Без права на ошибку

2 декабря 2024. Солнце только начинает пробиваться сквозь жалюзи, когда я спускаюсь на кухню. Дома пахнет кофе и тостами— мама уже встала, она всегда встаёт раньше всех. На плите шипит яичница, на столе стоит тарелка с фруктами. Я сажусь на свой стул, тру глаза: сон ещё не до конца отпустил, но сегодня много дел. Тренировка, потом интервью, потом ещё какая-то встреча, о которой я уже забыл. — Доброе утро, — мама ставит передо мной тарелку. — Доброе утро, — отвечаю я, отрезая кусок яичницы. За окном Вирджиния встречает меня серым декабрьским небом. Не так холодно, как в Канаде, но сыро: ветер с Атлантики приносит влажность, от которой кости ломит. Я смотрю в окно, жую и думаю о предстоящем дне. Финал Гран-при скоро. Нужно готовиться. — Илья! — голос Лизы разносится по всему дому, а следом — топот босых ног по лестнице. Она влетает на кухню, растрёпанная, в пижаме с единорогами, волосы торчат во все стороны. В руках у неё какая-то бумажка, сложенная пополам. Она подбегает ко мне и запрыгивает на стул рядом. — С днём рождения! — кричит она, протягивая мне открытку. Я замираю. Смотрю на неё, потом на открытку. День рождения. Точно. Второе декабря. Тренировки, перелёты, соревнования — даты сливаются в один бесконечный поток. Я забыл… — Ты забыл? — она смотрит на меня с укоризной, надувая губы. — Э... Нет, — вру я. — Конечно, нет. Она не верит, но улыбается, потому что я взял открытку. Я разворачиваю её. На обложке — фигурист, который прыгает. Нарисованный, смешной, с огромными глазами и растрёпанными волосами. Внутри — ровные буквы, которые Лиза выводила старательно, видимо, несколько раз переписывала, потому что кое-где видны следы ластика. «С днём рождения, Илья! Ты самый лучший брат на всей земле. Я люблю тебя! С любовью, Лиза.» И сердце. Большое, красное, нарисованное фломастером. Я смотрю на открытку, и внутри становится тепло. Не от кофе, не от яичницы — от этого маленького листка бумаги, который держу в руках. — Спасибо, Лиззи, — говорю я, и она улыбается, потому что понимает. Она смотрит на меня, ждёт чего-то ещё. Я обнимаю её — притягиваю к себе, утыкаюсь носом в её макушку. Она пахнет шампунем и чем-то сладким — может, конфетами, которые она тайком ест перед сном. — Я люблю тебя, — шепчу я ей в волосы. — И я тебя люблю, — отвечает она, коверкая русские слова, но я понимаю. Мама смотрит на нас, улыбается, вытирает руки о полотенце. — Завтрак готов, — говорит она. — Садитесь есть, пока не остыло. Лиза отлипает от меня, бежит к раковине мыть руки. Я остаюсь сидеть, сжимая открытку в руке. День рождение. Вроде… двадцать? Я даже не помню. Я доедаю яичницу, допиваю кофе, вытираю губы салфеткой. Лиза уже умчалась одеваться: у неё сегодня тренировка, она всегда суетится перед выходом, теряет носки, забывает бутылку с водой. Мама моет посуду, напевает что-то под нос. — Спасибо, мам, — говорю я, вставая из-за стола. — Пожалуйста, — она оборачивается, улыбается. — Не опаздывай. У тебя тренировка через час. — Я помню. Я поднимаюсь к себе. Лестница скрипит под ногами — старый дом, мама всё хочет поменять половицы, но всё никак не соберётся. На стенах висят фотографии: мы с Лизой в парке, я на пьедестале, родители в день свадьбы. Я прохожу мимо, не останавливаясь. Моя комната на втором этаже, в конце коридора. Я захожу, закрываю за собой дверь. Здесь всё просто — кровать, стол, шкаф. На стенах пара плакатов с фигуристами, которых я смотрел в детстве. Ностальгия. На подоконнике — кактус, который Лиза подарила на прошлый день рождения. Я его почти не поливаю, но он почему-то живёт. Я открываю шкаф, достаю тренировочную форму — чёрные леггинсы, майку, кофту на молнии. Быстро переодеваюсь, проверяю сумку: коньки на месте, лезвия острые, я точил их вчера. Скакалка, вода, полотенце, запасные шнурки — всё, как обычно. Очки. Я беру их с тумбочки, надеваю, и мир становится чётче. Я не всегда ношу их — только когда читаю или смотрю в телефон. Или когда хочу скрыть усталость. Сегодня — второе. Телефон. Я беру его с зарядки, включаю. Экран загорается, и я вижу — уведомления. Много уведомлений. Сообщения. Лайки. Упоминания. Я открываю сначала личные сообщения. Эмбер Гленн: "С днём рождения, Илья! Желаю тебе чистых прокатов и никаких травм." Я отвечаю коротко: "Спасибо Эмбер. Удачи на тренировках." Эван Бейтс: "С днём рождения, чемпион! Жду нового костюма на произвольной!" Я улыбаюсь. Эван всегда пишет с восклицательными знаками, будто хочет зарядить энергией. "Спасибо, Эван. Скоро увидимся." Потом — ещё несколько знакомых фигуристов, пара знаменитостей, с которыми я пересекался на шоу. Я отвечаю всем — коротко, вежливо, не вдаваясь в подробности. Потом открываю ленту. Видео от моей фан-группы. Я включаю. На экране — нарезка моих лучших прыжков, под динамичную музыку. В конце — титры: С днём рождения, Илья! Ты — наша гордость. Я смотрю, улыбаюсь. Комментарии — сотни, тысячи. Люди пишут со всего мира: из Америки, из Японии, из России, из Франции и Австралии. Они желают мне удачи, здоровья, побед. Они верят в меня. Я ставлю лайк под видео. Не комментирую — слишком много эмоций, не хватает слов. Потом возвращаюсь в личные сообщения. Прокручиваю ленту. Все, кто должен был поздравить, поздравили. Друзья, семья, коллеги. Даже Рафаэль Владимирович написал — коротко, по-деловому: "С днём рождения." Я отвечаю: "Спасибо." Прокручиваю дальше. Там, внизу, я вижу чат. Переписка, которая замолкла несколько недель назад. Последнее сообщение — моё, без ответа. Я смотрю на него несколько секунд. Зависаю. Потом закрываю. Она не написала. Я откладываю телефон на кровать, снимаю очки, протираю их подолом майки. Надеваю обратно. Встаю, подхожу к зеркалу. Из отражения на меня смотрит парень в тренировочной форме, с светлыми волосами, которые вечно падают на лоб. Очки делают его вид умнее, чем он есть. Я поправляю их, смотрю в свои глаза. — Сегодня мой день, — говорю я себе. — Не думай об этом. Но мысли всё равно возвращаются. Кое-кто не поздравил. Я беру телефон ещё раз, проверяю уведомления. Нет. Ничего. Я вздыхаю, убираю телефон в карман сумки. Застёгиваю молнию, накидываю рюкзак на плечо. Выхожу из комнаты. — Я ушёл! — кричу я в коридор. — Удачи! — голос Лизы из её комнаты. — И не забудь, что ты обещал мне новую игру! — Сложно не забыть, — улыбаюсь я. Спускаюсь по лестнице, захожу в гараж. Машина стоит на своём месте — та самая, которую родители подарили на восемнадцатилетие. Я до сих пор помню тот день: мама с папой вывели меня во двор, и там она стояла, чёрная, блестящая, с лентой на капоте. Я тогда не знал, что сказать. Просто обнял их обоих. Лиза потом ревновала неделю. Я сажусь за руль, кладу сумку на пассажирское сиденье. Завожу двигатель — он отзывается ровным, привычным гулом. Выезжаю из гаража, нажимаю на газ. Дорога до катка занимает минут двадцать. Я еду через Рестон — район, который знаю наизусть. Здесь я вырос, здесь катался на велосипеде по этим улицам, здесь бегал в школу, здесь впервые влюбился. Сейчас всё выглядит по-другому — декабрьское утро красит деревья в серые тона, на газонах лежит иней, люди спешат по своим делам, закутавшись в куртки. Я сворачиваю на знакомую улицу, проезжаю мимо парка, где мы с Лизой запускали воздушных змеев. Потом мимо торгового центра, где я покупал свои первые коньки: не профессиональные, а простые, белые, с тупыми лезвиями. Мама говорит, что я тогда не снимал их три дня. Светофоры горят зелёным, будто кто-то настроил их специально для меня. Я слушаю радио, но не вслушиваюсь: мысли где-то далеко. О вчерашней тренировке. О финале Гран-при. Я подъезжаю к катку. Парковка почти пустая — я приехал рано, как всегда. Глушу двигатель, выхожу из машины. Холодный воздух ударяет в лицо, и я вдыхаю его полной грудью. У входа стоят двое. Роман Скорняков — мой отец. Он в своей обычной тёмной куртке, руки в карманах, смотрит на меня и улыбается. Рядом с ним — Рафаэль Владимирович Арутюнян, мой тренер. Он в неизменном пуховике и шапке, на носу очки, которые он вечно поправляет. — С днём рождения! — отец первым протягивает руку. — Спасибо, пап, — я пожимаю её. — Илья, — Рафаэль Владимирович кивает. — С днём рождения. Тренировку сегодня не отменяем, как ты понимаешь. — Я и не рассчитывал, — улыбаюсь я. Отец хлопает меня по плечу. — Пошли, — говорит он. — Лёд ждёт. Мы заходим в здание. Запах хлорки и льда обволакивает меня, и я чувствую — я дома. Я выезжаю на лёд, и холод тут же обхватывает щиколотки. Лёд сегодня жёсткий, быстрый — после вчерашней заливки, наверное. Делаю круг, второй, разгоняюсь, чувствую, как коньки режут поверхность. — Разминка, десять минут, — командует Рафаэль Владимирович с бортика. Я начинаю с простого — дуги, повороты, перетяжки. Ноги слушаются, тело разогревается. Потом — вращения. Либела, заклон, волчок — всё с лёгкой небрежностью, будто я не на тренировке, а на шоу. Краем глаза замечаю, как Рафаэль Владимирович что-то помечает в планшете, но не комментирует. Молчание — это хорошо. Отец сидит возле бортика, скрестив руки на груди, смотрит на лёд. Он всегда серьёзен на тренировках — никаких улыбок, никаких лишних слов. Я привык. Делаю вращение быстрее, чем обычно, потом резко выезжаю и смотрю на отца. Он не двигается. Я улыбаюсь уголками губ, хитро смотря. — Прыжки, — голос Рафаэля Владимировича возвращает меня на лёд. — Четверной тулуп. Я разгоняюсь. Тулуп — мой коронный, я делаю его с закрытыми глазами. Отталкивание, четыре оборота, приземление. Чисто. Я выезжаю и смотрю на тренера, поднимаю бровь, будто спрашивая: «Ну что, годится?» — Ещё раз, — командует он, не поддаваясь. Я снова разгоняюсь. Снова прыжок. Снова чисто. На этот раз я не смотрю на тренера: я смотрю на отца и подмигиваю. Отец качает головой, но я замечаю, как уголок его губ чуть дёргается. Не улыбка, но близко. — Илья, не отвлекайся, — голос Рафаэля Владимировича становится жёстче. — Слушаюсь, — я делаю серьёзное лицо, но в глазах всё ещё смех. — Каскад. Четверной тулуп — тройной тулуп. Я разгоняюсь. Первый прыжок — чисто, второй — чисто, выезд длинный, красивый. Я выезжаю и складываю руки на груди, как Рафаэль Владимирович, изображая его. Тренер не смеётся, но я вижу, как он поправляет очки — его обычный жест, когда он хочет скрыть эмоции. — Сальхов, — говорит он коротко. Сальхов — сложнее. Я люблю этот прыжок, но он капризный. Разгон, отталкивание, четыре оборота. Приземление — степ-аут. Лезвие соскальзывает, я выезжаю на одной ноге, едва удержав равновесие. — Нога! — голос Рафаэля Владимировича режет воздух. — Ты ногу потерял. Я вздыхаю, развожу руками, будто говорю: «Бывает». Потом снова встаю на старт, разгоняюсь. Сальхов — чисто. Я выезжаю и показываю большой палец вверх. — Хватит кривляться, — отец подаёт голос с бортика. Первый раз за всю тренировку. Я поворачиваюсь к нему, прикладываю руку к груди, будто клянусь в вечной любви. Отец закатывает глаза. — Четверной аксель, — командует Рафаэль Владимирович. Я немедля разгоняюсь, чувствую, как сердце бьётся чаще. Длинная дуга, отталкивание — и лечу. Четыре оборота. Приземление — лезвие врезается в лёд. Чисто. Я выезжаю, и на этот раз не улыбаюсь. Смотрю на тренера. Он кивает — коротко, без эмоций. — Ещё раз. Я делаю ещё один. Чисто. И ещё — тоже чисто. — Хватит, — Рафаэль Владимирович поднимает руку. — Не перегружай. Я подъезжаю к бортику, вытираю пот со лба. Отец поднимается со стула, подходит. — Сальхов доработать, — говорит он. — Я знаю, — отвечаю я. Он смотрит на меня, и я вижу, как он прячет улыбку. Не сегодня. Наверное, дома, за ужином. — Прогон короткой, — говорит Рафаэль Владимирович, сверяясь с планшетом. — «Running». С музыкой. Я киваю. Музыка врубается из динамиков — знакомая до хруста в зубах. Я делаю круг, разминаюсь, вхожу в ритм. Короткая программа — это как старая песня, которую я могу напеть даже во сне. Не надо думать, тело само знает, куда ехать. Первая дорожка — лёгкое скольжение, я набираю скорость, чувствуя, как лёд слушается каждого движения. Руки работают плавно, почти небрежно — как будто я не на тренировке, а просто катаюсь в своё удовольствие. — Четверной флип, — бросает тренер. Я разгоняюсь, отталкиваюсь — и лечу. Четыре оборота, приземление мягкое, выезд длинный. Краем глаза замечаю, как Рафаэль Владимирович кивает — без улыбки, но я знаю, что он доволен. Следующий элемент — тройной аксель. Три с половиной оборота, приземление — чисто. Я улыбаюсь уголками губ, будто говорю: «Скучно, легко». Отец на трибуне поправляет кофту, но не отводит взгляда. Вращение. Я закручиваюсь быстро, с хорошей центровкой, позиция чёткая. Потом выезжаю, руки в стороны, будто плыву. — Каскад, — голос Рафаэля Владимировича, как метроном. Четверной лутц — тройной тулуп. Я люблю этот каскад. Лутц получается высоким, мощным, приземление — и я сразу отталкиваюсь на тулуп. Второй прыжок — чисто, выезд — идеально. Я выезжаю и смотрю на тренера. Он молчит, но я замечаю, как уголок его губ чуть дёргается. Дальше — вращения. Либела с заходом, позиция ровная, вращение быстрое. Потом комбинированное вращение, я меняю позиции легко, без усилий. Финальная дорожка шагов. Я ускоряюсь, лезвия высекают искры изо льда. Движения резкие, но при этом я улыбаюсь — чувствую, как энергия разливается по телу. Дорожка заканчивается и… сальто. Последний акцент — руки вверх, голову поднимаю, замираю на секунду. Музыка стихает. Я стою в центре льда, тяжело дыша, но внутри — тишина. Всё чисто. Всё как всегда. — Неплохо, — Рафаэль Владимирович подходит ближе к бортику. — Но на акселе выезд короче, чем надо. — Исправлю, — говорю я, подмигивая. Отец молчит. Но я чувствую — он доволен. — Ещё раз, — командует тренер. — С начала. Я тяжело вздыхаю, но встаю на старт. Музыка начинается снова. Я катаю. Легко. Свободно. Как умею только я. Четверной флип — чисто, тройной аксель — как по маслу, вращения — без мыслей. Каскад лутц — тулуп — идеально. Всё идёт своим чередом, я даже не напрягаюсь. Тело помнит каждое движение, каждую паузу, каждую ноту. Финальная дорожка шагов. Руки работают, корпус разворачивается. Музыка затихает, и в последний аккорд я отталкиваюсь от льда — не в прыжок, а в небольшое сальто. Обычное дело, я делал его сотни раз. Кувырок в воздухе, мягкое приземление — ноги широко расставлены, колени согнуты, коньки надёжно держат опору. Я замираю. Голова откинута назад, спина и плечи максимально раскрыты. Грудь вперёд, руки в стороны — как крылья. Я стою так секунду, две, чувствуя, как лёд холодит лезвия, как воздух касается лица. Тишина. Потом медленно выпрямляюсь. Рафаэль Владимирович смотрит на меня из-за бортика, что-то помечает в планшете. Отец на трибуне просто кивает — коротко, без эмоций. — Теперь произвольную, — Рафаэль Владимирович даже не поднимает головы от планшета. — С начала. Я делаю круг, разминаю плечи, кручу головой. Произвольная — это уже не шутки. Длинная, сложная, с кучей квадов. Я люблю её. И ненавижу. Одновременно. Музыка начинается. Медленная, тягучая: первые секунды я просто стою, опустив голову, вхожу в образ. Потом резкий рывок — и я лечу. Первый квад — флип. Чисто. Я даже не смотрю на тренера — знаю, что получилось. Аксель. Четверной аксель. Разгон, отталкивание, четыре с половиной оборота. Приземление — чисто. Я выдыхаю — этот прыжок всегда требует полной концентрации, но сегодня он идёт легко. Лутц — тоже чистый. Я начинаю чувствовать ритм, ускоряюсь. Дальше — риттбергер. Люблю этот прыжок, но он сложный. Разгон, отталкивание, четыре оборота — и приземление. Нет. Лезвие соскальзывает, я падаю на лёд, больно ударяясь бедром. — Илья! — голос Рафаэля Владимировича режет воздух. — Ногу потерял. Я лежу на льду секунду, потом встаю, отряхиваюсь. Делаю круг, возвращаясь в ритм. Вращение. Я закручиваюсь быстро, чётко, выезжаю. Дальше каскад: лутц — ойлер — сальхов. Лутц чисто, сальхов также. Хорошо. Следующий каскад: тулуп — тулуп. Чисто. Потом сальхов — аксель. Сальхов чисто, аксель — тройной, чисто. Я чувствую, как тело начинает уставать, но не сбавляю темп. Вращение, потом дорожка шагов. Я выкладываюсь, лезвия высекают искры. Хореографическая дорожка, я добавляю немного эмоций, работаю руками, корпусом. Последнее вращение. — Не останавливайся, — командует Рафаэль Владимирович. — Сальто. Отталкиваюсь, делаю кувырок в воздухе, приземляюсь на обе ноги. Не сальто в прыжке, а акробатическое, для красоты. Руки в стороны, голова откинута, спина раскрыта. Стою так секунду, потом выпрямляюсь. — Неплохо, — говорит отец. — Но риттбергер потренировать стоит. — Ещё раз произвольную, — Рафаэль Владимирович не поднимает головы. — С риттбергера. Пока не получится чисто. Я вздыхаю. Знаю, что спорить бесполезно. Тренер прав — нельзя уходить с тренировки, закрепив ошибку. Я делаю круг, разгоняюсь, возвращаюсь на исходную. Музыка начинается с того места, где я упал. Я слушаю первые аккорды, вхожу в ритм, но всё внимание — на прыжок. Четверной риттбергер. Разгон. Длинная дуга. Отталкивание — чувствую, как лезвие врезается в лёд, как тело закручивается. Четыре оборота. Приземление — лезвие соскальзывает, я едва удерживаюсь, выезжаю на одной ноге. Степ-аут. — Опять, — голос Рафаэля Владимировича спокойный, но жёсткий. — Ты торопишься. Дай прыжку созреть. Я выдыхаю, проезжаю круг. Снова встаю на старт. Снова разгон. Снова отталкивание. На этот раз медленнее, спокойнее. Чувствую, как тело набирает высоту, как обороты проходят один за другим. Приземление — чисто. Лезвие врезается в лёд, выезд длинный. — Да, — Рафаэль Владимирович кивает. — Запомни это ощущение. Я киваю. Продолжаю программу дальше — вращения, каскады, дорожки. Всё идёт чисто. Тело уже устало, но я заставляю себя двигаться, работать, не сбавлять темп. Финальная дорожка. я выкладываюсь чувствуя, как мышцы горят. Хореографическая дорожка, добавляю немного импровизации, улыбаюсь краем губ. Последнее вращение. Я отталкиваюсь от льда — сальто, приземление на обе ноги. — Хорошо, — говорит он. Музыка затихает. Я замираю в центре, лежу тяжело дыша, но внутри — удовлетворение. — На сегодня хватит, — Арутюнян убирает планшет в сумку. — Завтра закрепим. — Спасибо, — говорю я. Отец медленно подходит, молча протягивает мне бутылку воды. Я пью, вытираю пот со лба. Выхожу с центра катка и иду в раздевалку. Я сел на скамейку, стянул промокшую майку, бросил её в пакет с грязной одеждой. Достал из сумки чистое — джинсы, тёплый свитер, носки. Переодевался медленно, не спеша. Снял очки, протёр их рукавом свитера. Надел обратно. В зеркале — парень с растрёпанными волосами, в тёмном свитере, с сумкой через плечо. Вроде обычный. Но внутри — тысяча мыслей. О прокате. О прыжках. О том, что сегодня кое-кто не написал. Я тряхнул головой, отгоняя лишнее. Взял сумку, ключи, телефон. Вышел из раздевалки, прошёл по коридору мимо пустых скамеек, мимо автомата с водой, мимо стенда с расписанием. Вышел в коридор. Там меня уже ждал отец. — Пошли на улицу, — говорит он. Я киваю. Мы выходим из здания. Холодный воздух ударяет в лицо, и я вдыхаю его полной грудью. — Я задержусь, — отец взглянул на часы, потом на меня. — У меня ещё тренировка с парой фигуристов. Ты как? Сам доедешь? — Конечно, — я кивнул, хотя внутри почувствовал что-то вроде разочарования. В день рождения хочется, чтобы отец был рядом. Но я понимаю — работа есть работа. — Увидимся дома. — Ага, — он хлопнул меня по плечу и развернулся, направляясь обратно в здание. Я остался один на парковке. Холодный ветер дул с реки, пробирал до костей даже через тренировочную куртку. Я поёжился, подхватил сумку и пошёл на парковку. Внутри было тихо. Мышцы ныли после тренировки, но приятно — та усталость, которая говорит, что день прошёл не зря. Парковка почти опустела. Только несколько машин — моя, отцовская, и ещё пара незнакомых. Я подошёл к своей, открыл дверь, бросил сумку на пассажирское сиденье. Сел за руль, вставил ключ в замок зажигания. Двигатель ожил с привычным, утробным рыком. Я выехал с парковки, повернул налево, на знакомую дорогу. Солнце уже клонилось к закату, хотя было всего три часа. Декабрь в Вирджинии — дни короткие, света мало. Небо серое, низкое, будто нависает над дорогой. Я ехал по главной улице Рестона, мимо тех же зданий, что проезжаю и прохожу каждое утро. Офисные центры, магазины, заправки — всё знакомо до мелочей. На светофоре я остановился. Мой взгляд зацепился за телефон, который лежал на пассажирском сиденье, рядом с сумкой. Экран был тёмным. Ни одного уведомления от… Я отвернулся. Зелёный. Нажал на газ. Дальше — жилой район. Дома с аккуратными газонами, с ёлками на крыльце, с гирляндами, которые ещё не зажгли. Кое-где уже горел свет в окнах. Я сбросил скорость, пропуская женщину с коляской, переходившую дорогу. Она помахала мне рукой, я кивнул. Потом — мост через небольшой ручей. Я люблю это место. Вода внизу тёмная, быстрая, ветер гонит по ней рябь. Я притормозил на пару секунд, смотря на неё. Мысли текли сами собой, не спрашивая разрешения. Сегодня я выиграл. Не соревнование — а день. Сделал всё, что запланировал. Почти всё. Риттбергер получился не сразу, но получился. Значит, всё правильно. Я свернул на свою улицу. Здесь уже совсем тихо — дети в школе, взрослые на работе. Только несколько машин у домов да кошка, перебежавшая дорогу. Я подъехал к гаражу, нажал кнопку на пульте. Дверь медленно поднялась, я заехал внутрь, заглушил двигатель. Тишина. Только тиканье часов на стене гаража. Я взял сумку, телефон, вышел из машины. Закрыл дверь, нажал кнопку — гаражные ворота медленно опустились. Зашёл в дом через боковую дверь, разделся в прихожей. Поставил сумку у лестницы, снял ботинки, повесил куртку на вешалку. Из кухни доносился мамин голос — она разговаривала с кем-то по телефону, смеялась. Лиза, наверное, в своей комнате — слышна громкая музыка. Я улыбнулся. Дома. Я поднялся наверх, зашёл в свою комнату. Бросил телефон на кровать, сам сел рядом. Взял его в руки, разблокировал. Сообщений стало побольше. Ещё несколько поздравлений от знакомых. Я ответил коротко, механически. Потом снова открыл тот самый чат. Я смотрел на экран несколько секунд. — Не сегодня, — сказал я себе. Лёг на кровать, закрыл глаза. Завтра — новый день. Тренировка. Работа. Прыжки. А сегодня — я просто отдохну. Я лежу на кровати, телефон в руках, экран горит сотнями уведомлений. Сообщения всё ещё приходят — кто-то пишет в личные, кто-то комментирует посты, кто-то отмечает в сторис. Я отвечаю всем. Коротко, но искренне. Каждому нахожу пару слов. Изабо Левито: "Спасибо, удачи на тренировках". Адам Сяо Хим Фа: "Спасибо, Адам, скорейшего выздоровления". Марк Кондратюк, который написал по-русски: "С днём рождения, король квадов!", отвечаю: "Спасибо, удачи на национальном чемпионате". Потом открываю видео от фан-группы. Самой большой. Той, где полмиллиона подписчиков. Нажимаю воспроизвести. Сначала идут нарезки моих прыжков, потом — поздравления. Ребята собрали ролики от моих друзей. Я смотрю, и улыбка сама расползается по лицу. Джунхван Ча: "С днём рождения, Илья! Желаю тебе ещё больше четверных акселей и никаких травм!" Мэдисон Чок и Эван Бейтс: "С днем рождения Илья! Ты настоящая легенда. Мы тебя любим!" Эндрю Торгашев: "С днём рождения, бро. Пусть всё получается, а если нет — то получается потом". Я смеюсь. Эндрю всегда такой философский. Ника Егадзе: "Илья, с днём рождения! Когда прилетишь в Грузию — закатим вечеринку. Ты угощаешь". Луна Хендрикс: "С днем рождения, Илья! Ты вдохновляешь меня каждый день. Продолжай прыгать!" Я смотрю до конца. Потом ставлю лайк, пишу в комментариях: Спасибо, ребята. Вы лучшие. Потом возвращаюсь в личные сообщения. Отвечаю Джунхвану, Мэдисон, Эвану, Эндрю, Нике, Луне. Каждому — коротко, тепло, по-дружески. Нике пишу: "Вечеринку закатим, но угощаешь ты!!!" Он отвечает смайликом. Я уже собираюсь отложить телефон, когда экран вспыхивает. Уведомление о видеозвонке. Я сажусь на кровати, поправляю свитер, провожу рукой по волосам. Смотрю на имя звонящего. Миша Шайдоров. Принимаю. На экране появляется его лицо — улыбающийся, в какой-то домашней футболке, волосы растрёпаны. — С днём рождения, старик! — говорит он по-русски. — Спасибо, — отвечаю я. — Двадцать лет, это серьёзно. Скоро на пенсию тебе. Я усмехаюсь. — Спасибо за поддержку. Я, пожалуй, подожду тебя на пенсии. Вместе веселее. — Обижаешь, — он смеётся. — Я ещё молодой. — Молодой? — я делаю вид, что удивляюсь. — А выглядишь на все двадцать пять. — Это ты в зеркало смотрел? — парирует Миша. Мы смеёмся. Миша всегда умел разрядить обстановку. — Ладно, — говорит он. — Как тренировка? Готовишься к финалу? — Как обычно, — пожимаю я плечами. — Прыгаю, падаю, встаю. Ты как? — Тоже готовлюсь. Слышал, ты теперь четверной риттбергер осваиваешь? — Уже освоил, — поправляю я. — Он более менее теперь стабильный. — Скромный ты наш, — Миша качает головой. — Ладно, не буду отвлекать. Ещё раз с днём рождения. Удачи на финале. — Спасибо. И тебе. — Пока. — Пока. Звонок обрывается. Я смотрю на экран секунду, потом откладываю телефон. Сажусь на кровати, смотрю в окно. Уже темнеет. Вирджиния зажигает огни. Двадцать лет. Скоро на пенсию. Я улыбаюсь. Не дождётесь.

***

После звонка Миши я ещё полчаса отвечаю на сообщения, потом телефон надоедает. Я откладываю его на тумбочку, встаю с кровати, потягиваюсь. Мышцы всё ещё гудят после тренировки, но это приятное чувство. Я подхожу к компьютеру, сажусь в кресло, нажимаю кнопку включения. Монитор оживает. Я вожу пароль, открываю лаунчер. Майнкрафт. Моя старая любовь. Та, что никогда не надоедает. Я загружаю свой мир — тот самый, который строил почти год. Хардкор. Одна жизнь. Если умру — всё пропадёт. Я люблю этот режим за напряжение, за ощущение, что каждое действие имеет значение. Здесь нельзя ошибаться. Как в фигурном катании. Мир загружается. Я появляюсь у своего дома — огромного замка из тёмного камня, с башнями, мостами и подземными ходами. Всё построено руками. Блок за блоком. Я помню каждый уголок, каждую дверь, каждый сундук. Я проверяю фермы. Автоматическая — работает. Нужно пополнить запасы. Я спускаюсь в шахту. Уровень пятьдесят. Алмазы попадаются редко, но сегодня везёт — нахожу сразу три жилы. Быстро добываю их, складываю в сундук. Потом проверяю систему зелий. Автоварка настроена идеально, осталось добавить редстоун для ускорения. Я колдую над редстоун-схемой минут десять, подключая повторители и наблюдатели. Механизм щёлкает, зелья варятся быстрее. Я улыбаюсь. Это как прыжки — сложно, но когда получается, чувствуешь удовлетворение. Потом я решаю проверить свою элитру. Надеваю её, разгоняюсь с фейрверками и лечу над миром. Внизу проплывают леса, горы, озёра. Всё моё. Всё создано или исследовано мной. Я чувствую свободу — ту, которая бывает только в Майнкрафте и на льду, когда делаешь идеальный прыжок. Приземляюсь на крыше своего замка. Смотрю на закат — в игре он почти такой же красивый, как в реальности. В дверь стучат. — Можно? — голос Лизы. — Да, — не оборачиваясь. Она заходит. Я слышу её шаги — лёгкие, быстрые. — Спустись вниз, — говорит она. На секунду замираю. Палец над клавишей. — Сейчас? — Да. Прямо сейчас. Я смотрю на экран. Замок, шахты, редстоун. Я не могу просто так сохранить игру и выйти. Это же хардкор. — Илья! — её голос становится настойчивее. — Сейчас, сейчас... Быстро сохраняю мир, выхожу в главное меню. Проверяю, не забыл ли что-то важное. Всё в порядке. Закрываю игру, выключаю монитор. Кладу телефон в карман джинс — на всякий случай. Встаю из кресла, потягиваюсь. — Всё, иду. Лиза стоит у двери, руки на бёдрах, лицо серьёзное. — Ты готов? — К чему? — Спуститься вниз. Но сначала ты должен закрыть глаза. Я смотрю на неё. Она не шутит. — Это обязательно? — Да! — она топает ногой. — Илья, быстрее закрывай глаза, бери меня за руку и спускайся вниз. Я вздыхаю. Тяжело. Драматично. Но понимаю — спорить бесполезно. Лиза умеет быть настойчивой, когда хочет. — Ладно, — говорю я. Закрываю глаза. Темнота. Я протягиваю руку, нахожу её маленькую ладонь. Она сжимает мои пальцы. — Пошли, — командует она. Мы выходим из комнаты. Я делаю шаг, другой. Осторожно, чтобы не споткнуться. Лиза идёт уверенно, тянет меня за собой. Я слышу, как скрипят половицы, как где-то внизу разговаривает мама. Запах — какой-то сладкий, ванильный. Торт, наверное. — Ступеньки, — предупреждает Лиза. Я опускаю ногу ниже. Лестница. Я считаю ступени — девять, десять, одиннадцать. Лиза идёт рядом, не отпускает мою руку. — Ещё немного, — шепчет она. Мы доходим до первого этажа. Я чувствую, как Лиза отходит, как её ладонь исчезает из моей. — Можешь открывать глаза, — голос мамы. Я открываю. Вокруг темнота. Только маленькие огоньки — свечи. Много свечей. Они горят на столе, отражаются в окнах, бросают тени на стены. А в центре — торт. Белый, высокий, с кремовыми узорами по бокам. На верхушке — дракон. Маленький, чёрный. Беззубик из «Как приручить дракона». Он стоит на задних лапках, крылья расправлены, морда смешная. Я смотрю на него и улыбаюсь. Лиза тоже обожает этого дракона. Наверное, это она попросила. — Быстрее загадывай желание и дуй все свечи! — голос отца. Я поднимаю взгляд. Мама, папа, Лиза — все смотрят на меня. Ждут. Я смотрю на свечи. Двадцать огоньков. Двадцать лет. Закрываю глаза на секунду. Думаю. Потом открываю, набираю воздух в грудь — и задуваю. Все свечи гаснут разом. Темнота. Потом кто-то включает свет. — Ура! — кричит Лиза и хлопает в ладоши. Мама улыбается, вытирает глаза. Отец подходит, хлопает меня по плечу. — С днём рождения, Илюш. — Спасибо, пап. Я смотрю на торт. На Беззубика. На свечи, которые ещё дымятся. Мы садимся за стол. Мама зажигает ещё несколько свечей — уже не на торте, а просто для настроения. Комната наполняется теплым, мерцающим светом. Лиза сидит рядом со мной, крутит в руках салфетку и искоса поглядывает на торт — ей не терпится попробовать. Папа разливает сок по бокалам. Мама ставит на стол тарелки с нарезанным тортом. Первый кусок — самый большой, с кремовой розочкой и драконом — она отдаёт мне. — Тебе, как имениннику, — говорит она, ставя тарелку передо мной. — Спасибо, — улыбаюсь я. Лиза смотрит на мою тарелку с легкой завистью. — Не волнуйся, — шепчу я ей. — Я поделюсь. — Общаешь? — Обещаю. Мама поднимает бокал. Папа тоже. Лиза тянет свой стакан с соком. — Я хочу сказать, — мама чуть волнуется, голос дрожит. — Илья... двадцать лет назад ты появился в нашей жизни. Ты был маленьким, крикливым и очень упрямым. Ничего не изменилось. Я смеюсь. Лиза хихикает. — Но я хочу пожелать тебе... оставаться собой. Сильным, добрым, целеустремлённым. Пусть все твои квады будут чистыми. Пусть здоровье не подводит. И пусть рядом всегда будут те, кто любит тебя. — За Илью! — говорит папа. — За Илью! — подхватывает Лиза. Мы чокаемся. Я отпиваю сок — сладкий, прохладный, он приятно освежает горло. Папа ставит бокал, смотрит на меня серьёзно. — Мы гордимся тобой, сын. Ты прошёл долгий путь. И ты ещё не раз удивишь мир. Я знаю. — Спасибо, пап, — говорю я. Мама вытирает глаза салфеткой. Лиза наконец получает свой кусок торта и с наслаждением откусывает. Я тоже пробую — нежно, сладко, крем тает на языке. Беззубик сверху сделан из мастики — Лиза отламывает ему крыло и съедает, довольно жмурясь. — Ты дракона убиваешь, — смеюсь я. — Он вкусный! — оправдывается она. Мы болтаем о всяком. Лиза рассказывает, как на тренировке у неё получился двойной аксель. Папа говорит, что на днях видел старые фотографии, где я стою на коньках в три года. Мама вспоминает, как отвозила меня на первую тренировку и я плакал, потому что не хотел уходить со льда. — Ничего не поменялась, — повторяет она. Я слушаю их, и внутри становится тепло. Не от торта и не от свечей. От того, что я здесь с ними. Они любят меня. Не за прыжки. Не за медали. Просто так. Я вспоминаю утреннюю тренировку, Рафаэля Владимировича, отца на трибуне. Четверные аксели, падения, вставания. Потом игру в майнкрафт, Беззубика на торте. И этот вечер. — Илья, — папа поднимает бокал снова. — За тебя. С днём рождения. — С днём рождения! — Лиза чуть не прыгает на стуле. Мы пьём. Я доедаю свой кусок, делюсь половиной с Лизой. Она довольно улыбается, с кремом на щеке. Мама убирает тарелки, папа открывает вторую бутылку сока. Я откидываюсь на спинку стула, чувствую, как усталость после тренировки смешивается с приятной сытостью. В кармане джинс вибрирует телефон. Я достаю его. Экран загорается. Уведомление из Инстаграма — новое сообщение. Открываю. Arina Tumanova: «С днём рождения, Илья! Радости в жизни и удачных квадов)» Я смотрю на экран. Несколько секунд. Вот оно. То самое поздравление, которое я ждал. От кого-то одного. От неё. Я читаю его ещё раз. И ещё. — Илья, ты чего? — Лиза заглядывает мне в лицо. — Кто там написал? Я убираю телефон в карман, улыбаюсь. — Никто. Просто поздравление. — От кого? — От одной знакомой. Лиза не верит, но не спрашивает больше. Папа с мамой переглядываются, но молчат. Я смотрю на торт, на остатки Беззубика, на свечи, которые догорели. Сегодня мой день. И он получился хорошим.