Без права на ошибку

24 ноября 2024. Двадцать четвёртое ноября. Москва. Утро. Я просыпаюсь от грохота. Сначала не понимаю, где я. Потолок знакомый — белый, с трещиной в углу, которую я разглядывала сотни раз, лёжа без сна. Свет за окном серый, утренний, московский. Ноябрь. Холодно. Я дома. В квартире, где выросла. Где всё пахнет детством — старыми книгами, мамиными духами, чем-то ещё, что я не могу объяснить словами. Воскресенье. Я смотрю на часы на тумбочке — половина девятого. Рань. В воскресенье я люблю выспаться, люблю валяться в постели до десяти, до одиннадцати, пока не начнёт болеть голова от долгого лежания. Но сегодня кто-то решил иначе. С кухни доносится звон. Будто что-то упало и разбилось. Я морщусь, натягиваю одеяло на голову, пытаюсь игнорировать. Не получается. Снова звон, потом стук, потом мамин голос — приглушённый, что-то бормочет, кажется, ругает себя. Я вздыхаю. Откидываю одеяло, встаю. Пол холодный, ноги зябнут. Я натягиваю мамины тапки — пушистые, розовые, слишком большие для меня — и иду на кухню. Шум становится громче. Я толкаю дверь и замираю на пороге. Мама стоит у раковины, спиной ко мне. На полу — осколки тарелки, белой с синей каёмкой. Одной из тех, что мы купили, когда я была маленькой. Она замерла, смотрит на осколки, не двигается. Потом оборачивается и вздрагивает, заметив меня. — Арина! — её голос испуганный. — Ты меня напугала. Я смотрю на неё. На её домашний халат, на растрёпанные волосы, на руки, которые она вытирает полотенцем. — Доброе утро, — говорит она, чуть тише. — Я тебя разбудила? — Да, — отвечаю я. Голос хриплый, недовольный. Я сама не своя после сна. Мама вздыхает, смотрит на осколки, потом на меня. — Извини, не хотела. Эта тарелка... она скользкая была. Я не отвечаю. Просто разворачиваюсь и иду в туалет. В коридоре темно, свет я не включаю. Знаю дорогу наизусть — здесь каждый угол, каждая дверь. Толкаю дверь ванной комнаты, захожу, закрываю за собой. Сажусь на край ванны, смотрю на свои руки. На пальцы, на ногти — нюдовый маникюр, который я сделала в Тбилиси, уже облез на кончиках. Надо обновить. Но потом Встаю, подхожу к зеркалу. Смотрю на себя — заспанная, растрёпанная, под глазами круги. Хорошо, что в воскресенье не нужно никуда идти. Потом я замечаю. На белье — пятно. Кровь. Я замираю. Смотрю на него, потом на календарь, который висит на стене. Двадцать четвёртое ноября. Я считаю в уме — да, где-то так. Месячные. Начались. Я вздыхаю. Не то, что бы это было неожиданно — организм живёт своей жизнью, даже когда я тренируюсь до изнеможения. Но в этот раз почему-то тяжелее. Или это мне кажется. Я открываю шкафчик, достаю пачку — мама всегда держит запас. Потом долго вожусь, умываюсь холодной водой, смотрю на себя в зеркало. — Ну и начало — шепчу я. Возвращаюсь на кухню. Мама уже убрала осколки, на столе стоит чайник и две кружки. Она смотрит на меня, и я вижу — она понимает. По моему лицу, по тому, как я держусь. — Тяжело? — спрашивает она. — Нормально, — отвечаю я. Сажусь за стол, обхватываю кружку с чаем руками. Грею ладони. Мама садится напротив, молчит. — Я сегодня никуда не пойду, — говорю я. — Отлежусь. — Хорошо, — кивает она. — Я суп сварю. Я киваю. Мы сидим молча. За окном — серое московское утро, снег, который не может решить, идти ему или нет. Внутри — пустота. Но какая-то другая. Не та, что после поражений. Тихая. Я делаю глоток чая, ставлю кружку на стол. За окном серое московское утро, снег кружится, но не ложится — ветер сдувает его с подоконников. Я смотрю на маму, которая сидит напротив и теребит край халата. Она не смотрит на меня. Странно. — Мам, — говорю я. — Ты чего это с утра на кухне дольше обычного? Ты обычно по воскресеньям спишь до десяти. Мама поднимает голову. Я вижу, как её лицо меняется — на секунду, неуловимо. Будто она что-то вспоминает. Или решает — говорить или нет. — Ясмина приезжает, — говорит она. И откашливается, будто слова застряли в горле. Я замираю. Кружка в руках становится горячей, хотя чай уже почти остыл. Я смотрю на маму, потом в окно, потом снова на маму. Ясмина. Двоюродная сестра. Дочь маминой сестры. Мы не виделись... я даже не помню, сколько лет. Два? Три? После того случая я старалась не думать о ней. — Когда? — спрашиваю я. Голос ровный, но внутри всё сжимается. — Сегодня вечером, —мама смотрит на меня, и в её глазах — вина. Не моя. Её. За то, что не предупредила раньше. За то, что не спросила. — Она летит из Батуми, остановится у нас на пару дней. По делам. Я молчу. Перевариваю информацию. Ясмина. В моём доме. В моей квартире. Где я выросла. Где каждая стена помнит наше детство — наши ссоры, наши соревнования, наши глупые попытки доказать, кто лучше. С детства мы соперничали во всём. У кого платье красивее. У кого шпагат глубже. У кого оценки в школе выше. Кто быстрее пробежит стометровку на физкультуре. Кто громче споёт песню на дне рождения бабушки. Всё было соревнованием. Даже то, что не должно было быть. Ясмина была младше на полгода, но всегда казалась старше. Увереннее. Наглее. Она не боялась брать — брать то, что хотела. Брать без спроса. Брать, даже если это не принадлежало ей. Я вспоминаю последнее наше соперничество. То, что я пыталась забыть, но не могла. Мне было шестнадцать. Ясмине — пятнадцать с половиной. Я тогда влюбилась в первый раз. По-настоящему, как мне казалось. Мальчик из параллельного класса — высокий, светловолосый, с серыми глазами и лёгкой улыбкой. Мы переписывались, встречались после школы, я думала — это судьба. Я собиралась признаться ему на школьной дискотеке. Купила новое платье, надела мамины туфли на каблуке, полдня делала причёску. А когда пришла — увидела их. Его и Ясмину. Они стояли в углу, он держал её за руку, она смеялась. Смотрела на него так, будто он всегда был её. Она увела его. Увела легко, даже не заметив, что делает мне больно. Может, заметила. Может, ей было всё равно. Я не спрашивала. Мы не говорили об этом. Никогда. А потом она уехала в Батуми, и я вздохнула с облегчением. Думала, что всё закончилось. А теперь она возвращается. — Арина, — мама трогает меня за руку. — Ты как? — Нормально, — я отодвигаю кружку, встаю из-за стола. — Я в душ. — Арина... — Всё нормально, мам. Правда. Я ухожу в ванную, закрываю дверь. Включаю воду, смотрю, как пар поднимается к потолку. Стою, не двигаясь. Ясмина. Сегодня вечером. Внутри — не злость. Не обида. Что-то другое. Может, усталость от того, что прошлое возвращается. Может, страх. Или просто — тяжёлое предчувствие. Я лезу в душ. Горячая вода течёт по лицу, по плечам, по спине. Я стою под струями дольше обычного, смотрю на кафель, на котором ещё с детства наклеены розовые цветы — я их клеила сама, когда мне было лет десять. Теперь они выцвели, кое-где отклеились по краям. Но я не снимаю. Привыкла. Я растираю по телу гель для душа, смываю пену. Закрываю глаза. Пытаюсь не думать о Ясмине. Не получается. Она приезжает сегодня вечером. В мой дом. Туда, где я выросла. Где всё напоминает о детстве — о нашем детстве. О наших глупых соревнованиях, о её смехе, о том, как она улыбалась, когда забирала то, что хотела. Я выключаю воду. Заворачиваюсь в полотенце. Выхожу из ванной, иду в свою комнату. Здесь всё по-старому. Стол у окна, на нём ноутбук, колонка, несколько блокнотов. Кровать застелена покрывалом в цветочек — мама выбрала, когда мне было четырнадцать, я тогда ещё не спорила. На стенах — старые плакаты с фигуристками, которые уже закончили карьеру. Я всё собиралась снять, но руки не доходят. Я сажусь за стол, беру телефон. Экран загорается, и я вижу сообщение от Даши. В чате с нами тремя — Аделия, Даша, я. Дашка: "Девчонки, может, сходим в кафе сегодня? Воскресенье же. Надо отдыхать, а не сидеть по домам." Аделька: "Я пас. У меня растяжка по расписанию, потом ещё видео монтировать. В общем, я занята." Дашка: "Ариш?Ты как?" Я смотрю на экран. Пальцы зависают над клавиатурой. Выходные. Кафе. Сплетни. Кофе. Я хочу. Но внутри — тяжесть. Ясмина. Её приезд. Её улыбка. Её голос, который я не слышала три года. Потом я думаю: а почему я должна сидеть дома и ждать её? Почему я должна готовиться к её приезду, как к экзамену? Пусть она приезжает. Пусть видит, что у меня своя жизнь. Что я не жду. Что я не боюсь. Я набираю: "Я приду. Во сколько?" Даша отвечает почти сразу: "В час. В том кафе, где мы с Аделией были в прошлый раз, помнишь?" "Помню. Буду." Я откладываю телефон. Встаю, иду к шкафу. Сегодня я должна выглядеть так, чтобы, даже если Ясмина не увидит, я сама знала — я лучше. Не для неё. Для себя. Я открываю шкаф, перебираю вешалки. Останавливаюсь на образе, который придумала ещё неделю назад, но не было повода надеть. Сегодня повод есть. Тёмно-коричневый топ с баской — он сидит идеально, подчёркивает талию, расширяется книзу. Золотая пряжка на поясе — маленькая, но заметная. Чёрные кожаные шорты — строгие, не вульгарные. Тёмные колготки — плотные, тёплые, но не грубые. Высокие чёрные сапоги на каблуке — с острым носом, они делают ноги длиннее, а походку увереннее. Я одеваюсь перед зеркалом. Поворачиваюсь, смотрю на себя со всех сторон. Волосы — пышные, тёмные, они падают на плечи мягкими волнами. Я не собираю их — пусть будут распущены. Сегодня я хочу чувствовать себя женщиной, а не спортсменкой. Поверх накидываю пальто — то самое, бежевое, которое мы выбирали с Аделией и Дашей в Москве. В карманы кладу телефон и ключи. Больше ничего. Ни сумки, ни косметички, ни лишних вещей. Только я. Только самое необходимое. Я включаю музыку на ноутбуке — что-то ритмичное, чтобы настроиться. Не знаю, что именно, просто чтобы фон играл. Смотрю на себя в зеркало ещё раз. Выхожу из комнаты, прохожу мимо кухни. Мама сидит за столом, пьёт чай. — Я ухожу, — говорю я. — Встречаюсь с девочками. Она смотрит на меня, на мой наряд, на сапоги на каблуке. — Ты красивая, — говорит она. — Очень. — Спасибо, — я улыбаюсь — Арина, — она останавливает меня, когда я уже у двери. — М? — Не думай о ней. Просто будь собой. Я киваю. Выхожу. Лифт едет медленно, как всегда. Я смотрю на своё отражение в зеркальных стенах. Девушка в элегантном пальто, с уложенными волосами, с уверенным взглядом. Не та, которая проигрывала. Та, которая выигрывает. Я выхожу на улицу. Холодно, но я не замёрзну. Сапоги уверенно стучат по асфальту. Я иду к метро. В кармане — телефон и ключи. В голове — пустота. Не тревожная. Спокойная. Я выхожу из метро и вижу Дашу сразу — она стоит у входа в кафе, закутавшись в свой пуховик до самых глаз. На улице холодно, ноябрьский ветер пробирает даже сквозь пальто, а Даша, кажется, вообще не чувствует — она прыгает на месте, греясь, и машет мне рукой, как только замечает. Я ускоряю шаг, сапоги уверенно стучат по асфальту, каблуки попадают в стыки плитки, но я не сбиваюсь. Фигуристка,что уж там. — Аринка! — Даша бросается ко мне, и мы обнимаемся. Крепко, по-настоящему, будто не виделись месяц, хотя встречались на тренировке вчера. — Ты замёрзла?— спрашиваю я, чувствуя, как её щека касается моей — холодная, колючая. — Уже нет, — она отстраняется, улыбается. — Ты красивая какая! Сапоги новые? — Не совсем, — я поправляю волосы, которые ветер растрепал. —В шкафу лежали. — Надо чаще доставать, — Даша берёт меня под руку, и мы идём к двери кафе. — Аделя дура, что отказалась. Там такие десерты, она бы удавилась от зависти. — Она всегда занята, — пожимаю я плечом. — Монтирует видео. — Вечно она монтирует, — Даша закатывает глаза. Внутри кафе тепло, пахнет кофе и выпечкой. Мы выбираем столик у окна — чтобы видеть улицу, но чтобы нас не обдувало. Даша снимает пуховик, я расстёгиваю пальто, остаюсь в своём топе и кожаных шортах. На нас оглядываются —мужчина за соседним столиком провожает меня взглядом, женщина сбоку рассматривает мои сапоги. Я делаю вид,что не замечаю. Подходит официантка, мы заказываем кофе: Даша латте с солёной карамелью, я американо без сахара. И два куска чизкейка, потому что воскресенье и можно. — Ты как вообще? — Даша смотрит на меня внимательно. — После Челленджера... ты не писала почти. — Нормально, — я обхватываю кружку руками, грею ладони. — Коньки новые. Привыкаю. — Я видела твой прокат, — Даша говорит тихо, будто боится, что кто-то услышит. — Ты боролась. Это было видно. — Недостаточно, — я отпиваю глоток. — Четвёртое место. — Это временно, — Даша сжимает мою руку через стол. — Ты вернёшься. Я киваю. Не хочу говорить об этом. Не здесь. Не сейчас. Даша понимает. Меняет тему. — Слушай, а ты слышала про Адама Сяо Хим Фа? — она понижает голос, наклоняясь ко мне. — Нет, — я чувствую, как внутри просыпается любопытство. — А что? — Он снялся с финала Гран-при. Из-за травмы, говорят, серьёзной. Его заменит Миша Шайдоров. Я задумываюсь. Миша Шайдоров… Я видела его пару раз на соревнованиях — высокий, тёмные волосы, спокойный взгляд. Он не из тех, кто привлекает внимание, но в нём есть что-то... надёжное, что ли. — Миша довольно симпатичный парень, — вырывается у меня, и я тут же жалею об этом. Даша прищуривается, на её лице появляется хитрая улыбка. — Ого, — тянет она. — Ты это только что сказала вслух? — Да ладно тебе, — я отмахиваюсь, чувствуя, как щёки теплеют. — Просто констатация факта. — Конечно-конечно, — Даша поднимает кружку, пряча улыбку. — Я запомню. Миша Шайдоров — симпатичный. Поняла, приняла. — Даша! — Молчу-молчу, — она не молчит, но переводит тему. — А ты слышала про Влада Дикиджи? — Что с ним? — я благодарна за смену темы. — Говорят, он хочет исполнить четверной аксель на соревнованиях, — Даша округляет глаза. — Представляешь? Тот самый, который никто не прыгает. Я замираю. Четверной аксель. Четыре с половиной оборота. Прыжок, который делает только Илья Малинин. Если Влад прыгнет его... это будет сенсация. — Он сможет? — спрашиваю я. — Не знаю, — Даша пожимает плечами. — Но говорят, на тренировках у него получается. Правда, нестабильно. Но если прыгнет на соревнованиях... представляешь, какой шум будет? Я киваю. Представляю. Лёд, софиты, тишина перед прыжком. И он летит — четыре с половиной оборота. Приземление. Чисто. Зал взрывается. Это история. Это момент, который остаётся навсегда. — А твой-то, — Даша хитро смотрит на меня. — Илья Малинин. Он уже прыгает, а Влад только собирается. — Он не мой, — я чувствую, как краснею. — Даша, прекрати. — Ну как же не твой, — она не унимается. — Вы же вместе по коридорам ходили, с драконом. Вся федерация обсуждала. — Мы просто встретились случайно, — я пытаюсь защищаться, но Даша уже смеётся. — Ладно-ладно, верю, — она машет рукой. — Но ты знаешь, за ним все девушки охотятся. А он на тебя смотрит. — Прекрати, — я утыкаюсь в кружку. — Молчу, — Даша делает глоток латте, но в её глазах всё ещё пляшут чертики. — Ой, а ты слышала про Сашу Трусову? — Что с ней? — я поднимаю голову. — Говорят, она хочет попробовать пройти отбор на Олимпийские игры 2026, — Даша понижает голос до шёпота. — Представляешь? Несмотря на предполагаемую беременность. Я замираю. Саша Трусова. И олимпийский отбор. Как она собирается совмещать? Как можно тренироваться, прыгать четверные, когда внутри растёт новая жизнь? — Это безумие, — говорю я. — Или величие, — пожимает плечами Даша. — Не знаю. Но если она это сделает... это будет легендарно. Я молчу. Думаю о Саше. О её характере. О её огне. Она всегда была той, кто идёт до конца. Кто не боится рисковать. Может, это и есть настоящее — не бояться. Даже когда весь мир говорит, что ты не сможешь. — Даша, — говорю я. — М? — А ты бы смогла? Так рискнуть? Она задумывается. Долго. — Не знаю, — говорит наконец. — Наверное, нет. Но я восхищаюсь теми, кто может. Я киваю. Мы допиваем кофе. — Ладно, — Даша встаёт. — Мне пора. Тренировка завтра рано. — Да, — я тоже встаю. — И Ясмина сегодня приезжает. — Та самая? — Даша знает эту историю. Я рассказывала ей однажды, в порыве откровенности. — Та самая. — Держись, — она обнимает меня. — И помни — ты лучше. — Спасибо, — я улыбаюсь. Мы расходимся в разные стороны. Я решаю до дома дойти пешком. Не хочу метро. Не хочу толкаться в вагонах, вдыхать чужие запахи, слушать гул и объявления. Хочу тишины. Хочу холода. Хочу, чтобы ветер выдул из головы все лишние мысли. Я иду по знакомым улицам. Живот, к счастью, не болит. Сапоги уверенно стучат по асфальту, снег хрустит под подошвой. Москва в ноябре — серая, холодная, но какая-то своя. Дома, к которым я привыкла. Дороги, которые знаю наизусть. Я прохожу мимо магазина, где мы с мамой покупали хлеб, когда я была маленькой. Мимо школы, где училась. Мимо скамейки, где целовалась с Владом — тем, которого увела Ясмина. Я сжимаю губы. Не думать о ней. Не сейчас. В голове — другое. Четверной риттбергер. Мой прыжок. Тот, который я прыгнула первой из девушек. Тот, который теперь прыгает почти все парни фигуристы. Смогу ли я вернуть его? Получится ли? Я вспоминаю тот день — лёд, софиты, тишину перед прыжком. Разгон. Отталкивание. Полёт. Четыре оборота. Приземление. Чисто. Я закрываю глаза на секунду, представляю. Открываю — вокруг та же серая улица, те же люди, те же машины. Работать, работать и ещё раз работать. Падать. Вставать. Падать снова. Пока не получится. Пока не станет моим снова. Я подхожу к своему дому. Старая панельная многоэтажка, такая же, как тысячи других в Москве. Подъезд пахнет кошками и сыростью. Лифт долго не едет, я нажимаю кнопку снова и снова. Наконец двери открываются, я захожу, нажимаю на шестой этаж. Лифт поднимается медленно, с каким-то противным скрипом. Я смотрю на своё отражение в мутном зеркале — девушка в элегантном пальто, с уложенными волосами, с усталыми глазами. Двери открываются. Я выхожу, иду по коридору. Квартира 66. Достаю ключи, открываю дверь. Захожу в прихожую. Сначала слышу смех. Женский, звонкий, какой-то... знакомый. Потом — плач. Детский. Тонкий, надрывный, который режет слух. Я замираю. Мама? Нет, мама не плачет. Это ребёнок. Маленький ребёнок. Я аккуратно разуваюсь, ставлю сапоги в угол. Снимаю пальто, вешаю на вешалку. Иду на кухню. Свет горит, на столе — чайник, чашки, тарелка с печеньем. Мама сидит на стуле, смотрит на меня. Рядом с ней — женщина. Я узнаю её не сразу. У неё тёмные волосы, как у меня, но длиннее, уложены в небрежный пучок. На ней дорогой свитер, джинсы, на пальцах — кольца. Она выглядит старше своих лет. Уставшей. Но красивой — той красотой, которая бьёт по глазам. Ясмина. А на её руках — ребёнок. Маленький, в розовом комбинезоне, с редкими тёмными волосиками. Он плачет — громко, требовательно, не собираясь останавливаться. Я смотрю на него. Потом на Ясмину. Потом на маму. Тишина. Только детский плач. — Арина, — говорит мама. Голос у неё какой-то чужой, будто она не знает, что сказать. Ясмина поднимает голову. Смотрит на меня. В её глазах — усталость, сожаление, что-то ещё, что я не могу прочитать. — Привет, — говорит она. Я молчу. Ребёнок плачет громче. Ясмина качает его на руках, что-то шепчет. Плач не стихает. — Это... — я смотрю на ребёнка, потом на неё. — Твоя? — Да, — она кивает. — Моя дочь. Амина. Ребёнок в розовом комбинезоне продолжает плакать, и я смотрю на него, и внутри что-то сжимается. Не от злости. Не от обиды. От неожиданности. Ясмина — мать. А я — даже не начала жить. — Арина, — мама встаёт, подходит ко мне. — Ты как? — Нормально, — я смотрю на Ясмину. На ребёнка. На маму. — Нормально. Ребёнок плачет. Ясмина устало вздыхает. — Она не успокаивается сегодня, — говорит она будто оправдываясь. — Зубки, наверное. Я молчу. Стою в дверях, смотрю на эту картину. Моя кухня. Моя мама. Моя двоюродная сестра. Её ребёнок. А я — лишняя. — Арина, проходи, — мама берёт меня за руку. — Садись. Я чай налью. Я сажусь за стол напротив Ясмины. Смотрю на неё. На её дочь. Внутри — пустота. — Ты изменилась, — говорит Ясмина. — Ты тоже, — отвечаю я. Ребёнок замолкает. Тихо. Наконец-то. Мама разливает чай по кружкам. Я беру свою, грею ладони. За окном темнеет. Москва зажигает огни. А я сижу на кухне с женщиной, которая увела у меня парня, и с её ребёнком. И не знаю, что чувствовать. Мама встаёт, вытирает руки о полотенце, которое висит на спинке стула. — Давай я с Аминой посижу, — говорит она мягко, протягивая руки к ребёнку. — Ты отдохнёшь. Арина только пришла, вы давно не виделись. Ясмина смотрит на маму, потом на меня. Колеблется секунду, потом кивает. Передаёт ребёнка — осторожно, будто боится уронить. Амина хнычет, но не плачет, просто морщит носик и сжимает кулачки. — Она голодная, — говорит Ясмина. — Там в сумке бутылочка... — Я всё сделаю, — мама берёт ребёнка, прижимает к груди, покачивает. — Идите, поговорите. Я пока с ней посижу в гостиной. Мама выходит. Я слышу, как она идёт по коридору, как открывается дверь в гостиную, как она начинает что-то тихонько напевать — старую колыбельную, которую пела мне, когда я была маленькой. Амина замолкает. На кухне становится тихо. Слишком тихо. Мы остаёмся вдвоём. Я смотрю на Ясмину. Она сидит напротив, теребит край свитера, не поднимает глаз. Волосы выбились из пучка, падают на лицо. Она выглядит уставшей. Не той усталостью, которая бывает после тренировки — а другой, тяжёлой, будто она несёт что-то, что никто не видит. Я жду. Не знаю, что сказать. Не знаю, зачем она здесь. Не знаю, как себя вести. Тишина затягивается. — Арина, — она наконец поднимает голову. Голос тихий, почти шёпот. — Я не могу так. — Что? — я не понимаю. — Молчать, — она вздыхает, проводит рукой по лицу. — Я не могу просто сидеть и делать вид, что ничего не было. Что мы чужие. Я молчу. — Прости меня, — говорит она. — Прости за всё. Я наклоняю голову набок. Смотрю на неё. На её лицо, на её глаза — в них что-то блестит, но она не плачет. — За что?— спрашиваю я. — За всё, — она сжимает свои пальцы. — За все ссоры. За вражду. За то, что мы всегда соревновались, вместо того, чтобы дружить. Я молчу. Внутри — не боль. Не злость. Пустота. — И за Влада, — она произносит это имя тихо, будто боится, что оно разбудит что-то, что лучше оставить спящим. Я замираю. — За Влада, — повторяет она. Владик… Мальчик из параллельного класса. Светлые волосы, серые глаза, лёгкая улыбка. Мой первый мальчик. Тот, кому я хотела признаться. Тот, кого она увела. — Помнишь? — она смотрит на меня, и в её глазах — вина. Настоящая, тяжёлая, как камень. — Помню, — мой голос ровный. Не дрожит. Не срывается. — Я не должна была этого делать, — Ясмина опускает взгляд. — Он тебе нравился. Я знала. Ты рассказывала мне. А я... — Ты взяла его, — заканчиваю за неё. — Да, — она кивает. — Я взяла. Потому что я всегда брала то, что хотела. Не думая о том, кому это принадлежит. Не думая о тебе Я молчу. Вспоминаю тот вечер. Школьная дискотека. Новое платье. Мамины туфли на каблуке. И они — в углу. Он держит её за руку. Она смеётся. Смотрит на него так, будто он всегда был её. — Я думала, ты меня возненавидишь, — говорит она. — Я ждала, что ты придёшь и скажешь что-то. Но ты молчала. Просто перестала со мной разговаривать. А потом я уехала в Батуми, и мы не виделись три года. — Три года, — повторяю я. — Я хотела написать тебе, — она смотрит на меня. — Сто раз. Тысячу. Но не знала, что сказать. "Прости" — это слишком мало. "Я была дурой" — это правда, но это ничего не меняет. — А что меняет? — спрашиваю я. — Не знаю, — она качает головой. — Может, ничего. Но я хочу, чтобы ты знала — мне жаль. Мне правда жаль. Я смотрю на неё. На её усталое лицо, на круги под глазами, на руки, которые она сжимает в кулаки, чтобы не дрожали. Я вспоминаю наше детство. Как мы играли в куклы. Как спорили, у кого косички длиннее. Как соревновались, кто дольше просидит на шпагате. Как я завидовала её лёгкости. Как она завидовала моей усидчивости. — Ясмина, — говорю я. Она поднимает голову. — Я злилась на тебя. Долго. Очень долго. — Я знаю, — шепчет она. — Но сейчас... — я замолкаю, подбираю слова. — Я не знаю, что чувствую. — Это нормально, — она выдыхает. — Я не прощу себя за то, что сделала. И не прошу, чтобы ты меня простила. Я просто хотела сказать. Наконец. Мы снова молчим. Тишина уже не такая тяжёлая. Из гостиной доносится тихое пение — мама всё ещё напевает колыбельную. Амина не плачет. — У тебя дочь, — говорю я. — Да, — Ясмина улыбается — устало, но тепло. — Амина. Ей восемь месяцев. — А отец? Она пожимает плечами, опускает взгляд — Его нет, — говорит тихо. Я не спрашиваю больше. Не нужно. — Ты сильная, — говорю я. — Я устала, — она поправляет волосы. — Но да. Наверное, сильная. Я смотрю на неё. На женщину, которая была моей соперницей. Которая увела моего мальчика. Которая стала мамой. Которая сидит напротив и просит прощения. — Я не знаю, смогу ли я забыть, — говорю я честно. — Но я попробую. Ради Амины. Ради мамы. Ради нас. Ясмина поднимает голову. В её глазах — слёзы. Не те, которые льются, а те, которые застыли на ресницах. — Спасибо, — шепчет она. — Не за что, — я протягиваю руку через стол. Она берёт её. Ладонь у неё тёплая, влажная. Пальцы дрожат. Мы сидим так несколько секунд. Сёстры. Враги. Подруги. Не знаю. Из гостиной доносится мамин голос: — Арина, Ясмина, идите сюда. Амина уснула. Мы встаём. Ясмина вытирает глаза. Я поправляю волосы. — Идём, — говорю я. Она кивает. Мы выходим из кухни вместе. Мы заходим в гостиную. Мама сидит на диване, Амина лежит у неё на руках — маленькая, розовощёкая, с кулачками, прижатыми к груди. Она уснула. Её дыхание ровное, спокойное, только иногда губки что-то шепчут во сне. Мама поднимает голову, смотрит на нас. В её глазах — тревога. Она не спрашивает ни о чём. Просто смотрит. — Уснула, — тихо говорит она, будто боится разбудить ребёнка. — Давай я возьму, — Ясмина подходит, протягивает руки. Мама осторожно передаёт Амину. Та всхлипывает во сне, но не просыпается. Ясмина прижимает её к себе, покачивает. Смотрит на неё так, будто она — самое дорогое, что у неё есть. Я стою в дверях, смотрю на них. На Ясмину с дочерью. На маму, которая устало улыбается. На эту картину, которая кажется такой неправильной и такой правильной одновременно. — Садись, Арина, — мама похлопывает по дивану рядом с собой. Я сажусь. Мама берёт меня за руку, гладит по пальцам. — Ты как? — спрашивает она тихо, чтобы Ясмина не слышала. — Нормально, — шепчу я. Мама смотрит на меня, не верит, но не спрашивает больше. Ясмина садится в кресло напротив, устраивает Амину поудобнее. Ребёнок сопит, иногда дёргает ножкой. Ясмина гладит её по спинке, и в её движениях столько нежности, что у меня что-то сжимается в груди. — Она красивая, — говорю я. Ясмина поднимает голову, улыбается. — Вся в меня, — говорит она. — Упрямая. Не спит по ночам. Требует внимания. — Как ты в детстве, — вставляет мама. — Я не была такой, — возражает Ясмина. — Была, — мама качает головой. — Ваша бабушка говорила: "эта девочка с характером". И про тебя, и про Арину. Я смотрю на маму. Она редко говорит о нашем детстве. О том, как мы росли. О том, как Ясмина приезжала к нам на каникулы, как мы ссорились, как мирились. Как бегали по этой квартире, как прятались под столом, как ели варенье из банки, когда никто не видел. — Помнишь, как мы украли печенье? — говорю я. Ясмина поднимает бровь, потом улыбается. — Из буфета? Бабушкино? — Да, — я киваю. — Ты сказала, что она не заметит. — А ты сказала, что это грех. — И всё равно взяла. — Потому что ты слабая, — смеётся Ясмина. — Не могла устоять. — Это ты меня подговорила. — Я всегда тебя подговаривала, — она вздыхает. — На всякие глупости. А ты велась. — Потому что я думала, ты знаешь лучше. — Глупая была, — Ясмина качает головой. — Я вообще ничего не знала. Мы смотрим друг на друга. Не с вызовом. Не с враждой. Просто — смотрим. Амина шевелится, хмурится во сне, но не просыпается. Ясмина гладит её по голове, и ребёнок успокаивается. — Ты хорошая мать, — говорю я. Ясмина смотрит на меня. В её глазах — удивление. — Ты так думаешь? — Я вижу, — киваю я. Она молчит. Потом тихо говорит: — Я боюсь. Каждый день боюсь, что делаю что-то не так. Что ей будет больно. Что она вырастет и возненавидит меня. — Не возненавидит, — мама встаёт, подходит к Ясмине, гладит её по плечу. — Ты хорошая мать. Я вижу. Ясмина смотрит на маму, потом на меня. В её глазах — слёзы. — Я так скучала по вам, — шепчет она. — По дому. По этой квартире. По бабушкиным пирожкам. По тому, как мы сидели на кухне и болтали до утра. — Так давай, — мама садится на подлокотник кресла. — Поболтаем. — Сейчас? — Ясмина улыбается сквозь слёзы. — Сейчас, — кивает мама. Я встаю, иду на кухню, ставлю чайник. Нахожу в шкафу бабушкины чашки — те, с золотым ободком, которые она берегла для особых случаев. Достаю печенье, которое купила вчера, выкладываю на тарелку. Возвращаюсь в гостиную. Мама уже сидит рядом с Ясминой, Амина всё ещё спит. Я ставлю чашки на стол, разливаю чай. Мы сидим втроём — я, мама, Ясмина. И маленькая Амина, которая сопит в тишине. — Расскажи про Батуми, — говорит мама. — Расскажи про фигурное катание, — говорит Ясмина, глядя на меня. — Расскажи про Влада, — говорю я. Ясмина замирает. Смотрит на меня, потом на маму, потом на свои руки. — Ты уверена? — спрашивает она тихо. — Да, — киваю я. — Хочу знать. Она вздыхает. Гладит Амину по спинке. Начинает говорить. — Он был не тот, — говорит она. — Не тот, за кого я его принимала. Он красиво ухаживал, дарил цветы, говорил комплименты. Но через месяц... он стал другим. Ревновал. Контролировал. Говорил, с кем мне дружить, что носить, куда ходить. Я слушаю. Внутри — не злорадство. Не облегчение. Тишина. — Я ушла от него через полгода, — продолжает она. — Собрала вещи и ушла. Не объясняя. Не прощая. Просто — ушла. И больше никогда не видела. — И правильно, — говорит мама. — Я знаю, — Ясмина смотрит на меня. — Я думала о тебе. О том, как ты смотрела на нас тогда. О том, что я сделала. И мне было стыдно. — Тебе было стыдно? — переспрашиваю я. — Очень, — она кивает. — Я хотела сказать тебе. Но не могла. Боялась, что ты не простишь. Боялась, что ты скажешь "я же тебе говорила". Я молчу. Потому что, наверное, сказала бы. Тогда. Сейчас — не знаю. — А потом я узнала, что беременна, — она смотрит на Амину. — И поняла, что не хочу, чтобы моя дочь росла в такой же вражде. Не хочу, чтобы она повторяла мои ошибки. — Ты поэтому приехала? — спрашиваю я. — Поэтому, — она кивает. — И потому что я скучала. По тебе. По тёте. По этому дому. Мы молчим. Амина спит. — Я рада, что ты приехала, — говорю я. Ясмина поднимает голову. В её глазах — надежда. — Правда? — Правда, — киваю я. Мама улыбается. Сжимает наши руки — мою и Ясмины. — Девочки мои, — говорит она тихо. Мы сидим так — я, мама, Ясмина. И маленькая Амина. Чай остывает в чашках. За окном темнеет. Я думаю о том, как много времени мы потеряли. Из-за глупых ссор. Из-за вражды. Из-за мальчика, который не стоил ни одной моей слезы. Но теперь — я здесь. Она здесь. Мы вместе. — Ясмина, — говорю я. — М? — А давай больше никогда не ссориться? Она смотрит на меня. Потом улыбается. — Давай, — говорит она. — Попробуем. Я протягиваю ей мизинец. Она смеётся, но тоже протягивает. Мы скрепляем мизинцы — как в детстве, когда давали обещания, которые не всегда выполняли. — Мир? — спрашиваю я. — Мир, — кивает она. Мама смотрит на нас и вытирает глаза. — Девочки мои, — повторяет она. Я откидываюсь на спинку дивана. Смотрю в потолок. Спокойной ночи, Москва.