Без права на ошибку

14 ноября 2024. Я стою у бортика в платье Кармен. Чёрное кружево облегает тело, красные розы на плечах кажутся живыми при этом свете. Юбка короткая, многослойная, из самого лёгкого шифона — при каждом движении она взлетает огненным облаком. Рукава длинные, прозрачные, на запястьях — россыпь страз. Платье тяжелое. Не физически — по-другому. В нём я становлюсь не собой. В нём я становлюсь той, кто не боится. Той, кто берёт. Той, кто сжигает. На ногах — кроссовки. Белые, разношенные, в которых я хожу каждый день. Коньки остались в раздевалке. Я не стала тащить их сюда, на ледовую арену, зачем? Сначала разминка. Потом я спущусь, переобуюсь, поднимусь обратно. У меня есть время. Есть даже немного лишнего времени — после Софьи будет ещё одна фигуристка, и только потом я. Я прыгаю на месте. То на правой ноге, то на левой. Разминаю колени, голеностопы, бёдра. Кровь разгоняется по телу, мышцы нагреваются. Я чувствую, как платье стягивает грудь, как розы на плечах трутся о шею. Внутри — уверенность. Тяжёлая, как камень. Но где-то глубоко — маленькая трещина. Та, которую я не показываю. Та, о которой не говорю. На льду сейчас катаются другие фигуристки. Я смотрю на них, но не вижу. Не сейчас. Сейчас только я и мой лёд. Мой прыжок. Моя программа. Я знаю, что должна делать. Я репетировала это сотни раз. В Москве. В Тбилиси. В Таллине. В новых коньках, которые ещё не стали моими, но сегодня — станут. Должны стать. Первая фигуристка заканчивает. Я хлопаю — вежливо, как положено. Она кланяется, улыбается, уезжает. Её сменяет следующая. Я не запоминаю имён. Не нужно. Я прыгаю снова. Правой ногой — вверх, приземление. Левой — вверх, приземление. Дышу ровно. Считаю про себя: раз, два, три, четыре. Сердце бьётся в такт. Оно не колотится — оно стучит ровно, как метроном. Уверенно. Но трещина внутри. Маленькая. Тонкая. Она появилась вчера, после короткой программы. Когда я прыгнула аксель на две ноги и получила 69.25. Когда поняла, что могла лучше. Когда увидела лицо Этери Георгиевны — не злое, нет. Спокойное. Слишком спокойное. Она не ругала меня. Не говорила, что я молодец. Просто хлопнула по бедру и ушла. Это хуже, чем крик. Это значит — она ждёт. И я должна оправдать. Я смотрю на свои руки. Они не дрожат. Хорошо. Я сжимаю их в кулаки, разжимаю. Кровь приливает к пальцам. Вторая фигуристка заканчивает, аплодисменты. Она улыбается, машет рукой, уезжает. Я хлопаю — громче, чем первой. Не знаю почему. Может, потому что её программа была красивой. А может, потому что нервничаю и руки сами хлопают, чтобы заняться делом. Объявляют следующую. Софья Самоделкина. Казахстан. Я выпрямляюсь. Соня выезжает на лёд. На ней нежное пудрово-розовое платье в стиле лайтин — облегающий корсет, прозрачные чёрные рукава-«марлёвка», асимметричная драпировка и лёгкая расклёшенная короткая юбка. В целом — элегантно и лирично. Как ангел. Как кто-то из другой эпохи. Она встаёт в центр. Опускает голову. Руки вдоль тела. Ждёт. Музыка начинается. "Ave Maria". Я знаю эту мелодию. Все знают. Она тихая, прозрачная, как утренний свет. Соня начинает двигаться — медленно, плавно, будто плывёт по воде. Её руки поднимаются, опускаются, словно она молится. Лицо спокойное, почти отрешённое. Она не прыгает четверные. У неё их нет. Но её тройные — чистые, высокие, с хорошим выездом. Она делает тройной лутц — чисто. Тройной флип — чисто. Каскад тройной тулуп — тройной тулуп — чисто, с выездом, который тянется бесконечно. Я смотрю, и внутри трещина перестаёт расти. Замирает. Соня катает не для победы. Она катает для души. Для музыки. Для себя. Её вращения — медленные, красивые, каждое положение — как картина. Её дорожка шагов — не быстрая, не агрессивная, а текучая, будто она рисует что-то невидимое на льду. Она не борется. Она живёт. Я чувствую, как слёзы подступают к глазам. Не от грусти. От красоты. От того, что такое вообще возможно. Что можно выйти на лёд и не думать о баллах, о судьях, о местах. Просто кататься. Просто быть. Соня заканчивает. Финальная поза — она стоит на колене, руки сложены на груди, голова опущена. Музыка стихает. Тишина. Потом — аплодисменты. Я хлопаю. Громко, от души. Встаю, чтобы меня было видно. Она замечает меня, улыбается. Я машу рукой. Она машет в ответ. Она подъезжает к бортику, и её тренер обнимает её. Соня смеётся — счастливая, уставшая, свободная. Я сажусь обратно на скамейку. Смотрю на табло, где скоро появятся её оценки. Внутри — не зависть. Не горечь. Гордость. За неё. За то, что она есть. За то, что мы есть. Но трещина возвращается. Потому что следующая — я. Объявляют фигуристку, которая должна выступать передо мной. Она выезжает на лёд. Я смотрю, но не вижу. Мысли уже там — на моём льду. В моём прокате. Я встаю. Иду в раздевалку — переобуваться в коньки. Оставляю кроссовки на скамейке. Коньки ждут — новые, блестящие, с острыми лезвиями. Я сажусь, натягиваю носки, зашнуровываю — туго, до боли. Пальцы — подъём — голеностоп. Каждый узел — как клятва. Каждый узел — как обещание. Встаю. Делаю шаг. Коньки держат. Ноги слушаются. Возвращаюсь к бортику. Этери Георгиевна стоит на месте, скрестив руки на груди. Она смотрит на меня. — Готова? — спрашивает. — Да, — отвечаю я. Она кивает. Я выхожу на лёд. Я встаю в центр льда. Софиты бьют в глаза, но я не щурюсь. Привыкла. Платформа под ногами твёрдая, холодная. Лёд сегодня жёсткий, быстрый — я чувствую это даже через лезвия новых коньков. Вдох. Выдох. Руки вдоль тела. Голова опущена. Жду. Первая нота музыки разрывает тишину. Кармен. Моя Кармен. Я поднимаю голову, делаю первый шаг. Плечи расправлены, руки работают — плавно, широко. Я не просто катаюсь, я живу. Каждое движение — слово. Каждый взгляд — удар. Первый элемент — тройной аксель. Я разгоняюсь. Длинная дуга, отталкивание — и лечу. В воздухе чувствую — что-то не так. Корпус уходит вперёд, руки не там, где надо. Три с половиной оборота, и я понимаю — сейчас будет плохо. Приземление — бабочка. Прыжок рассыпается ещё в воздухе, лезвия касаются льда как попало, и я выезжаю на двух ногах, едва удержав равновесие. Внутри — укол. Первый же прыжок — провал. Но некогда. Музыка ведёт дальше. Я отталкиваюсь для второго элемента — четверной флип. Разгон. Отталкивание. Четыре оборота. В воздухе я чувствую, что лезвие идёт не по тому ребру. Приземление — плохое ребро. Не падение, но судьи заметят. Сбавят баллы. Я злюсь на себя, но не показываю. Держу спину, держу руки, держу лицо. Вращение. Наконец-то что-то, что получается. Я вхожу в него с дорожки, закручиваюсь быстро, центрированно. Юбка взлетает алым облаком, стразы на рукавах вспыхивают под светом. Четвёртый уровень. Хорошо. Очень хорошо. Я выезжаю из вращения, и внутри становится чуть легче. Четверной тулуп. Я разгоняюсь. Этот прыжок я люблю. Он всегда слушался меня, даже в старых коньках, даже когда болело всё. Отталкивание — мощное, уверенное. Лечу. Четыре оборота — чётких, как по линейке. Приземление — идеально. Лезвие врезается в лёд, выезд длинный, красивый. Я чувствую, как улыбка сама появляется на лице. Хорошо. Очень хорошо. Каскад — тройной лутц — тройной сальхов. Я разгоняюсь. Лутц — чисто, высоко, мощно. Докручиваю, приземляюсь — и сразу отталкиваюсь на сальхов. Второй прыжок — тоже чисто, с хорошим выездом. Каскад получился. Не идеально, но чисто. Я выдыхаю. Музыка нарастает. Вторая половина программы. Я лечу по льду, руки работают, плечи, голова. Я — Кармен Я та, кто берёт. Та, кто не сдаётся. Дорожка шагов — быстрая, злая, коньки высекают искры. Я чувствую, как зал затихает. Они смотрят. Они слушают. Они со мной. Вращение — снова четвёртый уровень. Но дальше — хуже. Тройной лутц. Я разгоняюсь. Отталкиваюсь. Лечу. В воздухе чувствую — потеряла ось. Тело заваливается, руки не успевают сгруппироваться. Приземление — я падаю. Сильно. Больно. Лезвие соскальзывает, и я растягиваюсь на льду, ударяясь бедром и локтем. Внутри — вспышка боли и злости. Встаю. Нельзя лежать. Некогда. Музыка не ждёт. Четверной тулуп — двойной тулуп. Разгон. Четверной тулуп делаю чисто, мощно, хорошо. Но после приземления сразу отталкиваюсь на двойной — и чувствую, как нога не слушается. Устала. Степ-аут на двойном тулупе. Лезвие соскальзывает, я выезжаю на одной ноге, едва не падая. Хорошо. Не падение. Но осадок остаётся. Двойной аксель. Я разгоняюсь. Уже почти нет сил, но надо. Отталкиваюсь — и лечу. Два с половиной оборота. Приземление — чисто. Наконец-то. Хоть что-то чистое. Я делаю последнюю дорожку шагов. Ноги гудят, лёгкие горят, но я двигаюсь. Руки, плечи, голова — всё работает. Я не думаю о баллах, не думаю о судьях. Только о музыке. Только о движении. Последнее вращение. Быстрое, с чёткой центровкой. Юбка взлетает алым облаком, стразы вспыхивают. Я выезжаю из вращения и замираю в центре льда. Финальная поза — руки в стороны, голова поднята. Музыка стихает. Я стою, тяжело дыша. Внутри — пустота. Не победа. Не поражение. Просто — пустота. Я закрываю глаза. Не хочу видеть трибуны. Не хочу слышать аплодисменты. Не хочу знать, что они думают. Не хочу... Я просто стою, зажмурившись, и жду. Секунду. Две. Три. Потом открываю глаза. Кланяюсь. Машу рукой. Еду к бортику. Я подъезжаю к бортику и, не дожидаясь помощи, спрыгиваю со льда. Ноги дрожат, но я держусь. Быстро снимаю чехлы из сумки, натягиваю их на лезвия — движения резкие, злые. Не смотрю на Этери Георгиевну. Не хочу видеть её лицо. — Арин, это что было? — её голос ровный, но я слышу в нём сталь. Я молчу. Качаю головой. Не знаю, что ответить. Не хочу отвечать. Она протягивает мне олимпийку сборной Грузии. Я беру её, надеваю сама — не глядя, не попадая в рукава с первого раза. Второй раз — попадаю. Застёгиваю молнию. Всё сама. Без неё. Мы идём в зону Kiss & Cry. Я впереди, она чуть сзади. Я не оборачиваюсь. Не хочу видеть, что у неё на лице. Сажусь на белый диванчик. Этери Георгиевна рядом. Камеры нацелены на нас. Я знаю, что меня покажут по телевизору, знаю, что меня увидят тысячи людей. Но мне всё равно. Ждём. Оценок нет. Судьи возятся. На табло пусто. Тишина затягивается. Я начинаю грызть губу. Сначала несильно — просто покусываю нижнюю губу, нервничаю. Потом сильнее. Злость на себя поднимается изнутри, как лава. Я была не готова. Я провалила этот прокат. Аксель — бабочка. Флип — плохое ребро. Падение с лутца. Степ-аут на каскаде. Что это было? Что это было, Арина? Я грызу губу всё сильнее. Чувствую вкус металла — кровь. Провожу языком по губе и понимаю — прокус. Капля крови выступает на нижней губе, я чувствую, как она течёт по подбородку. — Арина, — голос Этери Георгиевны резкий. Она протягивает мне салфетку. — Прекрати. Я беру салфетку, прижимаю к губе. Кровь останавливается, но на салфетке остаётся красное пятно. Я смотрю на него, потом на табло. Всё ещё пусто. Я откидываюсь на спинку диванчика. Закрываю глаза. Внутри — пустота и злость. На себя. На этот лёд. На новые коньки, которые не стали моими. На этот чёртов день, который никак не закончится. — Арина Туманова, Грузия, — голос диктора разносится по арене. Я подииаюсь и открываю глаза. Смотрю на табло. 100.68. Произвольная программа. Я смотрю на цифры и не верю. Сто баллов. Я набрала сто баллов с таким провальным прокатом? С бабочкой, с падением, с плохим ребром, со степ-аутом? Это что-то значит? Или ничего? Я жду итоговую сумму. На табло высвечивается: 169.93. За две программы. Мало. Очень мало. Я знала, что будет мало, но видеть цифры — другое. Они бьют больнее, чем любое падение. — Четвёртое место, — голос Этери Георгиевны рядом. Я не смотрю на неё. Смотрю на табло, где горит моя фамилия и цифра 4. Четвёртое. Не пьедестал. Не медаль. Не победа. Я смотрю на эти цифры, и внутри всё сжимается. Я могла лучше. Должна была лучше. Но не сделала. Провалила. Подвела себя. Подвела Этери Георгиевну. Подвела всех, кто в меня верил. Я обраттно откидываюсь назад на сидушку. Голова падает на спинку диванчика, глаза смотрят в потолок. Софиты слепят, но я не закрываю их. Пусть. Четвёртое место. Я не плачу. Не могу. Внутри — пустота. Такая, что даже слёз нет. Этери Георгиевна молчит. Я знаю — она тоже разочарована. Но она не скажет. Она никогда не говорит, когда я проигрываю. Я встаю. Поправляю олимпийку, прижимаю салфетку к губе. Иду к выходу. Не оборачиваюсь. Четвёртое место... Я выхожу из холодной обстановки арены в коридор, и меня сразу накрывает волна людей. Они ждали. Конечно, ждали. Болельщики с телефонами наперевес, журналисты с диктофонами, кто-то с блокнотами. Я ещё не сняла коньки, олимпийка расстёгнута, волосы выбились из пучка и падают на лицо. Я выгляжу так, как чувствую себя — разбитой. — Арина, можно фото? — первая тянет ко мне телефон девушка в свитере с флагом Грузии. Я качаю головой. — Не сейчас, извините, — голос хриплый, я едва узнаю его. Я иду дальше, стараясь не смотреть по сторонам. Но они окружают меня со всех сторон. Кто-то протягивает программку на автограф, кто-то кричит: «Арина, Вы молодец!», кто-то просто идёт рядом, снимая на видео. — Не сейчас, — повторяю я. — Пожалуйста. Не сейчас. Мне хочется исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Закрыть глаза и открыть их уже в номере, в тишине, в одиночестве. Я почти прохожу сквозь толпу, когда передо мной вырастает девушка. Молодая, с тёмными волосами, собранными в низкий хвост. В руках — маленький диктофон. На бейджике — название какого-то спортивного канала, я не успеваю прочитать. Она говорит на английском. Аккуратно, с мягким акцентом. — Почему вы так откатали обе программы? Я останавливаюсь. Не потому, что хочу отвечать. Потому что вопрос попал в точку. Не «что случилось?», не «как вы себя чувствуете?», не «что пошло не так?». Она спросила именно то, что я думала сама о себе всю дорогу от Kiss & Cry до этого коридора. Почему? Я смотрю на неё. В её глазах нет жалости. Нет любопытства. Просто — вопрос. — Новые коньки, — говорю я тихо. — Ни они, ни я... мы друг к другу ещё не привыкли. Она кивает, не спрашивая больше ничего. Я отворачиваюсь и иду дальше. Толпа не отстаёт. Кто-то пытается идти за мной, кто-то снова просит фото, кто-то кричит что-то ободряющее. Я не оборачиваюсь. В конце коридора я вижу волонтёров — трое в синей форме, они преграждают путь. Организаторы Челленджера. Они что-то говорят людям на эстонском, жестами показывают, что дальше нельзя. Толпа останавливается. Я прохожу мимо волонтёров, киваю в знак благодарности. Они пропускают меня, и я наконец оказываюсь одна. Коридор пуст. Только мои шаги, только глухой стук чехлов по полу. Я иду в раздевалку. Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Закрываю глаза. Новые коньки. Ни они, ни я. Мы друг к другу не привыкли. Внутри — пустота. Но где-то глубоко — маленький огонёк. Не потух. Медленно сажусь на скамейку. В дверь осторожно стучат. Я сижу на скамейке, смотрю на свои коньки. Не отвечаю. Не хочу ни с кем говорить. Не хочу, чтобы меня видели такой. Разбитой. Уставшей. Проигравшей. Дверь открывается. Я не поворачиваю голову, но боковым зрением замечаю розовое платье. Оно струится при каждом движении, лёгкое, почти невесомое. На груди блестит стразы. Свет от ламп отражается от них, и она бросает маленькие зайчики на стены. Я поднимаю глаза. Соня. Она стоит в дверях, держится за косяк, будто не уверена, стоит ли заходить. На ней то самое платье, в котором она катала произвольную — длинное, нежное. Волосы распущены, в них всё ещё вплетены маленькие красивые заколки. Она выглядит как невеста. Как ангел. Как кто-то из другого мира — победившего, счастливого. — Ариш, — тихо говорит она. — Ты как? Я отворачиваюсь. Смотрю на свои руки, на салфетку с пятном крови, на коньки, которые стоят у скамейки. — Нормально, — голос глухой. Я сама не верю своим словам. Соня заходит. Закрывает за собой дверь. Подходит, садится рядом на скамейку. Не касается меня. Просто сидит рядом. Мы молчим. Я чувствую её дыхание. Слышу, как шуршит её платье, когда она поправляет подол. Запах её духов — цветочный, сладкий — смешивается с запахом льда и хлорки, который въелся в мою одежду. Каждая думает о своём. Она — о своей победе. Я — о своём поражении. — Арина, — она снова нарушает тишину. — Ты молодец. Я не отвечаю. — Ты боец. Ты сражалась до конца. Я видела. Даже когда падала, даже когда ошиблась — ты не сдалась. Ты вставала и продолжала. Это дорогого стоит. Я сжимаю губы. На нижней губе ещё болит ранка, напоминает о себе. — Не все могут так, — добавляет она. — Не все могут упасть и встать. А ты можешь. Это главное. Я молчу. Долго. Потом медленно поворачиваюсь к ней. Смотрю в её глаза — спокойные, тёплые, без тени жалости. В них — уважение. И что-то ещё. Дружба, наверное. Я обнимаю её. Медленно, неуверенно, будто боюсь, что она отстранится. Но она не отстраняется. Она немного удивлена — я чувствую, как её тело напрягается на секунду, а потом расслабляется. Она обнимает меня в ответ. Крепко. По-настоящему. — Спасибо, — шепчу я в её плечо. Платье пахнет цветами и чем-то свежим, как утренний луг. — Не за что, — отвечает она. — Мы же подруги. Мы сидим так несколько секунд. Может, минуту. Я не считаю. Внутри — не пустота. Что-то тёплое разливается где-то в груди. Не победа. Не утешение. Просто — тепло. Соня отстраняется первой. Улыбается. — Пойдём, — говорит она. — Награждение скоро. Ты должна быть там. Я киваю. Встаю. Поправляю олимпийку, вытираю глаза — они сухие, но почему-то щиплет. — Соф, — говорю я. — М? — Поздравляю. С серебром. Она улыбается шире. — Спасибо. А ты... ты ещё покажешь всем. Я знаю.