Дом для демона

      Мужчину он нашёл через три часа.       Не в квартале развлечений — туда Аштарион возвращаться не стал. После истории с Мирой этот район оставлял кислый привкус на языке и в каналах. Вместо этого он пошёл к портовому кварталу — туда, где заканчивались приличные фонари и начинались таверны для тех, кто работал руками, пил дешёвое пиво и не задавал лишних вопросов.       Таверна называлась «Медный якорь». Низкий потолок, тяжёлые балки, дым от масляных ламп и трубок. Пахло элем, жареным луком и мокрой шерстью почему-то. За столами сидели докеры, грузчики, матросы с торговых судов. Шумно, тесно, мужских тел — много. Аштарион вошёл, сел в угол, заказал эль, к которому не притронулся, и начал читать.       Не глазами — ядром. Тонкие нити маны потянулись от него, невидимые, как паутина, ощупывая ауры присутствующих. Большинство — тусклые. Усталые, выпитые работой тела с тусклыми аурами, в которых силы было как воды на дне стакана. Эти не подходили: одна ночь с ним, и они бы неделю не встали с кровати.       Он сидел, потягивая воздух сквозь зубы, и ждал.       И дождался.       Мужчина вошёл один, через полчаса после Аштариона. Высокий — не так, как сам Аштарион, но выше среднего. Широкие плечи, крепкие руки, лицо приятное, но не запоминающееся: прямой нос, квадратный подбородок, светлые, чуть рыжеватые волосы. На вид — лет тридцать. Одет чисто, но просто: рубашка, жилет, кожаный ремень с инструментами. Ремесленник. Возможно, кузнец или механик — руки были правильные, жилистые, привыкшие к тяжёлой работе.       Но не руки привлекли внимание Аштариона.       Аура.       Она была яркой. Не как у мага — без структуры, без осознанности, — но яркой, как костёр рядом со свечками. Крупное, здоровое ядро, плотное, полностью сформированное, хорошо питающее тело. Такие ядра у людей встречались нечасто — может, одно на сотню. Но вот Аштарион еще таких не видел в этом мире. Люди, которых он в самом начале принял за магов – магами не были. Так, легкий намек на возможность от неполностью сформированного ядра. Нереализованный намек. Этот - первый им встреченный.       Человек с таким ядром мог бы стать полноценным магом, если бы кто-нибудь ему об этом сказал, кто-то обучил. Но никто не сказал, и энергия просто жила в нём, делая его крепче, выносливее и — Аштарион чуть наклонил голову, прислушиваясь — теплее других.       Этот. Не-маг с потенциалом мага.       Мужчина заказал пиво, сел за стол у стены, и его глаза — серые, спокойные — прошлись по таверне, задержались на Аштарионе на секунду и скользнули дальше. Ничего особенного. Просто взгляд.       Аштарион выждал десять минут. Потом встал, взял свою кружку и подсел.

* * *

      Это было иначе, чем с Мирой, по-другому, чем с первым его донором.       С женщиной хватило лица. С Келланом – внушения. С этим мужчиной — нужна была работа тоньше.       Не потому, что мужчина были менее восприимчив к его внешности. Как раз наоборот — инкубы действовали на мужчин-магов мощнее, глубже, по другим каналам. Но здесь, в этом мире с его пуританскими нормами, мужчина не мог просто посмотреть на красивого незнакомца и потянуться к нему. Между желанием и действием стояла стена — культурная, социальная, инстинктивная. Стена, за которой жило «нельзя», «нормальные мужчины так не делают» и «что подумают люди». Эти сведения демон собрал, наблюдая, слушая обрывки разговоров тот тут, то там.       Аштариону нужно было эту стену обойти.       Не сломать — обойти. Аккуратно. Так, чтобы человек даже не заметил.       Он начал с разговора. Представился Ардином. Спросил, что пьют местные, чтобы согреться после дождя. Мужчина — его звали Тобиас — оказался механиком: обслуживал паровые двигатели на фабрике в ремесленном квартале. Немногословный, но не замкнутый. Когда Аштарион задавал правильные вопросы — про механизмы, про устройство паровых котлов, — Тобиас оживлялся, и его серые глаза начинали блестеть.       Аштарион слушал. По-настоящему слушал — это было одним из его немногих навыков, натренированных отцом лично. Он умел слушать так, что собеседник чувствовал себя единственным человеком в комнате. Не магия. Просто безраздельное внимание, тяжёлый янтарный взгляд, который не отпускал, и редкие, точные вопросы, показывавшие, что он понимает каждое слово.       Через полчаса Тобиас улыбался. Через час — смеялся. Он заказал второе пиво, потом третье, и не заметил, что Аштарион к своему не притрагивался. Он не заметил и другого: того, как тонкие нити ментальной магии — осторожные, почти невесомые — касались краёв его сознания.       Аштарион не ломал. Не перестраивал. Не внушал.       Он просто убирал. Мягко, как счищают пыль с поверхности. Снимал тот тонкий налёт, который этот мир назвал бы «моралью», а Аштарион называл «панцирем». Под панцирем лежало то, что было у каждого живого существа: тяга к теплу, к близости, к тому, что тело знало лучше разума.       Тобиас не был человеком, которого тянуло к мужчинам. Или был — но этого не знал, потому что никогда не позволял себе узнать. Это было неважно. Аштариону не нужно было его желание. Ему нужна была его энергия. А для этого было достаточно, чтобы тело Тобиаса согласилось — а тело было проще разума, честнее и голоднее.       — Пойдём, — сказал Аштарион, когда таверна начала пустеть. Голос — тихий, обволакивающий, с той хрипотцой, которая оседала где-то в основании позвоночника. — Наверх.       Тобиас посмотрел на него. В его серых глазах было то остекленение, которое бывает не от алкоголя, а от чего-то более глубокого — как у человека, который стоит на краю обрыва и знает, что шагнёт, и не может вспомнить, почему это плохая идея.       Демон подозвал трактирщика, сказал, что они перепили и снимут тут комнату на две кровати. Трактирщик принял заказ, деньги – показал дорогу. И ничему не удивился – такие тут часто ночуют – нажрутся до предела, идти не в состоянии, и остаются на ночь. — Да, — сказал он. Хрипло, чуть удивлённо собственному голосу. — Пойдём.

* * *

      Комнатка приняла их темнотой и тишиной. И удивительной для такого места чистотой. Аштарион не зажигал света. Не нужно — он видел в темноте лучше, чем днём, а Тобиасу свет сейчас только помешал бы. Темнота снимала последние барьеры, делала всё нереальным, сновидческим, чем-то, что утром можно будет списать на пиво и странный чудный сон.       Аштарион не торопился. Не потому, что наслаждался — хотя тело, истощённое голодом, дрожало от предвкушения, — а потому что торопливость ломала процесс. Энергия высвобождалась волнами, и чем медленнее, чем тягучее был подъём — тем гуще, чище, питательнее была волна на пике.       Он вёл.       Как всегда, как умел, как был создан: уверенно, неспешно, с той спокойной властностью, которая не требовала слов. Рука на затылке Тобиаса — мягко, направляя. Пальцы на подбородке — поднимая лицо. Голос — тихий, низкий, короткие фразы, которые не были приказами, но ощущались как единственное, что сейчас имело значение.       Тобиас подчинялся.       Не осознанно — его разум к этому моменту плавал где-то далеко, в тумане из ментального прикосновения и собственного возбуждения. Тело действовало само. Руки — крепкие, жилистые руки механика — вцепились в рубашку Аштариона с силой, которая у человека означала потерю контроля.       Аштарион не поцеловал его.       Поцелуй — слишком личный жест, слишком интимный для чужака. Вместо этого он прижался губами к шее Тобиаса — к тому месту, где под кожей бился пульс, — и медленно вдохнул. Запах: соль, железо, тёплая кожа, машинное масло, въевшееся в поры так глубоко, что никакое мыло не возьмёт. Запах живого, работающего тела. Хороший запах. Правильный.       Тобиас дёрнулся — не от испуга, от неожиданности. Короткий судорожный вздох сквозь сжатые зубы, — ннх, — и пальцы на рубашке Аштариона сжались сильнее. Он не отстранился. Тело не хотело отстраняться — тело уже приняло решение за разум, и разум, утопленный в ментальном тумане, не возражал.       Аштарион расстёгивал на нём жилет неторопливо, как разбирают механизм: одна застёжка, вторая, третья. Пуговицы рубашки — следом. Пальцы Аштариона были прохладными, и Тобиас вздрагивал от каждого прикосновения к обнажённой коже — мелко, непроизвольно, как от слабого электрического тока. Жилет упал на пол. Рубашка — за ним. Под ней — широкая грудь, поросшая светлыми рыжеватыми волосами, плотный живот, старый ожог на левом предплечье, характерный — от брызнувшего пара. Механик. Точно механик.       Демон провёл ладонью от ключицы Тобиаса вниз — по грудине, по рёбрам, по линии волос, уходящей за пояс штанов, — и почувствовал, как под его рукой чужая аура вздрогнула, качнулась, раскрылась. Так цветок раскрывается навстречу солнцу — бессмысленно, бездумно, повинуясь чему-то строго инстинктивному. Энергетические каналы Тобиаса расширялись. Тело готовилось отдавать — ещё не зная, что именно, и кому, и сколько.       — Тише, — шепнул Аштарион. Не ему — себе. Ядро уже тянулось к чужой ауре, голодное, жадное, и приходилось удерживать его, как удерживают пса на цепи. Рано. Слишком рано. Поток будет слабым, если начать сейчас. Нужно дождаться пика.       Он толкнул Тобиаса к кровати — мягко, но так, что тот сел, а потом лёг, и кровать под ним скрипнула протяжно. Аштарион стянул с себя рубашку одним движением, и Тобиас в темноте — он почти ничего не видел, только контуры, только тени — потянулся руками вверх, к нему, и его пальцы нашли чужую кожу, гладкую, тёплую, и замерли.       — Ты... — начал Тобиас, и голос у него был чужой, пьяный, густой. Он не закончил. Аштарион опустился на него, коленями по обе стороны бёдер, и вес его тела — лёгкий, но ощутимый — вдавил механика в матрас. Их кожа соприкоснулась: грудь к груди, живот к животу, и Тобиас издал звук — не стон, не вздох, что-то между, — аах, — глухое, рваное, — и его бёдра толкнулись вверх. Непроизвольно. Честно.       Аштарион почувствовал его возбуждение — твёрдое, горячее, прижатое к собственному внутреннему бедру через слой ткани. Каналы Тобиаса пульсировали — энергия шла волнами, в такт сердцебиению, всё сильнее, всё гуще.       Легкий щелчок и по телу механика пронеслась очищающая магия, снимающая всю грязь с тела и души.       Штаны Аштарион снимал с него обеими руками — ремень, пуговицы, грубая ткань по бёдрам вниз. Тобиас помогал — поднял бёдра, дёрнул ногой, когда штанина зацепилась за ботинок. Неловко, торопливо. Аштарион отметил это профессионально: торопливость — признак глубокого возбуждения, тело требует, разум отключён, хорошо. Правильная стадия.       Он обхватил его ладонью — без предупреждения, плотно, от основания до головки — и Тобиас выгнулся, — ннгх, — и его рука метнулась вниз, перехватив запястье Аштариона. Не чтобы остановить. Чтобы убедиться, что это реально.       Горячий. Тяжёлый. Пульс в ладони — чужой, быстрый. Аштарион двигал рукой медленно — длинными, плавными движениями, большой палец проходил по головке на каждом такте, размазывая влагу, — и следил. Не за телом. За аурой. Она разгоралась — золотая, густая, как мёд, — и каналы, ведущие к ядру Тобиаса, расширялись, расширяясь - открываясь, как шлюзы.       Тобиас тяжело дышал — рвано, через рот, — и его тело двигалось навстречу руке Аштариона, подчиняясь ритму, который задавал демон. Пальцы механика — те самые крепкие, жилистые пальцы — вцепились в простыню, и ткань затрещала.       Аштарион наклонился. Провёл языком по его груди — от ключичной впадины к соску — и почувствовал, как мышцы под кожей дрогнули. Солёный. Живой. Он спустился ниже — по рёбрам, по животу, по дорожке жёстких рыжеватых волос, — и Тобиас понял, что сейчас будет, за секунду до того, как это случилось, и звук, который он издал — хриплый, сдавленный, — аа-хх, — был почти жалобным.       Рот Аштариона принял его целиком — медленно, глубоко, с тем умением, которое не было навыком, а было частью природы, вшитой в плоть и кости инкуба. Горло расслабилось, язык прижался к нижней стороне ствола, губы сомкнулись плотно. Тобиас вскинул бёдра, — ффхх, — и Аштарион позволил ему, придержав ладонью за бедро — не останавливая, направляя.       Энергия хлынула.       Не потоком ещё — ручьём, но ярким, горячим, и Аштарион приоткрыл каналы — чуть-чуть, на палец, — и пил. Осторожно. По капле. Как пробуют вино перед тем, как налить полный бокал. Вкус — чистый, плотный, с той едва уловимой ноткой латентной магии, которая щекотала нёбо ядра. Хорошо. Лучше, чем с предыдущим мужчиной, — плотнее, сытнее, без надрыва.       Он держал ритм — ровный, неумолимый, — ртом, языком, рукой, обхватившей основание, — и Тобиас под ним рассыпался. Не было больше ни стены, ни панциря, ни «нельзя». Было тело, которое получало удовольствие — простое, мощное, животное удовольствие, — и тело отдавало за это всё, что у него просили. Стоны стали громче, — аахх, ннх, — бессвязное бормотание, обрывки слов, которые не складывались в предложения. Рука Тобиаса легла на голову Аштариона — тяжёлая, мозолистая ладонь на тёмных волосах — и пальцы сжались, потянули, и эта грубость была честной, и Аштарион принял её.       Он чувствовал, как приближается пик. Не по телу — по ауре. Она сжималась, уплотнялась, стягивалась к центру, как пружина перед тем, как развернуться. Каналы Тобиаса вибрировали. Ядро пульсировало — яркое, тяжёлое, раскалённое. Ещё немного. Ещё.       Аштарион ускорился — немного, на полтакта, — и сделал горлом то движение, которое невозможно было описать словами и невозможно было выдержать.       Тобиас выгнулся дугой.       Рука в волосах Аштариона сжалась до боли, бёдра толкнулись вверх, и он кончил — с тем хриплым, задушенным выдохом, — ааххнн, — который рвётся из горла, когда тело забывает, как дышать. Горячее, солёное, — Аштарион принял, сглотнул, — и в ту же секунду аура Тобиаса взорвалась.       И именно тогда Аштарион открыл каналы полностью и начал пить по-настоящему. Наконец сила с привкусом магии. Грубой, едва заметной.       Горячо. Густо. Живая, чистая мужская энергия — без кислоты, без холода, без отравы. Она текла в его ядро, как река после засухи, и ядро принимало её жадно, с гулом, с резонансом, который прошёл по всем каналам и заставил кожу вспыхнуть золотым отблеском — на секунду, не дольше.       Аштарион сжал зубы и контролировал поток. Не брать слишком много. Не брать слишком быстро. Человек — не демон, его ядро не восполняется за минуты; если перетянуть — сломается. Он отмерял, как фармацевт отмеряет яд: точно, по каплям, по границе между «достаточно» и «опасно».       Тобиас кончил. Тихо, с хриплым выдохом, запрокинув голову, — и Аштарион почувствовал вспышку. Горячую, яркую, как столб пламени, который взметнулся из чужого ядра. Он выпил её всю — и ядро внутри него запело.       Впервые за дни — не ныло, не гудело, не жгло. Пело. Ровный, чистый, довольный гул, как мотор, который наконец получил топливо.       Мужчины подходят, подумал Аштарион, и мысль эта была такой простой и окончательной, что он позволил себе усмешку в темноту.

* * *

      Тобиас уснул.       Быстро — как проваливаются, не засыпают. Энергетическая потеря не была критической, но тело почувствовало: что-то ушло, и реагировало единственным доступным способом — отключилось для восстановления. Но этот выключился не так резко, и не так глубоко, как предыдущий донор.       Аштарион лежал рядом, заложив руку за голову, и смотрел в потолок. Ядро гудело ровно и сытно. Каналы — чистые, тёплые, без воспалений. Тело — впервые за неделю — расслабилось полностью, от пальцев ног до макушки.       Он повернул голову и посмотрел на Тобиаса. Механик спал на боку, подтянув колени к груди, — детская поза, уязвимая. Дыхание ровное, глубокое. На лице — странное выражение: не покой, а опустошённость. Как у человека, из которого вытащили что-то важное, а он ещё не понял что.       Он будет в порядке, решил Аштарион. Ядро у него крепкое, через два-три дня восстановится. Физически — здоров. Ментально...       Он нахмурился.       Ментально нужно было поработать. Тобиас не должен помнить. Не-маг с магическим ядром. Тут надо действовать осторожно, с такими - манипулировать памятью тяжело.       Аштарион сел, потянулся к спящему разуму Тобиаса и начал стирать.       Осторожно. Последовательно. Вечер в таверне — остался, но лицо собеседника расплылось до «кто-то незнакомый, кажется приезжий». Дорога до дома — стёрта. Дом — стёрт. Всё, что было в спальне — стёрто. Вместо этого он вложил простую, логичную цепочку: выпил лишнего, шел домой, не дошел - заснул в переулке у таверны — неудобно, стыдно, но бывает.       Работа была тонкой, и ядро после насыщения слушалось хорошо. Нити ментальной магии ложились точно, аккуратно, как стежки.       Почти.       Был один момент — когда он стирал воспоминание о пике удовольствия — нить дёрнулась, и Аштарион почувствовал, как память сопротивляется. Не Тобиас — память. Она не хотела уходить. Тело запомнило это состояние слишком глубоко, и ментальная коррекция его не доставала. Слишком много удовольствия, слишком мало мысли. И такая разница – только из-за того, что у Тобиаса было ядро мага!       Он запомнил это. Запомнил, но знал, что еще вернется. Еще один раз.       И, как принято – подарок за еду. Темная магия, мягкая и успокаивающая, скользнула по пока что пустому энергетически телу, заполняя каналы, заползая в самые дальние уголки, залечивая старые травмы, раны. Шрам от ожога начал блекнуть, исчезать, сменяясь ровной здоровой кожей. Почка, где-то, видимо, в драке, получившая удар и немного опущенная, начала понемногу возвращаться на свое начальное место. Первые морщинки рассосались, тени под глазами стали меньше.       Достаточно.       Потом оделся, аккуратно, благодаря отводу глаз, перенёс спящего Тобиаса — тот был тяжёлым, но Аштарион после подпитки чувствовал себя заново собранным — вниз, на улицу, и уложил у стены таверны «Медный якорь», накрыв тело Тобиаса его собственной курткой. Ночь была тёплая, не простудится. Утром проснётся, решит, что перебрал, и пойдёт на работу.       И никогда не узнает, что с ним произошло на самом деле.       После развернулся и медленной расслабленной походкой пошел домой, не забыв положить ключ от комнаты на стойку таверны и стерев память трактирщику о его присутствии.

* * *

      Дом принял его тишиной, и на этот раз тишина была не пустой — уютной. Ядро грело ровно. Тело было сытым, послушным. Голова — ясной.       Аштарион запер дверь, скинул плащ на крюк в прихожей, стянул сапоги. Прошёлся по дому босиком — привычка из прежней жизни, из Дома, где пол был тёплым от магии. Здешний каменный пол был холодным, но это даже начинало нравиться. Заземляло.       Он разжёг камин в гостиной. Не магией — кремнём, по-человечески. Сил хватало на магический огонь, но ему хотелось чего-то настоящего. Живого. Потрескивания дерева, запаха дыма, рыжего света, который прыгал по стенам и превращал пустую комнату в нечто, похожее на дом.       Он сел в единственное кресло — старое, оставшееся от Марлоу, с протёртыми подлокотниками — и позволил себе просто сидеть. Просто рефлексировать.       Первая охота прошла.       Плохая новость: женщины — яд, подтверждено на практике. Хорошая: мужчины подходят. Энергия чистая, горячая, питательная. Ядро довольно. Тело — в порядке.       Плохо: ментальная коррекция несовершенна. Тело запоминает то, что разум забывает. Это значит, что к одному и тому же человеку нельзя ходить часто. Два раза — предел. На третий — тело вспомнит, и начнётся поиск. Зависимость. Одержимость. Человек начнёт искать источник ощущения, которое не может назвать, но без которого уже не может жить.       Как наркотик, подумал Аштарион, глядя на огонь. Я — наркотик. Нар Котик. Котик – наркоман. Ха, смешно.       Юмор был горьким. Как эликсир.       Хорошо: у него есть время. Одна подпитка — хватает на десять-двенадцать дней. Тобиас был крепким, энергии взял достаточно. Значит, у него есть полторы недели, чтобы...       Он загнул пальцы.       Обставить дом. Купить мебель, утварь, всё, что нужно, чтобы здесь можно было жить, а не выживать. Найти способ легализоваться — профессию, документы, статус. Начать разведку: кто в этом городе обладает достаточно сильным ядром, чтобы стать или постоянным донором или потенциальным членом Дома.       Три задачи. Десять дней.       Аштарион посмотрел на огонь. Пламя плясало, рыжее и живое, и по стенам бежали тени — длинные, изломанные, похожие на пальцы.       — Десять дней, — повторил он вслух, и его голос в пустом доме звучал так, как звучит голос человека, который ещё не привык к собственному одиночеству. Потом встал, потушил огонь и пошёл спать. Завтра — много работы.