Без права на ошибку

2 декабря 2024. Запах резины и разогретого дерева. Я вытираю лицо полотенцем, слушая, как тренер объявляет конец ОФП. В груди горит, ноги дрожат после выпадов, но это привычно. — Танцуем, —бросает он, уже включая секундомер. Я киваю. Сегодня мы работаем над пластикой. Хореограф ставит медленный трек, бас растекается по залу. Я встаю в позицию, закрываю глаза на секунду. Руки — от плеч до кончиков пальцев — должны дышать, говорит она. Не быть палками. Не быть льдом. Музыка вползает под кожу. Я начинаю двигаться. Сначала скованно, потом — легче. Плечи, руки, поворот головы. Я чувствую, как напряжённая спина расслабляется, а тело перестаёт сопротивляться. В зеркале: девушка в чёрном топе и лосинах. Мокрые волосы прилипли к вискам, лицо красное, но движения уже не ломаные. Почти. — Хорошо, — женщина кивает. — Перерыв пять минут. Я сажусь на пол, вытягиваю ноги. Пью воду мелкими глотками. Смотрю в зеркало на своё отражение и замечаю то, чего не видела раньше: форма висит свободнее, чем месяц назад. Коленки острые даже сквозь ткань. Я отвожу взгляд. Потом снова танцую. Ещё час. Потом — раздевалка. В коридоре меня перехватывает Даниил Маркович. — Зайди, Арина. Я замираю. Он редко зовёт просто так. Иду за ним в его маленький кабинет, заставленный бумагами. На столе весы: металлические, холодные. Я снимаю кроссовки, остаюсь в носках. — Вставай. Встаю. Прибор молча показывает цифры. — Тридцать семь. Его голос ровный, но я слышу напряжение. — Арина, твоя норма — сорок два. Что происходит? — Я не знаю, — отвечаю, и это правда. Я не отслеживала. Не считала. Просто... как-то само. — Ты сбросила пять килограмм за пару недель. Ты понимаешь, что может случиться? Я молчу. Знаю. Прыжки уйдут. Квады рассыпятся. Сила, которую я годами собирала по кусочкам — испарится. — Если так пойдёт дальше, ты растеряешь всё. Ты этого хочешь? — Нет. — Тогда соберись. Я не хочу говорить Этери Георгиевне. Но если ты не начнёшь есть нормально — скажу. Киваю. Смотрю на свои руки. Тонкие пальцы. Синие жилки под бледной кожей. — Иди. Выхожу в коридор, прислоняюсь спиной к стене. Потолок серый, лампы мигают. Тридцать семь килограммов. Я не знала. Внутри: пустота. Не та, что после тренировки. Другая. Достаю телефон. Пишу Аделе и Даше: «У меня вес упал». Через секунду — ответ. Аделька: «На сколько?» «До 37». Дашка: «Арина, это опасно. Ты ешь вообще?» «Мало. Боялась, что коньки опять не влезут. Что прыжки уйдут». Аделька: «Прыжки уйдут от голода, а не от веса. Ты что, дура?» Смотрю на экран. Они обе правы. Я знаю. Я просто... боялась. Привыкла контролировать всё. Вес — это контроль или иллюзия контроля. Дашка: «Сегодня поешь нормально. Прямо сейчас. Обещаешь?» «Обещаю». Убираю телефон. Смотрю в зеркало в конце коридора. Девушка в чёрном топе, с тёмными кругами под глазами, с острыми ключицами, выступающими из-под тонкой кожи. Я должна есть. Не завтра. Сегодня. И конечно же иду в столовую. Там сажусь на привычное место для себя. Передо мной уже поднос с едой. Гречневая каша, куриная грудка, овощи. Всё простое, всё правильное. Я беру вилку, отправляю первый кусок в рот. Жую почти без вкуса, но внутри — маленькая победа. Через несколько минут тарелка пустеет наполовину. Я отодвигаю её, пью воду, вытираю губы салфеткой. В зале тихо: почти все уже разошлись, только пара тренеров что-то обсуждают за дальним столиком, да повар гремит посудой на кухне. Я достаю телефон. Открываю "ТикТок". Лента загружается. Первое видео — какая-то девушка рассказывает о своих отношениях, я пролистываю. Второе — рецепт торта, мимо. Третье. Я замираю. На экране — я. Нарезка с Челленджера. Моя произвольная программа. Кармен. Крупный план: красные розы на платье, стразы вспыхивают под софитами. Видео смонтировано под драматичную музыку, кадры прыжков чередуются с замедленными вращениями. Глаза, руки, выезды. Самое главное, надпись посередине: «Она вернётся». Я улыбаюсь. Комментарии — сотни: "Королева", "Ждём тебя", "Арина, ты лучшая". Листаю дальше. Ещё одно. Тренировка в Таллине: как я падаю с четверного, встаю, снова лечу. Кто-то снял с трибуны, качество зернистое, но видно всё. Напряжение в теле. Злость. Упрямство. Звук тяжёлого дыхания: моего. Видео заканчивается кадром, где я сижу на льду, опустив голову. Тишина. Потом титр: "Никогда не сдавайся". Я сглатываю. Перехожу в комментарии. "Арина, ты пример", "Мы с тобой", "Плачу". Я не плачу. Но внутри что-то оттаивает. Дальше — ещё. Короткая программа в Канаде. Мятно-зелёное платье, цветы на рукавах. Кто-то вырезал только тот самый момент, когда я замираю в центре льда, протянув руку вперёд. Три секунды. Тишина. Аплодисменты, которые потом взрываются. Замедленная съёмка. Мои глаза. В них — свет. Я смотрю на себя и не узнаю. Кто эта девушка? Такая сильная. Такая живая… Листаю дальше. Ещё нарезка, ещё тренировка, ещё кадры с награждения. Медаль на груди, флаг Грузии, улыбка. Я почти забыла, как это — стоять на пьедестале. Почти. Но сейчас вижу и вспоминаю. Я смотрю на экран, и губы сами складываются в улыбку. Они верят в меня. Тысячи людей, которых я никогда не увижу. Они тратят время, чтобы смонтировать эти видео, написать комментарии, поддержать. Даже когда я падаю. Даже когда получаю четвёртое место. Я доедаю гречку, отправляю в рот последний кусок курицы. Потом ставлю лайк под двумя видео, подписываюсь на автора третьего. Мелочь. Но мне хочется сказать им спасибо. Хоть так. Смотрю на почти пустую тарелку. Следующее видео — прогон короткой программы. Мой тройной аксель — неудачный, на две ноги, но потом вращения. Плавные, широкие. Мои руки. Я вижу, как они работают — не как раньше, не жёстко. Свободнее. Мягче. Может, я становлюсь другой? Потом — видео, от которого я замираю. Мы с Ильёй идём по коридору в Канаде. Кто-то снял из-за угла, кадр шатается, но узнать можно. Я — в мокром платье, чёрное пальто на плечах, в руках пустая сумка. Илья рядом, в руках — огромный дракон. Я смотрю прямо перед собой, он поворачивает голову, что-то говорит. Я не отвечаю. Мы идём медленно, бок о бок. На экране всплывают розовые сердечки. Надпись: "Они такие милые". Потом ещё один, бегущей строкой: Когда будет свадьба? Я чувствую, как к щекам приливает кровь. Жарко. Ужасно неловко. Я смотрю на свои пальцы — они неподвижны. Хочется кинуть телефон в сумку, но я не двигаюсь. Потом нажимаю «не интересно». Прячу телефон. — Глупость, — шепчу я. Никто не слышит. Я доедаю гречку до конца. Пустая тарелка. Маленькая победа. Выхожу из столовой. Коридор пустой, только мои шаги. Иду к раздевалке, в голове: его лицо. Как он улыбался тогда, прячась за драконом. Как извинялся. Я трясу головой. Не думать. После обеда — лёд. Я зашнуровываю новые коньки. Они уже не жмут, не натирают. Почти свои. Выхожу делаю круг — лёд скользит под лезвиями ровно, без капризов. Хорошо. Этери Георгиевна у бортика, руки скрещены. Даниил Маркович рядом с секундомером. Молчат. — Начинай, — коротко бросает Этери. Первый — четверной тулуп. Разгон, отталкивание, и лечу. Четыре оборота, приземление. Чисто. Лезвие врезается в лёд; выезд длинный, красивый. Я даже не смотрю на тренеров. Знаю — нормально. — Ещё. Повторяю. Снова чисто. — Аксель. Двойной. Не тройной — пока. Я не готова рисковать после вчерашнего. Разгон. Два с половиной оборота — чисто. Потом ещё один — тоже. — Флип, — голос Этери спокойный. Четверной флип. Мой коронный. Я делаю его почти с закрытыми глазами. Разгон — длинная дуга, отталкивание. Четыре оборота. Приземление — чисто. Выезд — мягкий, плавный. Я улыбаюсь краем губ. — Хорошо, — говорит Этери. — Теперь каскады. Четверной тулуп — тройной тулуп. Первый прыжок чисто, второй — чисто. Я выдыхаю. — Флип — тулуп. Четверной флип — тройной тулуп. Флип получается высоким, мощным, приземляюсь — сразу отталкиваюсь на тулуп. Чисто. Выезд длинный. Я останавливаюсь, смотрю на тренеров. — Неплохо, — Даниил Маркович что-то записывает в планшет. Этери молчит, но кивает. Я еду на круг. Лёд холодный, быстрый. Новые коньки почти не чувствуются — как продолжение ног. — Ещё раз флип — тулуп, — командует Этери. Я снова разгоняюсь. Снова прыгаю. Снова чисто. Внутри — не эйфория. Спокойствие. Я делаю то, что умею. То, чему училась годами. Тренировка идёт час. Я выматываюсь, но не до предела: оставляю силы на завтра. — Сейчас риттбергер, — говорит Этери, подходя к бортику. — Готовься. Я киваю. Риттбергер. Мой прыжок. Тот, который я верну. Из-за спины Этери выходит Сергей Викторович. В руках: удочка. Длинная, гибкая, с резиновым тросом, который крепится к поясу. Я знаю это устройство: мы работали с ним, когда я учила четверные в четырнадцать. Он помогает поймать вращение, не бояться высоты, чувствовать ось. — Будем пробовать? — спрашивает он, и в его голосе — осторожный оптимизм. Я радостно киваю. Слишком быстро, слишком резко. Потому что внутри всё загорается. Даже если я не успею показать этот прыжок на финале Гран-при, до которого остались считанные недели, то хотя бы исполнить его чисто на тренировке. Хотя бы один раз. Уже достижение. — Тогда крепи, — он протягивает мне пояс с карабином. Я застёгиваю трос на талии. Резиновая лента тянется к удочке, которую Сергей Викторович держит крепко. Этери отходит в сторону, скрещивает руки на груди. Даниил Маркович замирает с секундомером. Тишина. — Поехали, — говорит Сергей Викторович. Я разгоняюсь и Сергей Викторович следом за мной. Четверной риттбергер. Отталкиваюсь, трос натягивается, помогая закрутиться — и я чувствую, как резина мягко тянет вверх, давая лишние сантиметры. Четыре оборота. Приземление — лезвие касается льда, я выезжаю. — Нормально, — Сергей Викторович кивает. — Ещё. Снова разгон. Снова прыжок. Уже легче. Трос ловит меня в верхней точке, не даёт завалиться. Я приземляюсь не идеально — на две ноги, но не падаю. — Чувствуешь? — Да, — выдыхаю я. — Тогда пробуй сама. Он отсоединяет трос. Удочка отходит в сторону. Я остаюсь одна на льду, и внутри — страх. Знакомый, колючий. Тот самый, который заставлял меня падать в Таллине. — Давай, — голос Этери Георгиевны требовательный. Я разгоняюсь. Отталкиваюсь. Лечу — четыре оборота, считаю про себя. Приземление — и нога соскальзывает, я падаю на лёд, больно ударяясь бедром. — Вставай, — Сергей Викторович спокойно. Встаю и еду на круг. Снова разгон. Снова прыжок. Бабочка — прыжок рассыпается в воздухе, я выезжаю на двух ногах, растопырив руки. Внутри закипает злость. Не на них. На себя. — Ещё, — Этери Георгиевна почти повышает голос. Я разгоняюсь. Четверной риттбергер — снова падение. Лезвие соскальзывает, я растягиваюсь на льду, локти саднит. Лежу секунду. Смотрю в серый потолок. — Илья его прыгает, — шепчу я, сама не зная зачем. Этери не отвечает. Сергей Викторович молчит. Только тишина и холод льда под щекой. Я встаю. Отряхиваюсь. Еду на круг. — Ещё раз, — говорю сама себе. Разгон. Длинная дуга — как учил Сергей Викторович. Риттбергер любит терпение. Нельзя спешить. Отталкивание — чувствую, как лезвие врезается в лёд, как тело закручивается. Четыре оборота. Приземление — и я не падаю. Степ-аут, лезвие соскальзывает, я выезжаю на одной ноге, едва удержав равновесие. Не чисто, но уже и не падение. — Ближе, — Сергей Викторович кивает. — Ещё немного, и поймаешь. Я выдыхаю. Еду на круг, чувствуя, как дрожат ноги. Устала. Но внутри — не пустота. Что-то тлеет. — На сегодня хватит, — голос Этери из-за бортика. — Перегрузишься — толку не будет. Я киваю. Подъезжаю, снимаю коньки. Сажусь на скамейку, смотрю на лезвия — на них царапины от сегодняшних падений. Следы. Мои следы. Сергей Викторович убирает удочку, что-то говорит Даниилу Марковичу. Этери уже нет — ушла к другим спортсменам. Я остаюсь одна. Сижу, смотрю на лёд, на разметку, на следы от чужих прыжков. Четверной риттбергер. Он не вышел сегодня. Но я была близко. Ближе, чем вчера. Ближе, чем в Таллине. Завтра попробую снова. Послезавтра. Каждый день. Пока не получится. Я натягиваю чехлы, беру сумку. Направляюсь в сторону раздевалок.

***

3 декабря. Внутри «Шереметьево» пахнет кофе и пластиком. Я сижу на жёстком кресле у выхода на посадку, поджав ноги в белых кроссовках. Рядом — Сергей Викторович. Он листает какой-то журнал, иногда поглядывает на табло. Мы ждём рейс на Лион. Финал Гран-при. Вместо Этери Георгиевны — он. Она улетела с Никой на Челленджер, бросила на прощание: «Дудаков присмотрит, не бойся». Я не боюсь. Я просто сижу и разглядываю потолок терминала. — Хочешь кофе? — спрашивает Сергей Викторович, откладывая журнал. — Нет, — я качаю головой. — Не хочется. — Надо есть, Арина. Ты вчера поужинала нормально? — Да, — вру. Нормально — это относительно. Тарелка супа, кусок хлеба. Он бы не одобрил. Но он не Этери. Он мягче. И я этим пользуюсь, сама не знаю зачем. Взгляд падает на вывеску за стеклянной перегородкой. "Chanel". Чёрно-белые буквы: строгие, элегантные. Бутик сияет огнями, внутри — уход, косметика, парфюм на витринах. Я не шопоголик, не гоняюсь за брендами. Но сейчас меня тянет туда. Просто зайти. Посмотреть. Помечтать о чём-то, кроме прыжков и баллов. Я уже привстаю с кресла, делаю шаг в сторону бутика. — Арина, — голос Сергея Викторовича. — Посадка. Я оборачиваюсь. Табло мигает: рейс на Лион начал посадку. Люди потянулись к выходу, задвигали чемоданами, зашуршали куртками. — Успеем? — я смотрю на бутик, потом на него. — Не успеем. Пойдём, — он берёт свою сумку, жестом показывает, чтобы я собиралась. Я вздыхаю. Беру рюкзак, поправляю олимпийку. Chanel остаётся за стеклянной стеной — элегантный, недосягаемый, как моя мечта о чистом четверном риттбергере. Мы идём к выходу на посадку. Сергей Викторович впереди, я чуть позади. Финал Гран-при не ждёт. А бутик подождёт. Или нет. — Не грусти, — он оглядывается, улыбается краем губ. — В Гренобле свой "Chanel" есть. Я улыбаюсь в ответ. — Точно. Мы проходим через рукав, заходим в самолёт. Я сажусь у окна, смотрю, как Москва остаётся где-то внизу, затянутая снежной пеленой. Сергей Викторович рядом, раскладывает планшет. — Когда взлетим — отдохни, — говорит он. — В Гренобле времени не будет. Тренировка, акклиматизация, прокаты. — Знаю, — киваю я. Закрываю глаза. В ушах — гул двигателей. В голове — прыжки. Четверной флип. Четверной сальхов. Риттбергер. Тот, который не получился вчера. Тот, который я должна вернуть. Гренобль. Финал. Две недели до решающего старта. Я вдыхаю глубже. Самолёт набирает высоту, и Москва исчезает в снежной пелене. Я сижу у окна, поджав под себя ногу. Сергей Викторович рядом — листает планшет, иногда поглядывает в иллюминатор. Тишина. В салоне почти никого, только редкие голоса стюардесс да лёгкое гудение двигателей. Я достаю из рюкзака книгу. «Парфюмер» от Зюскинда. Старая, потрёпанная, мамина, с пожелтевшими страницами и запахом типографской краски, который смешивается с самолётным воздухом. Открываю на закладке. Гренуй. Его нос, его одержимость, его одиночество. Я читаю медленно, иногда поднимаю взгляд в окно. Там — облака. Бескрайнее море, белое, плотное, как взбитые сливки. Местами сквозь него пробивается голубая синева — небо, которое выше. Я смотрю, как облака плывут под нами, как меняются оттенки, как солнце золотит края. Страница переворачивается. Гренуй вдыхает запах камня, мха, сухой травы. Я вдыхаю воздух салона — стерильный, холодный, безликий. И улыбаюсь этой разнице. — Не спится? — голос Сергея Викторовича. — Не хочу спать, — я закрываю книгу, оставляя палец между страниц. — Читаю. — Что? — «Парфюмер». Мама дала. Он кивает, смотрит в окно. Молчит несколько секунд. — Помню, как мы с тобой летели в Турин. На финал юниорского Гран-при. Я поворачиваю голову. Он смотрит не на меня — на облака. — Тебе было... тринадцать? Четырнадцать? — он щурится, вспоминая. — Четырнадцать, — говорю я тихо. — Ты тогда боялась летать. Сидела, вцепившись в подлокотник. Этери сказала: «Дудаков, отвлеки её». Я рассказывал тебе про свои старые прыжки, про то, как падал на соревнованиях. Ты не смеялась. Просто слушала. А потом спросила: «А вы боялись?». Я сказал: «Каждый раз». Ты кивнула и разжала пальцы. Я помню. Помню тот полёт, ту дрожь в коленях, тот страх перед первым серьёзным стартом. Помню, как он рассказывал про свои падения — и я вдруг поняла, что бояться нормально. Что даже тренеры когда-то были маленькими и неуверенными. — Ты была маленькой девочкой, — он поворачивается ко мне. — Аришка. С косичками. В огромной олимпийке, которая свисала с плеч. — Арина, — поправляю я, но внутри — тепло. — Арина, — соглашается он. — А тогда — Аришка. Мы молчим. Облака плывут за окном. Франция под нами — я знаю, но не вижу. Только белое полотно. — Я справлюсь, Сергей Викторович, — говорю я. — В Гренобле. — Знаю, — он кивает. — Ты всегда справлялась. Он возвращается к планшету. Я — к книге. Гренуй вдыхает запах девушки с волосами, пахнущими абрикосом. А я думаю о льде, о прыжках, о том, что в Гренобле свой "Chanel" — и что, может быть, после финала я зайду. Всего на минуту. Посмотреть. Помечтать. Строка за строкой. Зюскинд пишет плотно, вязко. Каждое предложение — как слой запаха, который накладывается на предыдущий, создаёт объём, текстуру, историю. Гренуй — его нос, его одержимость — рождаются со страниц медленно, будто сам автор боится их спугнуть. Читаю про то, как младенец воняет рыбой и экскрементами, как повитуха шарахается от него. Про то, как его мать — торговка рыбой с прокуренными пальцами — рожает под разделочным столом, между головами карпов и потрохами. Жан-Батист Гренуй. Я произношу имя про себя, чувствуя, как оно звучит в голове — твёрдо, сухо, почти жестоко. Следующая страница. Приют. Няньки, которые передают его друг другу, как вещь. Дети, которые шарахаются. Я читаю про его первые шаги, про первое слово, которое он скажет через много лет — и даже тогда оно будет не «мама», не «папа», а слово о запахе. Смотрю в окно. Облака. Бескрайнее море, плотное, как взбитые сливки. Солнце золотит края. Я представляю, как Гренуй нюхает воздух над облаками. Что бы он там уловил? Ничего. Стерильную пустоту. Возвращаюсь к тексту. Глава о чуме. Как Гренуй выживает там, где умирают другие. Как его организм — крепкий, почти животный — перерабатывает любую заразу. Читаю про оспу, про корь, про дизентерию. Как он лежит в горячке, но не умирает — потому что нос продолжает работать, всасывать запахи, запоминать, анализировать. Провожу рукой по странице. Бумага шершавая, чуть зернистая. Каждая буква вдавлена в неё, чувствую подушечками лёгкие вмятины — следы от печатного станка. Читаю медленно, смакуя каждое слово. «Запахи были единственной реальностью, которую он знал и признавал». Снова смотрю в окно. Облака стали серыми. Мы, наверное, над Европой. Где-то там, внизу — поля, леса, города. Лион скоро. Потом — Гренобль. Лёд. Финал. Переворачиваю страницу. Книга открывается на месте, где Гренуй впервые попадает в парфюмерную лавку. Читаю про флаконы, про ароматы, про то, как его нос сканирует каждую банку, каждый пузырёк. «Он различал запахи, которые никто не замечал». Улыбаюсь. Гренуй ищет идеальный аромат. Я — идеальный прыжок. — Арина, — голос Сергея Викторовича. — Через час будем в Лионе. Киваю, не отрываясь от книги. Мне осталось прочитать про то, как Гренуй убивает первую девушку. Как вдыхает её запах: персик, абрикос, что-то сладкое, живое. Как решает сохранить его навсегда. Закрываю книгу, оставляя палец между страниц. Смотрю в окно. Под нами — уже не облака. Франция. Зелёные поля, коричневые квадраты пашен, серебряные нити рек. Кладу книгу на колени, вдыхаю её запах. Старая бумага, типографская краска, мамины духи, въевшиеся в обложку много лет назад. И чуть-чуть пот — мои пальцы оставили след. — Хорошая книга, — говорю я. — Что? — Сергей Викторович поднимает голову. — «Парфюмер». Очень подробно. Самолёт идёт на посадку. Лион расплывается внизу — крыши, реки, серые прямоугольники зданий. Сердце колотится где-то в горле. Колёса касаются взлётной полосы, двигатели ревут, меня толкает вперёд. Я вцепляюсь в подлокотник. Сергей Викторович рядом поправляет очки. — Прилетели. — Угу. Выходим в рукав. Запах чужого аэропорта — пластик, дезинфекция, кофе. Люди спешат мимо. Я чувствую себя маленькой. Паспортный контроль. Очередь движется медленно. Я достаю свой красный паспорт, листаю, нахожу пустую страницу. Пограничник — молодой парень с усталыми глазами — берёт документ, листает, смотрит на меня, на фото, снова на меня. — Цель поездки? — по-французски. — Соревнования, — отвечаю по-английски. — Фигурное катание. Он кивает. Ставит штамп. Шенген. Квадратик с датой, символом Евросоюза, неразборчивой подписью. Я смотрю на свежий оттиск, провожу пальцем по бумаге — чуть влажный, пахнет краской. Теперь я здесь легально. — Проходите, — он возвращает паспорт. — Спасибо. Сергей Викторович проходит следом, быстро, без вопросов. Багаж. Лента ползёт, чемоданы падают с глухим стуком. Я жду свой: синий, потрёпанный, с грузинской наклейкой на боку. Сергей Викторович замечает первым, сдёргивает с ленты, ставит на тележку. Я закидываю рюкзак на плечо. Выходим в зону прилёта. Стеклянные двери, толпа встречающих. Кто-то с цветами, кто-то с табличками. Я оглядываюсь, чувствуя, как ноги гудят. — Вон, — Сергей Викторович кивает. Мужчина лет сорока, в тёмном пальто, с табличкой: «Arina Tumanova, figure skating». Аккуратные чёрные буквы на белом фоне. Лицо уставшее, под мышкой потрёпанный портфель. — Добро пожаловать во Францию, — говорит по-английски, с акцентом. — Я Пьер, координатор федерации. Я пожимаю его руку. Ладонь сухая, твёрдая. — Здравствуйте. Сергей Викторович представляется коротко. Пьер кивает. Мы выходим из зоны прилёта. Пьер ведёт нас не к парковке, а к автобусной остановке. Я удивлённо смотрю на Сергея Викторовича. — Автобус, — поясняет Пьер. — Прямой рейс. Удобнее, чем машина. Дорога хорошая. Я киваю. Багаж загружают в отсек, мы поднимаемся по ступенькам. Автобус почти пустой — несколько пассажиров на передних сиденьях, пара человек с рюкзаками. Я выбираю место у окна, сажусь, стягиваю рюкзак. Сергей Викторович рядом, раскладывает планшет. "BlaBlaCar Bus". На спинке кресла — наклейка с логотипом и номером маршрута. Пахнет чистящим средством и пластмассой. Автобус трогается. Мы выезжаем с территории аэропорта, и вот уже вокруг — поля. Ровные, зелёные, аккуратные, как на картинке. Франция. Я смотрю в окно, не отрываясь. Мелькают деревни — черепичные крыши, ставни на окнах, маленькие церкви с острыми шпилями. Всё такое игрушечное, будто я в фильме. Сергей Викторович что-то читает на планшете, не отвлекает. Я рада. Не хочу говорить. Хочу смотреть. Автобус набирает скорость, выезжаем на автостраду. Мимо проносятся фермы, виноградники, поля подсолнухов — сухие, чёрные стебли, ждущие весны. Небо низкое, серое, но не московское — здесь оно кажется ближе, прозрачнее. Потом — горы. Сначала далёкие, бледные, почти сливающиеся с небом. Потом — ближе. Альпы. Заснеженные вершины вырастают на горизонте, острые, белые, холодные. Я смотрю на них и забываю дышать. Снег не тает даже здесь, на высоте, где они видны через стекло автобуса. — Красиво, — вырывается у меня. Сергей Викторович поднимает голову: — Да. Главное, чтобы лёд был такой же хороший. Я улыбаюсь. Автобус едет по скоростной трассе, мимо деревушек, которые кажутся брошенными: закрытые ставни, пустые улицы, только кошки сидят на крыльцах. Но горы не исчезают. Они растут, становятся ближе, выше, реальнее. Я достаю телефон, делаю фото: серый асфальт, белые вершины, чёрные силуэты деревьев. Не знаю зачем. Просто хочу запомнить. Гренобль скоро. Мы проезжаем ещё одну деревню, потом мост через реку, потом тоннель. Автобус ныряет в темноту и выныривает уже в долине. Горы обступают с двух сторон — холодные, величественные, чужие. Я ложусь головой на стекло. Оно холодное, гладкое. Автобус качает, и я почти засыпаю. Автобус тормозит. Гренобль. Я смотрю в окно — автовокзал, стеклянные двери, люди с чемоданами, табло с расписанием. Выходим, в лицо ударяет холодный влажный воздух. Я кутаюсь в шарф: на улице зябко. Сергей Викторович забирает багаж из отсека, я стою рядом, переминаясь с ноги на ногу. — Где машина? — оглядываю парковку. — Пьер сказал, у выхода. Идём через вокзал. Стеклянные двери разъезжаются, внутри тепло, пахнет выпечкой и кофе. Люди снуют туда-сюда. Колёса чемодана гремят по плитке. — Я хочу в кровать, — бурчу я. — Уже. Прямо сейчас. Сергей Викторович молчит. — Ну сколько можно? Самолёт, автобус, теперь машина. Я не резиновая. Он оборачивается. Взгляд спокойный. — Арина, соберись. Осталось полчаса. — Полчаса! — почти взвизгиваю. — Мне сейчас не полчаса, а десять минут нужно. — Арина. Он произносит моё имя так, что я замолкаю. Понимаю — веду себя как ребёнок. Усталость, голод, чужой город. — Всё, — тише. — Идём. Вдруг — вспышка. Девушка в ярко-розовой куртке опускает телефон, смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Арина? Арина Туманова? — Да, — улыбаюсь, хотя внутри всё ещё хочется спать. — Можно фото? — Конечно. Она подбегает, прижимается плечом. Я встаю ровно, улыбаюсь. Щёлк. Щёлк. — Вы будете здесь выступать? — Да. — Я приду! Я буду болеть! — Спасибо. За спиной слышу: — Удачи, Арина! Ты лучшая! Оборачиваюсь, машу рукой. На губах — настоящая улыбка. Странно: минуту назад злилась, ныла. А теперь тепло. Сергей Викторович открывает дверь. — Успокоилась? — Немного. — Поехали. Мы выходим на улицу. Пьер открывает дверь машины. Я забираюсь внутрь, откидываюсь на сиденье. Глаз слипаются. Полчаса до кровати… Я падаю на кровать лицом в подушку и не двигаюсь, наверное, минуту. Может, две. Наконец переворачиваюсь, расшвыриваю подушки, натягиваю одеяло до подбородка. Пижама мягкая, тёплая. Глаза закрываются сами. Я могла бы уснуть прямо сейчас, но внутри ещё гудит та странная нервная энергия, которая не даёт расслабиться до конца. Телефон в руке. Открываю "Инстаграм". Лента. Алиса Лью: фото с тренировки, волосы мокрые, лицо красное. Лайк. Изабо Левито: какая-то еда в красивой тарелке. Лайк. Каори Сакамото, сторис: вид из окна, горы и серое небо. Она здесь. В Гренобле. Лайк. Лента катится дальше. Кто-то сделал нарезку моих старых прокатов — пролистываю, не глядя. Себя смотреть не люблю. Сразу начинается: а почему тогда так прыгнула, а сейчас по-другому. Голова болит от этого. Пересматриваю свою сторис. Фото из автобуса: заснеженные Альпы через грязное стекло. Семьдесят три лайка. Кто-то написал: «Как твои ноги?». Я не отвечаю. Не знаю, что сказать. Ноги ноют, но это нормально. Или нет. Пятьдесят три новых подписчика за сегодня. Я пробегаю имена, ни на ком не задерживаясь. Вдруг — уведомление. Новый подписчик. Я почти не смотрю на такие: их приходит много. Да и зачем? Всё равно, что стоять в аэропорту и здороваться с каждым прохожим. Но тут что-то заставляет задержаться. Может, просто устала и мозг отказывается листать дальше. Может, интуиция. Я смотрю на имя. Синяя галочка. Не верю. Синяя — значит, проверенный аккаунт. Люди с синей галочкой — это те, кто есть в официальных списках. Звёзды. Олимпийские призёры. Не я. Но галочка есть. Я нажимаю на профиль. "amberglenniceskater". Эмбер Гленн. Я сажусь на кровати. Сердце стучит быстрее. Эмбер Гленн — американка, двукратная чемпионка США, призёрша этапов Гран-при. И она здесь. В Гренобле. На финале. Мы будем на одном льду. Я никогда с ней не общалась. Даже не стояла рядом на соревнованиях. Но я видела её прокаты. Восхищалась её дорожками шагов, её умением держать лицо, когда внутри всё рушится. Как она плакала на чемпионате мира — и как потом встала и улыбнулась. Я думала: вот это сила. И теперь она подписалась. На меня. Я смотрю на экран как дура. Честное слово, сижу и туплю в телефон, будто там что-то взорвётся. В голове — каша. Она правда меня знает? Или просто нажала случайно? Может, это не она, а кто-то взломал? Но галочка... Палец зависает над кнопкой «подписаться в ответ». Написать? Что написать? «Привет, спасибо»? Глупо. Поставить лайк на её последний пост? Мало. Я просто сжимаю телефон и чувствую, как внутри распускается что-то тёплое. Потом набираю в поиске её имя. Открываю профиль. Последний пост — сторис с тренировки. Вращение. Красивое, центрованное. Я ставлю лайк. Подписываюсь в ответ. Закрываю телефон, откладываю на тумбочку. Ложусь на спину, смотрю в потолок. Эмбер Гленн подписалась на меня. Смешно, наверное. Но почему-то это кажется важным. Завтра — первый день финала. Мы будем на одной разминке. Я её увижу. Я улыбаюсь в темноту. Натягиваю одеяло до носа. Завтра — лёд, прыжки, баллы. Но сейчас — этот маленький синий значок на экране. И почему-то мне уже не так страшно. Закрываю глаза.

***

4 декабря. Утро. Гренобль. Полдесятого. Я уже в зале. Отель предоставил небольшую комнату для разминки — коврики, роллеры, гантели, зеркала во всю стену. Я одна. Ну, почти. Сергей Викторович сидит в углу на стуле, пьёт кофе из пластикового стаканчика, не мешает. Я начинаю с лёгкого кардио: прыжки на скакалке. Скакалка хлещет по полу, я считаю про себя: сто, сто двадцать, сто пятьдесят. Тело разогревается, кровь быстрее бежит по венам, дыхание выравнивается. Откладываю скакалку, беру роллер. Иду к коврику. Сажусь на пол, вытягиваю правую ногу. Роллер — жёсткий, синий, с пупырышками — давит на мышцу, я наезжаю на него весом, двигаюсь от колена к тазобедренному суставу. Больно. Но приятно. Та боль, которая говорит — работа идёт. Левая нога. Я задерживаю дыхание, когда роллер находит особенно плотный узел в квадрицепсе. Мышцы ноют. Новые коньки требуют новой силы. Я откладываю роллер. Растяжка. Наклон к правой ноге — кончиками пальцев достаю до стопы, замираю на несколько секунд. Потом к левой. Выпады — глубокие, медленные. Паук. Я опускаю таз к полу, чувствую, как тянутся паховые мышцы. Руки вперёд, грудью к полу. Замираю. — Прыжки, — говорю сама себе. Сергей Викторович поднимается со стула, подходит ближе. Встаёт напротив, руки в карманах смотрит внимательно. Я делаю несколько шагов назад, разгоняюсь на месте, отталкиваюсь — прыжок в воздух, группировка, обороты. Приземление. Слышу его голос: — Не докрутила две галки.Держи корпус. Я выдыхаю. Повторяю. Тулуп. Пытаюсь поймать четыре оборота в голове, на суше, без льда, без коньков. Отталкиваюсь, кручусь, приземляюсь. — Галка недокрута. — Чёрт, — шепчу я. Сергей Викторович молчит. Не ругает. Просто ждёт. Я снова разбегаюсь по залу, снова прыгаю. Стараюсь держать корпус, тянуть руки к себе, быстрее группироваться. В воздухе считаю: раз, два, три, четыре. Приземление — и я чувствую, что попала. Гляжу на него. — Четыре, — он кивает. Выдыхаю. Флип. Самый мой коронный на льду — а на полу не слушается. Отталкиваюсь, кручусь, падаю на коврик, сбивая дыхание. — Не до конца, — Сергей Викторович помогает мне встать. — Попробуй ещё. Снова прыгаю. Снова падаю. Злюсь. — Арина, — его голос спокойный, — не надо злиться. Это суша, здесь сложнее. — Я знаю, — бурчу я, вставая и отряхиваясь. Он протягивает руку. Я принимаю. Прыгаю ещё раз — и в этот раз получается чисто, по ощущениям. Приземляюсь на обе ноги, смотрю на Сергея Викторовича. Он кивает. — Докрутила, но приземление.. Лед не простит, Арин. Дудаков смотрит на секундомер, потом на меня. — Всё, иди собирайся. Через час на лёд. Я киваю, хватаю полотенце, бутылку воды: всё, что разбросала у коврика. Роллер хватаю под мышку, скакалку в сумку. Сергей Викторович уже убирает стул в угол, не глядя на меня. — Спасибо, — бросаю на ходу. — Беги. Я вылетела из зала. Коридор пахнет дезинфекцией и кофе: где-то рядом, наверное, автомат. Лифт долго не едет, я топчусь на месте, нажимаю кнопку ещё раз. Наконец двери открываются. Захожу, прижимаю к себе сумку, смотрю на своё отражение в зеркальной стене — красная, потная, волосы выбились из пучка. Но внутри — хорошо. То чувство, когда разминка сделала своё дело. Лифт останавливается. Я бегу по коридору, на ходу достаю ключ-карту. Дверь поддаётся не сразу: чип заедает, как назло. Дёргаю ручку, вхожу, бросаю сумку на кресло. Захожу в ванную. Включаю воду, пока раздеваюсь — руки сами стягивают мокрый топ, лосины, носки. Бросаю всё в кучу, залезаю под душ. Горячая вода обжигает плечи, смывает пот и напряжение. Я стою, закрыв глаза, чувствую, как мышцы постепенно отпускают. Минута. Другая. Нельзя долго: лёд ждёт. Выключаю воду. Вытираюсь, заворачиваюсь в полотенце. Выхожу в комнату. На кровати уже разложена тренировочная форма — чёрные леггинсы, белая майка, тёплая кофта на молнии. Я быстро одеваюсь, завязываю мокрые волосы в пучок — кое-как, лишь бы не мешали. Кладу телефон в карман кофты. На выходе смотрю на себя в зеркало в прихожей. Девушка в чёрном, с растрёпанными волосами, с красными щеками после душа. Глаза — спокойные, собранные. Закрываю дверь номера и спускаюсь в холл отеля. В животе урчит — до обеда ещё час, но есть хочется уже сейчас. Кофе. Нужно хотя бы кофе. В лобби тихо, только портье за стойкой что-то перекладывает на компьютере. Я сворачиваю в маленькую гостиную при отеле: там обычно есть автомат с напитками и печеньем. Прохожу мимо кресел, диванов, столиков с журналами. И замираю. В углу, у окна, сидит Илья. В наушниках, смотрит в телефон. Перед ним на столике — пустая кофейная чашка и надкусанный круассан. Свет падает сбоку, выхватывает его профиль — спокойный, сосредоточенный. Он не видит меня. Я стою посреди гостиной, не зная, что делать. Идти к автомату — значит проходить мимо него. Уйти — значит остаться без кофе. Глупо. Я делаю шаг. Второй. Он поднимает голову. На секунду замирает, потом вынимает наушник. — Арина? — голос чуть хриплый, будто он давно не говорил. — Привет, — я останавливаюсь у его столика. — Автомат там? — Да, — он кивает в сторону коридора. — Поверни налево. — Спасибо. Я иду дальше. Чувствую его взгляд на своей спине. Автомат — старенький, с кнопками на французском. Я тыкаю наугад, забираю стаканчик, разворачиваюсь. Он снова смотрит на меня. — Можно сесть? — спрашиваю. Не знаю зачем. Ноги сами несут. — Конечно. Я сажусь напротив, ставлю кофе на стол. Он убирает телефон в карман, отодвигает пустую чашку. — Ты сегодня тренировалась? — спрашивает. — С утра. А ты? — Давно. С шести. — С шести? — я поднимаю бровь. — Рано встал, не мог уснуть. Я киваю. Понимаю. Перед финалом не спится. — Волнуешься? — спрашивает он. — Немного. А ты? — Всегда. Мы смотрим друг на друга. Тишина не давит. Я отпиваю кофе — горький, горячий. — Слушай, — он наклоняется чуть ближе. — Ты завтра в какой разминке? — Во второй. — Я тоже. Я киваю. Внутри — странное спокойствие. — Удачи, — говорю. — И тебе. Я допиваю кофе, встаю. Он остаётся сидеть, смотрит в окно на серое небо Гренобля. — Арина? — М? — В том коридоре... в Канаде... ты была права. Меня тогда узнали. Я видел камеру. Я не знаю, что ему ответить, честно… Приходится лишь кивнуть. Допиваю кофе, сжимая тёплый стаканчик в ладонях. Илья снова уткнулся в телефон, наушник на месте — он не смотрит на меня. Я тоже стараюсь не смотреть, но боковым зрением всё равно ловлю его профиль: светлые волосы, падающие на лоб; спокойное лицо. У него скоро первая официальная тренировка. На арену набьётся народу: журналисты, болельщики, операторы. Он же звезда. Не просто фигурист — тот самый, кто прыгает четверной аксель. Его снимают везде, даже в коридорах отеля, даже когда он просто пьёт кофе. Я резко обрываю эту мысль. И зачем мне об этом думать? Опускаю взгляд, делаю последний глоток. Кофе остыл, стал горьким. Ставлю стаканчик на стол, встаю. — Удачи на тренировке, — говорю, не глядя на него. — Спасибо, — слышу в ответ. Коротко, будто не мне, а кому-то невидимому. Я иду к выходу из гостиной. Ноги сами ведут по коридору к лифту. Нажимаю кнопку, жду. В голове — музыка моей короткой программы. Первая нота, первый шаг, тройной аксель. Потом дорожка, вращения. Не думать о нём. Не думать о том, как он смотрел на меня в Канаде, как смеялся в переулке. Сейчас надо думать о прыжках, о баллах, о судьях. О льде. Только о льде. Лифт открывается. Я захожу, прислоняюсь спиной к холодной стене. Смотрю в потолок. Двери закрываются. Я захожу в столовую, и запах еды ударяет в нос. В животе сразу урчит — кофе давно выветрился, разминка с утра выжгла все калории. Беру поднос, прохожу вдоль раздачи. Запечённое филе курицы. Киноа. Салат из свежих огурцов и зелени с оливковым маслом. Ничего лишнего. То, что надо. Сажусь за свободный столик у окна, расставляю тарелки. Вилка в руке, первый кусок уже во рту — и тут я слышу шаги. Рядом. Я поднимаю голову. Девушка. Блондинка. Высокая, спортивная, в тёмно-синей толстовке с капюшоном. Знакомое лицо. Эмбер Гленн. Она смотрит на меня, чуть улыбается. — Можно подсесть? Голос мягкий, с лёгким акцентом. Я киваю, проглатываю курицу. — Конечно. Она садится напротив, ставит свой поднос. У неё то же самое: курица, киноа, салат. Я смотрю на неё, она на меня. — Ты сегодня на разминке была? — спрашивает она. — Да. Утром. — Я тоже. Но чуть позже. Я киваю. Мы молчим несколько секунд. Странно: утром я радовалась, что она подписалась на меня, а сейчас сижу напротив и не знаю, что сказать. — Я видела твой прокат в Канаде, — продолжает она. — Короткую программу. Очень красиво. — Спасибо, — я чувствую, как к щекам приливает тепло. — А я видела твою произвольную. Тоже красиво. Она улыбается шире. — Завтра поборемся? — Поборемся, — отвечаю я. Мы начинаем есть. В столовой шумно — другие фигуристы, тренеры, кто-то громко смеётся. А мы сидим тихо, две девушки, которые завтра выйдут на лёд. Конкурентки. Но сейчас — просто люди, которые едят курицу и боятся показать, как им страшно. Эмбер отрезает кусок филе, отправляет в рот. — Ты в каком номере остановилась? — В сто двенадцатом. А ты? — В сорок пятом. Мы на разных этажах. Я киваю. Спрашивать дальше не о чем — но и молчать не хочется. — Слушай, — я набираюсь смелости. — А почему ты подписалась на меня вчера? Она замирает на секунду, потом пожимает плечами. — А почему нет? Ты сильная. Я вижу, как ты борешься. Это важно. Я не знаю, что ответить. Просто киваю и снова смотрю в тарелку. — Спасибо, — говорю тихо. Она улыбается. Эмбер с аппетитом нарезает курицу, а я ковыряюсь в тарелке. Всё вроде нормально — курица, киноа, салат. И тут моя вилка натыкается на то, что я ненавижу всей душой. Огурцы. Крупные куски, плавают в масле, мерзко блестят. Я смотрю на них с таким выражением, будто они собираются на меня напасть. Медленно, очень медленно отодвигаю салат на край тарелки. Подальше. Чтобы не видеть. — Ты чего? — Эмбер недоумённо смотрит. — Огурцы, — я морщусь, чувствуя, как передёргивает. — А что с ними? — Ненавижу. Она усмехается, откладывает вилку. — Серьёзно? Это же просто огурцы. — Это не просто огурцы. Они... они склизкие. И пахнут ужасно. Я даже не глядя чувствую их запах: травянисто-водянистый, который лезет в нос и вызывает тошноту. Я вспоминаю, как в детстве мама пыталась запихнуть в меня огуречный салат. Как я сидела с закрытым ртом, дрожа от отвращения. Как бабушка говорила: «Не капризничай, это полезно». Я не сдалась. И сейчас не сдамся. — Ну, не нравится — не ешь, — Эмбер пожимает плечами, возвращаясь к своей курице. — А у тебя есть что-то, что ты ненавидишь? Она задумывается, жуёт. — Сельдерей. Ненавижу сельдерей. Эта его жёсткая ниточка, которая хрустит на зубах... брр. Я смеюсь. Негромко, но искренне. — Сельдерей — это мерзость. — А ты пробовала его когда-нибудь? — Раз в детстве. Хватило. Эмбер откидывается на спинку стула, смотрит на меня с интересом. — Знаешь, ты на льду выглядишь такой... серьёзной. А в жизни — обычная. — Обычная — это плохо? — Нет, — она улыбается. — Это хорошо. Я доедаю киноа, оставляя салат нетронутым. Эмбер смотрит на мою тарелку, усмехается. — Скажи честно, ты не только огурцы не любишь? — Почему ты так решила? — Потому что ты ешь как воробей. Я вздыхаю. Знаю, что слишком мало ем. Этери Георгиевна говорит, что надо больше. Даниил Маркович ругается. Но я не могу. Или боюсь. — Просто не голодна, — вру я. Эмбер не верит, но не спрашивает. Встаёт, забирает поднос. — Удачи завтра, — говорит. — И тебе. Она уходит. Я остаюсь сидеть, смотрю на огурцы, оставленные на тарелке, и убираю совсем. Сдаю поднос, киваю повару, выхожу из столовой. Коридор длинный, пустой, пахнет чем-то сладким. Я не спешу. Ноги сами несут к лифту. Нажимаю кнопку вызова. Лифт приезжает сразу — сегодня везёт. Захожу, прислоняюсь к холодной стене, смотрю в потолок. Двери закрываются, кабина медленно ползёт вверх. Мой этаж. Четвёртый. Выхожу, иду по коридору, считаю двери: сто десятая, сто одиннадцатая, сто двенадцатая…Моя. Ключ-карта поддаётся не сразу — чип опять заедает. Дёргаю ручку, вхожу. Ключи — на тумбочку, телефон — туда же. Я падаю на кровать лицом вниз. Простыня прохладная, пахнет порошком. Я лежу, раскинув руки, чувствуя, как мышцы постепенно расслабляются. Только что я сидела напротив Эмбер, смеялась, говорила про огурцы. А сейчас одна. Тишина. Слышно только, как гудит вентиляция где-то под потолком. Несколько минут. Пять. Может, десять. Я могу себе позволить. Потом надо вставать, идти в ванную — смыть усталость, нанести крем, сделать вид, что я выспалась. Я переворачиваюсь на спину. Смотрю на белую лампу на потолке. Глаза слипаются. Нельзя спать. Я нажимаю пальцами на веки, тру их: так легче держаться. Я закрываю глаза. Всего на минутку. Открываю глаза. Потолок белый, лампа не мигает. Я смотрю на неё секунду, потом заставляю себя сесть. Медленно, будто каждое движение через силу. Встаю с кровати, иду в ванную. Там светло, пахнет мылом и влажным полотенцем. Откручиваю кран, жду, пока пойдёт тёплая вода. На ладонь насыпаю энзимную пудру — белую, с мелким помолом, пахнет нейтрально, почти ничем. Добавляю пару капель воды, растираю в кашицу, наношу на лицо. Круговыми движениями — мягко, нежно. Массаж. Кровь приливает к щекам. Я смываю всё той же тёплой водой, промокаю лицо полотенцем. Тонер. Ватный диск, пропитанный прозрачной жидкостью, скользит по коже, оставляет ощущение прохлады и свежести. Я смотрю на себя в зеркало — глаза чуть припухли после короткого сна, но в целом нормально. Лицо чистое. Молодое. Уставшее. Беру косметичку, иду к туалетному столику в спальне. Сажусь на пуфик, включаю настольную лампу. Свет мягкий, жёлтый, не бьёт в глаза. Достаю баночку с кремом для глаз. Толстый, жирный состав, который нужно наносить похлопывающими движениями. Поддеваю подушечками безымянных пальцев, аккуратно вбиваю под нижнее веко — сначала под левый глаз, потом под правый. Синяки почти не видны. Почти. Потом беру свой увлажняющий крем. Легкий, не жирный, но плотный. Разогреваю между пальцами и распределяю по лицу лоб, щёки, нос, подбородок. Потом шея. Потом зона декольте. Закрываю баночки, вытираю руки салфеткой. Гляжу на себя в зеркало — кожа блестит, лицо выглядит ухоженным, хотя внутри всё равно чувствуется усталость. Но это не убрать никаким кремом. Только сном. Выхожу из номера, иду в зал. В коридоре пусто — только тихий гул вентиляции. Зал на первом этаже, маленький, с зеркалами во всю стену, с ковриками, роллерами и скакалками. Здесь никого. Я одна. Начинаю с прыжков. Скакалка в руках — длинная, лёгкая. Делаю несколько обычных прыжков, разогреваю голеностоп. Потом усложняю. Прыжок на правой ноге — левая согнута, колено вверх. Группировка, как на прыжках. Пять раз. Потом на левой. Скакалка хлещет по полу, я считаю про себя. — Раз, два, три, четыре. Откладываю скакалку. Теперь разогрев связок. Сажусь на коврик, вытягиваю правую ногу вперёд, левую сгибаю, стопу к бедру. Тянусь к правой стопе — спина прямая, грудью к колену. Замираю. Мышцы тянутся, ноют. Потом другая нога. Потом шпагаты — правый, левый, поперечный. Немного устала, но терплю. В зеркале — девушка в чёрном, с растрёпанным пучком, с красным лицом. Глаза сосредоточенные. Встаю. Имитация прыжков. Флип — отталкиваюсь, кручусь в воздухе, приземляюсь на одну ногу. Сальхов — тоже. Риттбергер — сложнее, но пробую. Четыре оборота в голове, группировка — и приземление. Не падаю. Сергей Викторович говорил, что мысленная тренировка работает почти как настоящая. Я пробую. Прыгаю на коврике, кручусь, докручиваю. Каждый прыжок — как на льду. Почти. Ещё раз. Ещё. Пот заливает глаза, я вытираю лицо рукой. Дышу тяжело, но не останавливаюсь. Сегодня предстартовая разминка. Завтра — финал. Я должна быть готова. Не только телом — головой. Ещё один прыжок. Чисто. Ещё один прыжок. Ещё. Скакалка снова в руках — теперь двойные прыжки. Ноги вместе, ровные. Раз, два, три. Сбиваюсь. Начинаю заново. Тридцать раз подряд — чисто. Откладываю скакалку, вытираю лицо полотенцем, которое захватила с собой. Теперь динамика. Беру гантели — самые лёгкие, по два килограмма. Выпады с поворотом корпуса: имитация захода на прыжок. Правой ногой шаг вперёд, разворот плеч, отталкивание — и прыжок на месте. Левая сзади. Я делаю это снова и снова, пока не начинает гореть в бёдрах. Гантели тяжелеют с каждым разом, но я не бросаю. Сажусь на коврик, снимаю гантели, вытягиваю ноги. Наклон вперёд — грудью к коленям, лбом к голеням. Замираю на несколько секунд. Дышу. Потом беру роллер, прохожу по икрам, по бёдрам. Мышцы ноют, но боль приятная. Рабочая. Смотрю на себя в зеркало. Девушка в чёрном, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Глаза блестят. Внутри — не пустота. Что-то другое. Тишина. Спокойствие. Встаю. Делаю ещё один прыжок — в воздухе четыре оборота, мысленно докручиваю, приземляюсь мягко на одну ногу. Получилось. Улыбаюсь своему отражению. — Готова, — говорю я. Тихо. Никто не слышит, кроме меня. Забираю скакалку, гантели, роллер — всё складываю на место. Выхожу из зала. Коридор пустой. Иду в номер. Ноги почти не гудят. Это хорошо. Я беру сумку: коньки, запасные шнурки, чехлы, полотенце. Проверяю, ничего не забыла. Выхожу из номера, бегу к лифту, вниз, через холл — мимо портье, который кивает мне привычно, будто каждый день видит, как фигуристки мечутся с коньками наперевес. На улице холодно. Гренобль дышит влажным ветром, но я не чувствую. Арена рядом — пять минут быстрым шагом, три — если бежать. Я бегу. Сумка бьёт по бедру, шнурки болтаются, настроение — на грани. Тренировка официальная. Не какая-то там разминка для себя. Официальная. Опоздаешь — и всё, никто не будет ждать. Влетаю в здание. Табло показывает время — опоздала на минуту. Сергей Викторович уже у входа, с планшетом, лицо каменное. — Быстрее, — говорит. И не «здравствуй», не «успела» — просто «быстрее». Я киваю. Коньки на скамейке, расшнуровываю кроссовки, ныряю в коньки, лезвия острые, носки жмут, плевать. Шнурую трясущимися пальцами, слишком быстро, петля не туда — перевязываю. На льду уже кто-то есть. Гул голосов, звуки прыжков, металл режет лёд. Эмбер Гленн — вижу её издалека, она разгоняется для каскада. Сергей Викторович хлопает меня по плечу. — Выходи. Покажи им всем. Я выезжаю на лёд, и софиты бьют в глаза. На трибунах никого — только тренеры, немного зрителей, пара операторов у бортика. Но тишина тяжёлая, будто всё пространство ждёт. Женщины. Официальная тренировка перед финалом. Нас шестеро. Я быстро оглядываю лёд, пока делаю круг. Каори Сакамото — у бортика, что-то обсуждает со своим тренером, лицо спокойное, почти отстранённое. Я знаю её прокаты: чистая техника, идеальные вращения, выдержка. Она здесь главная претендентка, это чувствуется по тому, как она стоит — будто лёд уже принадлежит ей. Вакаба Хигучи и Хана Ёсида разминаются на другом конце. Японки всегда держатся вместе, но это не стая — это индивидуальная работа рядом друг с другом. Быстрые вращения, короткие дуги — ничего лишнего. Я вижу, как Ёсида бросает взгляд на Каори, будто проверяет, не приближается ли. Моне Чиба самая молодая здесь. Она стоит у бортика, тренер что-то говорит ей на ухо, кивает, она кивает в ответ. У неё нервное лицо, но собранное. Эмбер — на противоположной стороне, разминает плечи, крутит головой. Замечает меня, коротко кивает. Я отвечаю. Я шестая. Сергей Викторович у бортика, руки в карманах, лицо сосредоточенное. Не кричит. Не подаёт знаков. Просто смотрит. Я делаю ещё один круг — проверяю лёд, чувствую коньки. Сегодня всё серьёзно. Женщины. Финал. Тренировка начинается. Первой разгоняется Каори. Тройной прыжок — недокрут, падает на выезде, сразу встаёт. Её тренер хлопает в ладоши, она машет — «всё нормально». Я смотрю, но не залипаю. Своё надо делать. Эмбер пробует каскад: тройной лутц — тройной тулуп, чисто. Я параллельно делаю тройной аксель. В воздухе чувствую — недокрут. Приземляюсь на две ноги. Внутри — злость. Сергей Викторович молчит, только смотрит. Вакаба и Хана вращаются одновременно, будто соревнуются, кто дольше. Чиба тоже пробует аксель, но ей не везёт — падает, встаёт, отряхивается. Мы катаем, каждый сам за себя. Разминка — это обман. Ты вроде на одной площадке, но ты один. Я пробую каскад: тройной лутц — тройной риттбергер. Чисто, выезд длинный. Потом снова аксель. Снова недокрут. Снова две ноги. Злость накапливается. Сергей Викторович чуть хмурится, но молчит. Тренировка идёт уже час. Лёд изрезан, в воздухе висят крошки льда, которые взлетают при торможениях. Фотографы роятся у бортика — их человек семь, наверное. У каждого своё издательство: японские, американские, французские, кто-то из Канады. Щёлкают без остановки. Я слышу этот звук даже когда сосредоточена на прыжках. Каори делает каскад — чисто. Щёлк. Эмбер вращается — быстро, центрированно. Щёлк. Хана падает с лутца — встаёт, отряхивается. Щёлк. Я пробую аксель. Снова недокрут, приземляюсь на две ноги. Слышу щелчки камер. Внутри всё кипит. — Не смотри на них, — голос Сергея Викторовича с бортика. — Делай своё. Отодвигаю раздражение. Пробую снова. Чисто. Щёлк. Фотографы перебегают с места на место — кто-то ползёт к бортику, кто-то забирается на стремянку. Один из японцев в серой куртке щёлкает Каори, потом резко разворачивается ко мне. Успеваю поймать его взгляд — уважительный, будто он оценивает, стоит ли тратить время. Я делаю ещё один аксель. Чисто. Он поднимает камеру. Эмбер подъезжает ко мне в перерыве между элементами. — Устала? — Есть такое. — Терпи. Завтра будет легче. Улыбается и уезжает. Я снова работаю. Тройной лутц — чисто. Тройной флип — чисто. Вращение — центрированное, быстрое. Замечаю, что Каори иногда смотрит в мою сторону. Не на прыжки — на лицо. Оценивает. Я не отвожу глаз. Делаю ещё один прыжок. Сергей Викторович записывает что-то в планшет. Фотографы щёлкают. Я катаю. Стафф даёт сигнал. Прогон короткой программы. Я встаю в центр. Музыка льётся из динамиков — мамина мелодия, знакомая до слёз. Начинаю: дорожка шагов, тройной аксель. Приземляюсь — чисто. Хорошо. Дальше каскад, вращения. Руки работают, плечи, голова. Мимо проезжает Каори, я замечаю краем глаза, но не отвлекаюсь. Фотографы щёлкают — кто-то навис над бортиком, кто-то присел на корточки, ловя удачный ракурс. Я делаю последний акцент — замираю в центре. Сергей Викторович кивает. Значит, нормально. Я выдыхаю, сбавляю скорость. Вокруг привычный гул: кто-то прыгает, кто-то вращается, лезвия скребут лёд. Ко мне подъезжает Эмбер. Лицо у неё озабоченное, брови сдвинуты. — Слушай, — говорит она тихо. — Илья пропустил первую официальную тренировку. Я застываю на мгновение. Пытаюсь скрыть удивление, но внутри всё сжимается. — Почему? — спрашиваю как можно спокойнее. — Не знаю. Может, отсыпался. Говорят, он вчера поздно лёг. Я киваю, изображая равнодушие. Отсыпался? Илья Малинин — и пропускает тренировку? Это не похоже на него. — Но вообще, — добавляет Эмбер, оглядываясь по сторонам, — может, что-то случилось. У нас никто не знает. — Думаешь, травма? — вырывается у меня. — Не знаю. Надеюсь, нет. Мы молчим. Вокруг щёлкают камеры — два фотографа у бортика заметили нас, наводят объективы. Я чувствую их взгляды, линзы, как мушки прицела. — Нас снимают, — говорю. — Вижу, — отвечает Эмбер, чуть усмехаясь. Она кивает, разворачивается и уезжает в другой конец льда. Я тоже отъезжаю, делаю вид, что сосредоточена на дорожке. Но в голове засело: Илья пропустил тренировку. Отсыпается? Вряд ли. Тренировка не заканчивается. Лёд становится мягче от работы, софиты всё так же слепят, а тело начинает ныть. Но я продолжаю. Сергей Викторович смотрит на планшет, потом на меня. — Ещё раз короткую. С акцентом на каскад. Я встаю в центр. Музыка — снова. Тройной аксель — чисто, выезд длинный. Каскад: тройной лутц — тройной риттбергер — чисто, но на выезде чуть задеваю лезвием лёд, теряю долю секунды. Сергей Викторович морщится, но не кричит. — Повтори. Снова. Аксель — чисто. Каскад — чисто. Вращения. Дорожка шагов. В конце я выдыхаю, руки на колени. Фотографы уже не щёлкают — отсняли свои серии, сидят по углам, просматривают кадры. Только японцы всё ещё работают — один из них, в серой куртке, ползает вдоль бортика, ловит моменты. Эмбер прыгает на другом конце. Каори отрабатывает заходы на каскад. Чиба упала в третий раз — тренер что-то говорит, она кивает, встаёт. Я пробую сальхов. Четверной. Разгон — чисто, приземление — чисто. Но чувствую, как усталость тянет ноги вниз, как мышцы начинают дрожать. Сергей Викторович поднимает руку. — Хватит. Я подъезжаю к бортику. Он подаёт мне бутылку. — Пей. Я пью. Вода тёплая, но горло радуется. — Завтра короткая. Прыжки должны быть стабильны. Не пытайся делать больше, чем можешь. — Я могу, — говорю. — Я знаю. Но сегодня — не завтра. Я киваю. Он хлопает меня по плечу, отходит. Остаток тренировки я катаю без прыжков. Только скольжение, вращения, дорожки шагов. Руки работают, корпус, голова. Я стараюсь забыть об усталости, о фотографах, о Каори, об Эмбер, об Илье, который пропустил свою тренировку. Только лёд. Только музыка в голове. Только я. Наконец Сергей Викторович подаёт сигнал. — Всё. Выходим. Я спрыгиваю со льда, снимаю коньки. Шнурки оставляют красные следы на пальцах: от натяжения. Надеваю чехлы, иду к выходу. В раздевалке никого. Сажусь на скамейку, смотрю в стену. Тишина давит. Коньки стоят рядом, лезвия тускло блестят. Влажные чехлы валяются на полу — я даже не подняла. Тренировочный костюм мокрый насквозь, волосы выбились из пучка и прилипли к щекам. Пот засыхает на коже, стягивает лицо. В голове — каша. Тяжёлая, липкая. Я готова? Мысль приходит внезапно, как удар под дых. Я закрываю глаза, но она не уходит. Готова ли я к финалу? К этому льду, к этим прыжкам, к судьям, которые будут рассматривать каждую мелочь, каждое неясное ребро? К Сергею Викторовичу, который надеется? К маме, которая не спит перед каждым моим стартом? К себе самой, наконец? Смогу ли я? Вдруг упаду? Как в Таллине. Как тогда, когда аксель развалился ещё в воздухе, а я приземлилась на две ноги и поняла: всё, провал. Как сидела на льду, смотрела в потолок и не понимала, как так вышло. Четвёртое место. Четвёртое. Я тогда улыбалась — камеры же. Но внутри всё кипело, всё кричало. А теперь? Вдруг снова. Вдруг хуже. Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Дышать трудно. Грудную клетку сдавливает: то ли от усталости, то ли от паники, которая выползает из темноты, когда я меньше всего её жду. Новые коньки. Они привыкли ко мне? Я к ним? На тренировках вроде нормально — прыгаю, вращаюсь, не падаю. Но на соревнованиях всё иначе. Там нельзя переделать. Там одна ошибка — и всё, пьедестал уплывает. Я открываю глаза. Смотрю на свои руки — они дрожат. — Я готова, — шепчу я. Потом повторяю громче. Но голос звучит чуждо, неуверенно. Я не верю себе. В раздевалке тихо. Только вентиляция гудит под потолком, гоняет тёплый воздух. Я встаю, подхожу к зеркалу. На меня смотрит бледная девушка с красными глазами. Лицо осунувшееся, под глазами круги — не скроешь тонером. Пучок развалился, волосы лезут в лицо. Я поправляю их, убираю за уши. — Ты можешь, — говорю себе. — Ты уже делала это. Канада. Пьедестал. Медаль. Аплодисменты, когда я стояла на колене, протянув руку в пустоту. Помню. Должна помнить. Я отворачиваюсь от зеркала. Кладу чехлы в сумку, застёгиваю молнию. Дыхание выравнивается, пальцы перестают дрожать. Выхожу из раздевалки. Коридор пустой — только эхо моих шагов.