, как в этой мокрой глубине зажигается свет — робкий, неуверенный, но живой. — Гера, — сказал он тихо. — Можно я... можно я вас обниму? Просто... просто так? Гера застыл. К нему давно никто не прикасался просто так. Без повода, без причины, без крови и боли. Яна... когда-то давно она клала голову ему на плечо, когда они сидели в засаде. Но это было в другой жизни. В другой. — Обнимай, — сказал он хрипло. Лютик перегнулся через подлокотник, вжался лицом в его плечо. Гера чувствовал, как тот дрожит — мелко, часто, будто его трясёт лихорадка. И молчит. Просто дышит. Плечо намокало от слёз, но Гера не обращал внимания. Сквозь ткань свитера он чувствовал тепло его лица, влагу на коже, прерывистое дыхание. Он поднял руку. Тяжёлую, грубую, в шрамах и мозолях. Положил Лютику на затылок. Волосы у него были мягкие, чуть влажные — видно, попал под дождь по дороге. Не гладил — просто держал. — Ты чего? — спросил он тихо. — Ничего, — Лютик мычал в плечо. — Просто... никто так не говорил. Что жить можно. Что посылать можно. Что... что я не один. Гера молчал. Он не знал, что на это сказать. Утешать не умел. Жалеть — тоже. Он умел только убивать нечисть и молчать в машине по ночам. Но руку не убирал. Так они и сидели. Минуту. Пять. Десять. За окном замерзали лужи, лёд на них становился толще, мутнее. Где-то далеко лаяла собака, ветер гонял по асфальту обрывки целлофана, они шуршали, цеплялись за колючую проволоку. Луна поднялась выше, залила салон своим холодным светом. Лютик поднял голову. Посмотрел на него снизу вверх. Глаза красные, нос распух, на щеках мокрые дорожки. Глупый, жалкий, мокрый. И такой красивый в этом лунном свете, что у Геры сердце пропустило удар. — Гера, — шепнул он. И потянулся. Гера мог бы отстраниться. Мог бы сказать «не надо», «ты не в себе», «потом поговорим». Он всё это умел — отстраняться, не подпускать, держать дистанцию. Пятнадцать лет практики. Но Лютик тянулся. И Гера вдруг понял, что не хочет отстраняться. Впервые за пятнадцать лет не хочет. Он перехватил его лицо ладонью — грубо, по-своему. Большой палец провёл по скуле, стёр мокрую дорожку. Кожа у Лютика была тёплая, мягкая, живая. Под пальцами Гера чувствовал, как бьётся пульс — часто, испуганно, как у пойманной птицы. — Ты понимаешь, что я старше тебя на двадцать лет? — спросил он хрипло. — Понимаю. — И что от меня все уходят? — Я знаю. — И что я бессмертный? Будешь смотреть, как я не старею, а сам... — Гера, — Лютик перебил его. В голосе — ни капли сомнения. — Заткнись. Гера смотрел на него. В его глазах — мокрых, но уже не от горя, а от чего-то другого. В его лице — упрямом, почти детском. В его губах — припухших, дрожащих, таких близких. И впервые за вечность... сделал то, что хотел, а не то, что должен. Он поцеловал его. Грубо. Жёстко. По-своему. Без подготовки, без нежности, без «можно». Просто вжал в сиденье и накрыл его рот своим. Лютик всхлипнул — то ли от неожиданности, то ли от облегчения. И ответил. Горячо, жадно, будто боялся, что это сон и сейчас закончится. Пальцы вцепились в куртку Геры, сжали ткань, потянули на себя. Гера чувствовал, как дрожат его руки, как он весь дрожит — от холода, от страха, от желания. Гера оторвался на секунду. Посмотрел в его глаза. В темноте они казались чёрными, только лунный свет выхватывал влажный блеск. — Не передумал? — Нет. — Тогда молчи. Он вылез из машины. Холодный воздух ударил в лицо, но Гера не замечал. Ночь обступила его со всех сторон — тихая, серебряная, бескрайняя. Он обошёл «Плотву», открыл пассажирскую дверцу. Лютик смотрел на него снизу вверх — беззащитный, открытый, готовый. Лунный свет падал на его лицо, делал кожу почти прозрачной, высвечивал каждую ресницу. — Иди сюда, — Гера взял его за руку, вытащил наружу. — Куда? — Назад. Там место есть. В «Плотве» сзади было тесно — старая «Нива» не рассчитана на такие манёвры. Но Гера уже приноровился: откинул сиденье, постелил старый плед, который возил в багажнике. Пахло от пледа бензином, пылью и ещё чем-то неуловимым — временем, наверное. Гера расправил его, пригладил рукой. — Ложись, — сказал он коротко. Лютик лёг. Смотрел на него снизу вверх и ждал. Руки его лежали вдоль тела, пальцы чуть подрагивали. Грудная клетка вздымалась часто-часто. Гера навис сверху — тяжёлый, большой, закрывающий собой весь свет. В машине было темно, только узкая полоска лунного света пробивалась сквозь боковое стекло. Она падала на лицо Лютика, выхватывала из темноты скулы, подбородок, припухшие губы. Глаза его блестели — влажные, тёмные, бездонные. — Скажешь «нет» — остановлюсь, — сказал Гера. — Запомни. — Не скажу. — Посмотрим. Он целовал его снова — жёстко, требовательно. Лютик отвечал, вжимаясь в плед, царапая пальцами его спину через куртку. Гера чувствовал, как под его руками дрожит это тело — худое, горячее, живое. — Сними, — попросил Лютик. — Сам снимай. Лютик стащил с него куртку. Пальцы дрожали, пуговицы не поддавались. Гера ждал, не помогая — смотрел, как этот тощий студент мучается с его одеждой, и внутри разливалось что-то тёплое. Наконец куртка упала куда-то в темноту. Потом Лютик потянул свитер. Гера помог — стянул через голову, отбросил в сторону. Остался в одной майке. Лютик смотрел на него — жадно, не отрываясь. Провёл пальцами по его груди, по плечам. Под пальцами — тугая кожа, старые шрамы, бугры мышц. — Господи, — выдохнул Лютик. — Какой же ты... Он не договорил. Вместо слов — поцелуи. В ключицу, в плечо, в грудь. Гера замер, чувствуя, как по телу разливается жар. К нему давно не прикасались так. Никто не прикасался так. Лютик целовал каждый шрам, каждую отметину. Губами водил по рубцам, языком касался зажившей кожи. Гера смотрел на него сверху вниз и не верил, что это происходит на самом деле. — Красивый, — сказал он хрипло. Лютик поднял голову. Улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Геры внутри всё переворачивалось. — Врёшь. — Не вру. Он стащил с него дешёвую куртку, потом футболку. Лютик лежал перед ним — худой, бледный, беззащитный. Ключицы торчат, рёбра пересчитать можно. Кожа в лунном свете казалась фарфоровой, почти светящейся. И не прятал взгляд. Смотрел прямо в глаза — тёмные, влажные, бездонные. Гера провёл рукой по его груди, по животу. Кожа была тёплая, мягкая, живая. Под пальцами Гера чувствовал, как бьётся сердце — часто, испуганно, как у зайца. — Замёрзнешь, — сказал он. — С тобой — нет. Гера наклонился, поцеловал его в грудь. В ключицу. В ямочку между ними. Лютик выдохнул — длинно, прерывисто. Пальцы его вцепились в плечи Геры, сжали до боли. — Гера... — шепнул он. — Тихо. Гера целовал его грудь, живот, рёбра. Каждый сантиметр этой бледной кожи. Лютик выгибался, дышал рвано, вжимался пальцами в его плечи. Под пальцами Гера чувствовал, как дрожит это тело — уже не от холода и не от страха. — Гера... — шептал он. — Гера... — Тихо, — повторил Гера. Он расстегнул его джинсы. Лютик замер — не от страха, от предвкушения. Глаза у него стали тёмные, почти чёрные, зрачки расширились, заполнили всю радужку. Грудь вздымалась часто-часто. — Можно? — спросил Гера. Впервые за весь вечер спросил, а не приказал. — Да. Гера стянул с него джинсы. Лютик остался в одних трусах — дешёвых, серых, с вытянутой резинкой. Гера смотрел на него — на эти длинные ноги, на острые колени, на выступающие косточки щиколоток. И чувствовал, как внутри закипает что-то древнее, горячее. — Красивый, — повторил он. Лютик улыбнулся. Протянул руку, потянул его за ремень. — Ты тоже. Дальше было быстро. Гера не умел нежно — он умел только брать. Но когда он вошёл, Лютик вскрикнул — не громко, сдавленно, закусив губу. Гера замер. Смотрел на его лицо — искажённое болью и чем-то ещё. — Больно? — спросил он хрипло. — Нормально. — Соври ещё. — Нормально, Гера. Просто... не останавливайся. Он не остановился. Двигался тяжело, ритмично, заполняя собой всё пространство внутри Лютика и вокруг. Лютик вжимался в плед, царапал его спину, кусал губы, чтобы не орать — в машине звук разносился далеко. Гера чувствовал, как под ним дрожит это тело — худое, горячее, отдающееся каждому движению. Он накрыл его рот ладонью. — Тихо, — выдохнул он в ухо. — Тихо, маленький. Лютик замычал в его ладонь, выгибаясь дугой. Глаза его были закрыты, ресницы дрожали, по щекам текли слёзы — не от боли, от того, что внутри разрывалось от переполнявших чувств. Гера чувствовал, как его тело дрожит, как напрягаются мышцы, как он сжимается вокруг него — горячий, живой, настоящий. — Смотри на меня, — приказал Гера. Лютик открыл глаза. В них было всё — боль, страсть, нежность, страх. И ещё что-то, чему Гера не знал названия. — Я здесь, — сказал Гера. — Я с тобой. Лютик всхлипнул. Обхватил его руками за шею, притянул к себе. Гера чувствовал его дыхание на своей щеке, его слёзы на своей коже. — Гера... Гера... — шептал Лютик в перерывах между поцелуями. Гера двигался всё быстрее, чувствуя, как внутри нарастает жар. Лютик под ним извивался, стонал, вжимался в плед. Пальцы его царапали спину Геры, оставляя красные полосы. — Я... — выдохнул Лютик. — Я сейчас... — Давай. Лютик кончил первым — резко, неожиданно, вскрикнув в ладонь Геры. Тело его выгнулось дугой, замерло и обмякло. Гера чувствовал, как пульсирует внутри него, и это было самое горячее, самое живое, что он чувствовал за последние пятнадцать лет. Он позволил себе отпустить контроль. Упал сверху, тяжело дыша, уткнувшись лицом в мокрую от пота и слёз шею Лютика. Лежали молча. Долго. Потом Лютик засмеялся. Тихо, счастливо, в его плечо. — Ты чего? — спросил Гера, не поднимая головы. — Не знаю. Просто... хорошо. — Дурак. — Знаю. Гера перекатился на бок, притянул его к себе. В машине было тесно, неудобно, холодно — окно осталось приоткрытым. Но Лютик прижимался к нему, как к печке, и молчал. Гладил пальцами его грудь, водил по шрамам, изучал. В лунном свете его пальцы казались почти прозрачными. — Не пожалеешь? — спросил Гера. — Нет. — Уверен? — Гера, — Лютик повернулся к нему, посмотрел в глаза. В темноте было плохо видно, но Гера знал — тот улыбается. — Я тебя, кажется, люблю. Глупо, да? Гера молчал. Смотрел в потолок «Плотвы», на обшарпанную обивку, на пятна ржавчины в углах. Потом притянул его голову к себе, поцеловал в макушку. Волосы пахли дождём и ещё чем-то — тем самым «лютиковым» запахом, который Гера уже научился узнавать. — Дурак ты, Лютик. — Ага. — Совсем дурак. — Знаю. Они лежали в темноте. Где-то за окнами проехала машина, осветила «Плотву» фарами и укатила дальше. Луна поднялась высоко, залила салон серебром. В её свете лицо Лютика казалось бледным, почти прозрачным, но счастливым. Глаза его блестели — влажные, тёмные, счастливые. — Гера, — позвал он. — Ну? — А можно я теперь буду говорить тебе «ты»? Гера хмыкнул. — Пробуй. — Ты. — Ну? — Ты. Просто ты. Гера. — И что? — Ничего. Просто нравится. Гера вздохнул. Прижал его крепче. — Спи давай. — А ты? — А я посторожу. — От кого? — От всего. Лютик закрыл глаза. Сквозь сон он чувствовал, как Гера гладит его по спине — неловко, грубовато, но так, что хочется мурлыкать. Пальцы путались в волосах, задевали шею, спускались ниже. Лютик улыбался во сне и прижимался к нему, как к единственному тёплому месту в этом холодном мире. Впервые за много лет он засыпал не один. Гера смотрел в потолок «Плотвы» и думал о том, что это, наверное, самая большая глупость в его жизни. Подпустить кого-то близко. Снова рисковать. Снова бояться потерять. Но когда Лютик во сне прижался к нему теснее и что-то пробормотал, Гера понял: наплевать. Плевать на всё. Он поцеловал его в макушку и закрыл глаза. Впервые за пятнадцать лет — без кошмаров.