Без права на ошибку

25 октября 2024. За окном кафе темнеет. Канадский вечер не похож на московский и не похож на техасский. Здесь всё как-то спокойнее, что ли. Люди идут не спеша, машины не сигналят, даже свет фонарей кажется мягче. Или это просто у меня такое настроение? Я сижу у окна маленького кафе в двух шагах от арены, держу в руках чашку травяного чая и смотрю, как за стеклом мелькают прохожие. На столе передо мной — пустая тарелка из-под салата и чашка, которую я уже допила. Этери Георгиевна сидела напротив полчаса назад, но ушла — ей нужно было встретиться с кем-то из организаторов. Мариам, президент федерации фигурного катания Грузии, осталась в отеле — сказала, что подойдёт прямо к началу. Странно, что её не было в Америке, где собралась почти вся наша сборная. А здесь она прилетела только ради меня. Я до сих пор не могу привыкнуть к такому вниманию. К тому, что кто-то из федерации следит за каждым моим шагом, переживает за каждый прокат. Сегодня женщины выступают последними. Короткая программа начинается в 19:25, после спортивных пар. Я рада, что мы сегодня замыкаем программу. Не нужно будет спешить с утра, трястись от нервов в раздевалке, ждать своей очереди, слушая чужие прокаты и накручивая себя. Я смогла спокойно позавтракать, погулять, а теперь — спокойно поужинать. И после проката — всё. Свобода. Можно будет выдохнуть. Я представляю, как через пару часов, после того как отгремят аплодисменты и погаснут софиты, я сниму коньки, надену тёплые ботинки и выйду на улицу. И буду просто гулять по этому городу. Без мыслей о прыжках. Без списка элементов в голове. Просто дышать. Это обещание самой себе. Награда за сегодняшний вечер. Я смотрю на часы — 18:40. Ещё есть время. Кафе прямо рядом с ареной, идти две минуты. Еда успеет перевариться, желудок не будет напоминать о себе на льду. Я допиваю чай, подзываю официантку, расплачиваюсь, оставляя чаевые больше, чем нужно. Накидываю пальто — то самое, бежевое, которое выбрала в Москве с Аделией и Дашей. Оно мягкое, тёплое, пахнет домом. Под ним — чёрная водолазка, джинсы, на плече — новая сумка-кроссбоди на золотой цепочке. Я выхожу на улицу. Холодный канадский ветер ударяет в лицо. Небо низкое, серое. Вот-вот пойдёт дождь. Или снег. Здесь уже почти зима. Внутри — тишина. Не пустая, а ожидающая. Будто всё тело замерло в предвкушении. Через час с небольшим я выйду на лёд. Сделаю то, ради чего живу. А пока — я просто иду по вечерней улице незнакомого города, и мне спокойно. Кафе и правда оказалось совсем рядом с ареной. Еда успеет перевариться, желудок не будет напоминать о себе на льду. Этери Георгиевна всегда говорит: "Ужинать за полтора часа до проката — оптимально. Не голодная, не сытая. В самый раз". Я иду не спеша. Смотрю по сторонам. Запоминаю этот город, этот вечер, это чувство. Канада встречает меня серым небом и холодным ветром, но внутри — тепло. Странное, необъяснимое спокойствие. Будто всё правильно. Будто я здесь, где должна быть. Мы прилетели с Этери Георгиевной вчера вечером. С нами — Мариам, президент федерации фигурного катания Грузии. Она ждала нас в отеле, встречала с улыбкой, спрашивала, как прошёл перелёт, не устали ли. Странно, что её не было в Америке. Там была почти вся сборная — Настя, Лука, Диана, Глеб, Ника. А Мариам прилетела только сейчас. Только ради меня. Я до сих пор не привыкла к такому вниманию. К тому, что кто-то из федерации следит за каждым моим шагом, переживает за каждый прокат, летит через океан, чтобы быть на трибуне. В России такого не было. Там я была одной из многих. Здесь — я единственная. И это пугает и вдохновляет одновременно. Мариам сказала сегодня за завтраком: "Ты не представляешь, сколько людей в Грузии смотрят твои прокаты. Моя племянница повесила твой плакат над кроватью". Я тогда не нашлась, что ответить. Просто улыбнулась и уткнулась в чашку с кофе. Я иду по тротуару, и ветер треплет выбившиеся из-под воротника волосы. Арена уже видна — большая, светлая, с огромными стеклянными фасадами. У входа уже толпятся зрители, кто-то с программками, кто-то с флагами. Я различаю канадские флаги, японские, несколько американских. И один — грузинский. Маленький, но яркий. Кто-то из болельщиков оборачивается, смотрит на меня. Узнаёт? Я опускаю голову и ускоряю шаг. Не сейчас. Сейчас мне нужно попасть внутрь, переодеться, настроиться. Сегодня женщины выступают последними. Короткая программа начинается в 19:25, после спортивных пар. Я рада, что мы сегодня замыкаем программу. Не нужно будет спешить с утра, трястись от нервов в раздевалке, ждать своей очереди, слушая чужие прокаты и накручивая себя. Я смогла спокойно позавтракать, погулять, а теперь — спокойно поужинать. И после проката — всё. Свобода. Можно будет выдохнуть. Я представляю, как через пару часов, после того как отгремят аплодисменты и погаснут софиты, я сниму коньки, надену тёплые ботинки и выйду на улицу. И буду просто гулять по этому городу. Без мыслей о прыжках. Без списка элементов в голове. Просто дышать. Это обещание самой себе. Награда за сегодняшний вечер. Я подхожу к стеклянным дверям арены, достаю из сумки аккредитацию. Охранник — крупный мужчина в тёмной форме — внимательно смотрит на бейджик, сверяет с лицом, кивает. Я прохожу внутрь. Я прохожу через турникет и оказываюсь в длинном коридоре арены. Здесь уже привычный полумрак, мягкий свет бра на стенах, запах льда и попкорна. Я иду не спеша, чувствуя, как каблуки ботинок тихо стучат по ковролину. Время ещё есть — разминка второй группы только через полчаса. В коридоре встречаются люди. Волонтёры в синих формах, судьи в строгих костюмах, кто-то из технического персонала. Я здороваюсь с парнем, который помогал мне с переводом в Америке — он здесь, на этом этапе, кивает мне с улыбкой. Проходит мимо знакомая судья с юниорского японского этапа, мы обмениваемся короткими приветствиями. И вдруг я чувствую, что на меня смотрят. Поднимаю голову — впереди идёт семья с двумя девочками лет десяти-двенадцати. Они останавливаются, смотрят на меня, перешёптываются. Одна, та, что помладше, тянет мать за рукав и что-то говорит. Я уже хочу ускорить шаг, пройти мимо, но девочка вдруг выбегает вперёд и встаёт прямо передо мной. — Вы Арина Туманова? — спрашивает она на ломаном английском, и я слышу в её голосе волнение. — Да, — улыбаюсь я. — Я... можно с вами сфотографироваться? — она протягивает телефон дрожащими руками. — Конечно. Я наклоняюсь, чтобы быть с ней на одном уровне, и мы делаем селфи. Девочка смотрит на экран, потом на меня, и её глаза становятся огромными. — Вы очень красивая, — выдыхает она. — Я видела ваш прокат в Америке. Вы... вы как принцесса. Я смеюсь. Принцесса. Никто никогда меня так не называл. — Спасибо, — говорю я. — А как тебя зовут? — Эмма, — она краснеет. — Приятно познакомиться, Эмма. Удачи тебе. Она кивает, прижимая телефон к груди, и убегает обратно к родителям. Я иду дальше, и на губах всё ещё держится улыбка. Но в памяти всплывает другое лицо. Другая девочка. Тбилиси. Маленькое кафе у маминого дома. Мой первый визит в Грузию после перехода. Я сидела за столиком, пила кофе и чувствовала себя такой же чужой, как в первый день в новой школе. Я не знала языка, не знала города, не знала, примут ли меня здесь. Я иду дальше по коридору, и улыбка возвращается на лицо. Сегодня вечером я выйду на лёд. И я сделаю это не только для себя. Не только для мамы. Не только для Этери Георгиевны. Я сделаю это для той девочки в Тбилиси. Для Эммы, которая назвала меня принцессой. Для всех, кто верит в меня. Я сворачиваю в боковой коридор, где находятся гримёрные. Моя — в конце, с табличкой "Arina Tumanova". Я толкаю дверь и захожу внутрь. Время — 18:55. До проката — полчаса. Я захожу в гримёрную и закрываю за собой дверь. Здесь тихо. Только гул арены доносится откуда-то издалека, сквозь стены. На вешалке висит чехол с костюмом. На скамейке — чемодан с вещами. Хорошо, что я не таскала его по городу. Всё уже здесь. Я снимаю пальто, аккуратно вешаю его рядом с чехлом. Поправляю водолазку, одёргиваю джинсы. В зеркале на стене отражается девушка в чёрном, с растрёпанными волосами, с лёгким румянцем на щеках после прогулки по холодному городу. Я достаю телефон, чтобы проверить время, и вижу, что в нашем чате с Аделией и Дашей новые сообщения. Штук двадцать. Я открываю. Аделька: "АРИНА, ТЫ ГДЕ" Дашка: "Мы тут волнуемся, а ты молчишь" Аделька: "Ты уже на арене? Надела платье?" Дашка: "Скинь фото, как выглядишь" Аделька: "И волосы не собирай слишком туго, помни, мы обсуждали" Дашка: "И макияж не переборщи" Аделька: "Арина, мы тут вчера весь вечер обсуждали, что тебе надеть. Я серьёзно, мы составили Moodboard" Дашка: "Она не будет смотреть moodboard за час до проката, Адель" Аделия: "А вдруг?" Дашка: "Арина, если ты это читаешь — ты справишься. Мы в тебя верим" Аделька: "И про Малинина не забывай! Если увидишь его — смотри так, чтобы он упал. Мы надеемся на тебя" Я не удерживаюсь от смеха. Смотрю на экран и качаю головой. Илья Малинин. Они всё никак не успокоятся после того видео из Техаса. Каждый раз, когда мы общаемся, они находят способ вставить его имя в разговор. "Арина, а ты видела, как он на тебя смотрел?", "Арина, а вы переписываетесь?", "Арина, а если он подойдёт к тебе после проката?". Я каждый раз отмахиваюсь. Илья — просто хороший фигурист. Очень хороший. Один из лучших в мире. Я уважаю его как спортсмена. Восхищаюсь его техникой, его четверным акселем, который никто больше не прыгает. Но это всё. Та встреча в Техасе, с драконом и мокрым платьем, была просто неловким эпизодом. Он извинился, я приняла извинения. Мы разошлись. Всё. Я набираю в чате: "Девочки, вы серьёзно? У меня через час прокат, а вы про Малинина" Ответ приходит через секунду. Аделька: "Мы серьёзно! Ты должна выглядеть так, чтобы он упал, когда тебя увидит. Это важно" Дашка: "Не слушай её. Просто будь собой. Ты и так красивая" Я улыбаюсь и убираю телефон. Конечно, они шутят. Наверное. Но где-то глубоко внутри я понимаю, что сегодня оделась не случайно. Чёрная водолазка, бежевое пальто, золотая цепочка на сумке. Всё это было выбрано не просто так, хотя я и не хочу себе в этом признаваться. Я поправляю воротник водолазки и смотрю на себя в зеркало. Хорошо. Спокойно. Элегантно. Девочки из чата — Аделия и Даша — сегодня утром завалили меня советами. "Надень то платье!", "Нет, лучше то!", "А волосы распусти!", "Арина, ты должна выглядеть так, чтобы Илья Малинин упал, когда тебя увидит!" Я тогда только посмеялась. Но, когда собиралась, почему-то достала из чемодана именно эту водолазку. И пальто. И сумку на золотой цепочке. Потому что нравится, как я в этом выгляжу. Потому что чувствую себя уверенно. Потому что это мой стиль. Парижский шик, как сказала Аделия. Небрежная элегантность. И никакого отношения к тому, кто будет сидеть на трибунах. Я смотрю на часы — 19:00. Через двадцать пять минут начнётся короткая программа у женщин. Первая разминка. Потом вторая. Я выступаю последней. Пора переодеваться. Я расстёгиваю водолазку, снимаю джинсы. Надеваю термобельё — тонкое, чёрное, чтобы не было видно под костюмом. Потом достаю из чехла платье. Нежно-зелёное, почти белое, с вышивкой мелкими цветами по подолу. Тот самый костюм, в котором я катала в Америке и в Венгрии. Тот, который мама заказывала в Тбилиси. Я осторожно натягиваю платье, поправляю лямки, одёргиваю юбку. Воротник встаёт ровно. Рукава струятся при каждом движении. Стразы на лифе ловят свет и вспыхивают даже при тусклом освещении гримёрной. Я смотрю на себя в зеркало. Не хватает только макияжа и волос. Сажусь к столику, открываю косметичку. Начинаю наносить тон — ровный, светлый, почти прозрачный. Потом тени — персиковые, едва заметные. Тушь — только на верхние ресницы. Румяна — чуть-чуть, чтобы не выглядеть мёртвой под софитами. Губы — прозрачный блеск. Волосы. Я смотрю на них в зеркало — они всё ещё распущены, лежат на плечах мягкими волнами. Собирать в пучок? Или в хвост? Настя в прошлый раз сказала, что в хвоста смотрятся более женственно, более свободно. Но в пучке удобнее. Я смотрю на себя в зеркало. Нежно-зелёное платье, волосы в пучке, спокойное лицо. Я готова. В этот момент в дверь стучат. — Войдите! — кричу я, продолжая поправлять лямку платья. Дверь открывается. В гримёрную заходит Этери Георгиевна. В своём фирменном сером пальто от Louis Vuitton, с планшетом в руках. Она оглядывает меня с головы до ног — быстро, цепко, профессионально. — Ты уже почти готова, — говорит она, закрывая за собой дверь. — Да, — киваю я. — Осталось только коньки зашнуровать. Она подходит ближе, останавливается в двух шагах, разглядывает платье. — Хорошо, — говорит она коротко. — Это платье работает на тебя. В нём ты выглядишь... мягче. Это правильно для короткой программы. Я смотрю на себя в зеркало. Платье действительно особенное. Юбка переливается мягким мятно-зелёным градиентом — от насыщенного у подола до почти прозрачного белого на талии. Когда я кружусь, она взлетает облаком, и кажется, что я не на льду, а в весеннем саду. Лиф асимметричный. Белая драпировка ложится на одно плечо, открывая другое. За прозрачной сеткой — цветочные аппликации: розовые, персиковые, золотистые. Они словно вырастают из ткани, живые, объёмные. Кристаллы, рассыпанные между ними, вспыхивают при каждом движении — как капли росы на лепестках. Рукава длинные, из прозрачной сетки. У запястий — ещё несколько маленьких цветков и россыпь страз. Спина открыта глубоким фигурным вырезом, и я чувствую лёгкий сквозняк от кондиционера — но это не страшно. На льду будет тепло. — Этери Георгиевна, — я поворачиваюсь к ней. — Вы хотели что-то сказать? Она садится на стул у стены, кладёт планшет на колени. Смотрит на меня серьёзно. — Сегодня будет сложнее, чем в Америке, — говорит она. — Японки в хорошей форме. Каори Сакамото особенно. Я киваю. Каори — одна из сильнейших фигуристок мира. Её прокат на Олимпиаде 2022 года... я помню его. До сих пор. — Она каталась на Олимпиаде с достоинством, — продолжает Этери Георгиевна, и я понимаю, что она говорит не просто так. — После короткой программы, когда она шла пятой... многие сломались бы. Она вышла в произвольной и откатала чисто. Взяла бронзу. Это характер. Я смотрю на неё в зеркало. Она хочет, чтобы я понимала — сегодня я выйду на лёд не только против технически сильных соперниц. Я выйду против характера. Против тех, кто умеет собираться в нужный момент. — Твоя задача — не смотреть на них, — говорит она. — Твоя задача — сделать своё. Чисто. Без помарок. Если ты сделаешь своё — они не догонят. — Я поняла, — отвечаю я. — И вот ещё что, — она наклоняется вперёд, понижая голос. — Ты выступаешь предпоследней. Это значит, что вся арена будет ждать тебя. Все оценки, все прокаты — уже позади. Ты выходишь на лёд, когда зрители уже устали, судьи уже настроились. Твоя задача — не дать им заскучать. Сделай так, чтобы они забыли про всех, кто был до тебя. Я киваю. Внутри — ни страха, ни сомнений. Только холодная, спокойная уверенность. — Ты готова? — спрашивает она. — Да, — отвечаю я. Она встаёт, поправляет пальто. Уже у двери оборачивается: — И поправь платье. Драпировка съехала. Я смотрю в зеркало — правда, белая ткань на плече чуть сбилась. Поправляю, расправляю складки. — Всё, — говорит Этери Георгиевна. — Я пойду, проверю лёд. Выходи через десять минут. Разминка второй группы. Ты в ней. Она выходит, и я остаюсь одна. Я смотрю на себя в зеркало. Платье сидит идеально. Волосы собраны. Макияж — нежный, спокойный, как утренний свет. Я готова. Осталось только коньки. Я сажусь на скамейку, натягиваю тонкие носки, потом — коньки. Шнурую привычным движением — сначала пальцы, потом подъём, потом голеностоп. Каждый узел затягиваю с силой, чтобы нога чувствовала опору. Давление в правой лодыжке напоминает о себе. Я замираю на секунду, прислушиваюсь. Не боль. Просто дискомфорт. Я справлюсь. Зашнуровываю до конца, завязываю бант, прячу концы. Встаю. Делаю шаг. Второй. Третий. Коньки держат. Ноги слушаются. Я надеваю твёрдые чехлы, чтобы не повредить лезвия по дороге. Беру сумку, проверяю, что всё взяла — запасные шнурки, платок, вода. Смотрю на себя в зеркало в последний раз. Волосы собраны в аккуратный высокий пучок — так, как я привыкла. Ничего не мешает, ничего не лезет в глаза. Несколько тонких прядей выбились у лица, но я оставляю их — они смягчают образ, делают его не таким строгим. Настя в прошлый раз сказала: "Пучок — это твоё. Но пусть будет немного живого, не всё же идеально". Нежно-розовые цветы на платье вспыхивают при свете. Кристаллы переливаются, как капли росы. Юбка струится при каждом движении, создавая волну цвета — от белого к мятному, от мятного к весеннему. Я поправляю последний цветок на рукаве, одёргиваю подол. Всё на месте. Я — Арина Туманова. Девятнадцать лет. Фигуристка из России, выступающая за Грузию. Победительница Гран-при США. И через несколько минут я выйду на лёд в Канаде. Я надеваю твёрдые чехлы на коньки, беру сумку, проверяю, что всё взяла — запасные шнурки, платок, вода. Открываю дверь и выхожу в коридор. Коридор арены встречает меня привычным полумраком и гулом голосов. Где-то далеко слышна музыка — на арене уже идёт короткая программа. Первая разминка. Я выступаю последней, так что у меня есть время. Я иду медленно, чувствуя, как твёрдые чехлы глухо стучат по ковролину. В руках — сумка с вещами. Платье струится при каждом шаге, цветы на рукавах чуть покачиваются. Я прохожу мимо нескольких знакомых — киваю судье с прошлого этапа, здороваюсь с волонтёром, который помогал мне в Америке. Он желает удачи, я благодарю улыбкой. И вдруг — прямо на меня кто-то бежит. Я не успеваю ни отвернуться, ни сделать шаг в сторону. Человек врезается в меня, и я уже открываю рот, чтобы сказать что-то резкое, но... — Арина! Арина, прости! Я не хотела так резко, просто увидела тебя и... Я узнаю этот голос. Алиса Лью. Она останавливается в шаге от меня, тяжело дыша, на её лице — счастливая улыбка. На ней тренировочная форма сборной США, волосы собраны в хвост, коньки уже в чехлах. — Алиса! — я не удерживаюсь от улыбки. Она обнимает меня — крепко, по-дружески, как будто мы знакомы сто лет, а не пару недель. Я обнимаю в ответ, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Ты здесь, — говорю я. — Я здесь! — она отстраняется, разглядывая меня. — Ты такая красивая! — Спасибо, — я смущаюсь. — Ты тоже... то есть, ты в форме, но... — Я только что с разминки, — смеётся она. — Мы в одной разминке, ты знала? Вторая группа. Я увидела твоё имя в списке и так обрадовалась. — Я знаю, — киваю я. — Я тоже обрадовалась, когда увидела. Это правда. Вчера, когда я смотрела стартовый список, фамилия Алисы была одной из первых, которые я заметила. После Венгрии, после того Челленджера, где мы подружились, я ждала этой встречи. Алиса — одна из тех редких людей, с которыми легко. С которой можно молчать. С которой можно смеяться. С которой не нужно притворяться. — Пойдём, — она берёт меня за руку. — У нас есть время до разминки. Расскажешь, как прошли твои сборы в Москве? Я видела твои фото в новом пальто — это шикарно, кстати. Парижский шик, да? — Откуда ты знаешь про парижский шик? — удивляюсь я. — Аделия Петросян мне написала! — она смеётся. — Мы подписались друг на друга после твоего поста. Она сказала, что это они с Дашей тебя стилизовали. И что Илья Малинин должен... — Не надо, — перебиваю я, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Пожалуйста. Только не про Малинина. Алиса смеётся ещё громче: — Хорошо-хорошо. Не буду. Но ты знаешь, он здесь. Я видела его сегодня утром. — Алиса! — Всё, молчу, — она поднимает руки вверх. — Пойдём лучше к выходу на лёд. Посмотрим на первую разминку. Мы идём вместе. Алиса болтает без остановки — про свой новый костюм, про то, как она волнуется, про то, что её тренер сказал ей "не париться" перед прокатом. Я слушаю, киваю, иногда вставляю пару слов. Мне хорошо. С ней легко. — Слушай, — говорит Алиса, когда мы подходим к выходу на лёд. — Там, на льду... это же просто соревнования. Давай сделаем вид, что их нет. Просто выйдем и откатаем. Как на тренировке. — Как на тренировке, — повторяю я. — Да. Без давления. Без мыслей о баллах. Просто... ты и музыка. Я смотрю на неё и улыбаюсь. Она права. Это просто соревнования. Просто лёд. Просто музыка. Мы встаём у выхода, ждём своей очереди. Первая разминка заканчивается. Фигуристки уходят, на табло загораются оценки. Я не смотрю. — Выходим, — говорит Алиса. Мы выходим на лёд. Вторая разминка. Шесть девушек. Я среди них. Я делаю круг, чувствуя, как коньки режут поверхность. Лёд сегодня жёсткий, быстрый. Хорошо. Я пробую тройной аксель. Получается чисто. Алиса рядом свистит: — Красиво! Я улыбаюсь. Внутри — спокойствие. Не пустое, а ожидающее. Разминка заканчивается. Мы уходим со льда. Остаются только те, кто будет катать. Первая. Вторая. Третья. Я жду у бортика, смотрю на лёд, слушаю музыку. Кто-то катает хорошо, кто-то ошибается. Я не обращаю внимания. Сейчас — только я и моя программа. Четвёртая. Пятая. Алиса выступает передо мной. Я смотрю её прокат, и внутри всё замирает. Она чисто откатала. Она красива. Она — та, кем я её запомнила в Венгрии. Сильной. Свободной. Она заканчивает, и я хлопаю вместе со всем залом. Моя очередь. Я снимаю чехлы с коньков, отдаю их Этери Георгиевне. Она смотрит на меня, и в её глазах — что-то, что я не могу прочитать. — Ты готова, — говорит она. Не спрашивает. Утверждает. Я киваю. Выезжаю на лёд. Свет софитов заливает арену. Трибуны затихают. Диктор объявляет моё имя: — Representing Georgia — Arina Tumanova. Я встаю в стартовую позу. Голова опущена. Руки вдоль тела. Я жду. Первая нота музыки разрывает тишину. Я поднимаю голову. И начинаю.

***

Я не помню, как катала. Я помню только музыку. Ту самую, мамину. Про любовь. Про надежду. Про то, как цветы распускаются после зимы. Я помню, как летела в тройном акселе. Как чувствовала, что сегодня — получится. И он получился. Чисто. Идеально. Я помню вращения. Как юбка взлетала облаком, переливаясь от белого к мятному. Как цветы на рукавах ловили свет. Как кристаллы вспыхивали и гасли в такт музыке. Я помню дорожку шагов. Как я скользила по льду, и каждый шаг, каждый поворот, каждый взгляд — всё было наполнено смыслом. Я была не собой. Я была той девушкой из песни. Которая ждёт. Которая надеется. Которая не сдаётся. Я помню тот момент — три секунды в центре льда, когда музыка стихает, а я стою, протянув руку вперёд. В эти три секунды в зале была тишина. Полная. Абсолютная. Потом — взрыв. Музыка вернулась, и я полетела дальше. Последний каскад. Вращение. Финальная поза. Я замираю. Руки в стороны. Голова поднята. Музыка стихает. Тишина. И — аплодисменты. Я стою на льду, тяжело дыша, и не могу пошевелиться. Сердце колотится где-то в горле. Лёгкие горят. Но внутри — тишина. Я сделала это. Я кланяюсь. Машу рукой трибунам. Еду к выходу. Этери Георгиевна ждёт у бортика. Она протягивает руку, и я хватаюсь за неё, спрыгивая со льда. — Хорошо, — говорит она. — Очень хорошо. Мы идём в зону ожидания оценок. Я сажусь на скамейку, Этери Георгиевна рядом. Я смотрю на табло, на судей, на лица зрителей, которые всё ещё аплодируют. Табло загорается. 81.43. Я выдыхаю. Это много. Это очень много. — Первое место, — говорит Этери Георгиевна. Я поворачиваюсь к ней. Она улыбается. Открыто, по-настоящему, не скрывая. Я видела эту улыбку всего несколько раз в жизни. И каждый раз она стоила всех падений, всех слёз, всех бессонных ночей. — Спасибо, — говорю я. Она кивает. Ничего не говорит. Но я знаю. Я смотрю на табло. 81.43. Моё имя. Моя страна. Моя маленькая победа.

***

На трибунах, высоко над льдом, в тени козырька, сидят двое. Илья Малинин откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. Рядом — Джейсон Браун, который что-то говорит, но Илья не слушает. Он смотрит на лёд. Точнее — на девушку, которая только что закончила прокат. Она стоит у бортика, поправляет выбившуюся прядь волос. На ней нежно-зелёное платье с цветами, и при свете софитов она кажется нереальной. Будто не фигуристка, а героиня старой сказки. Будто сейчас растает. Исчезнет. — Илья, ты вообще слушаешь? — Джейсон толкает его локтем. — Что? — Илья поворачивает голову. — Я говорю, американки сегодня в порядке. Лью чисто откатала. Лин-Грейси — молодец. Наша в лидерах. — Да, — кивает Илья. — Хорошо. Джейсон смотрит на него с подозрением: — Ты не слушал ни слова. — Слушал, — врет Илья. — На кого ты смотрел? — Джейсон усмехается. — Не на наших же. Илья молчит. Смотрит на табло, где высветилась оценка. 81.43. Первое место. Арина Туманова. — На неё, — говорит он наконец. Не видит смысла врать. — А, — Джейсон кивает, будто всё понял. — Та самая. Из Грузии. Которая в Америке выиграла. — Да. — Красиво катается, — замечает Джейсон. — И платье красивое. — Очень, — тихо говорит Илья. Они смотрят, как Арина уходит со льда. Как её тренер — Этери Тутберидзе — что-то говорит ей на ухо. Как она улыбается, и эта улыбка освещает всё её лицо. — Пойдём, — Джейсон встаёт. — У нас завтра прокат, надо выспаться. — Иди, — говорит Илья. — Я догоню. Джейсон смотрит на него, качает головой, но ничего не говорит. Уходит. Илья остаётся один. Смотрит на пустой лёд. На табло, где всё ещё горит её оценка. На девушку, которая уже скрылась в коридоре. Он пришёл сюда ради американок. Ради своих. Но почему-то весь прокат не мог оторвать взгляд от неё. От того, как она летит в тройном акселе. От того, как её платье взлетает при вращениях. От того, как она замирает в центре льда, и в этот момент весь зал перестаёт дышать. Илья откидывается на спинку кресла. Закрывает глаза. Завтра его прокат. Завтра он выйдет на лёд. Но сегодня — он просто сидит в пустой арене и думает о том, почему девушка в платье с цветами не выходит у него из головы. Он не знает ответа. Но чувствует — это только начало.