Марионетка тьмы

      Большой зал гудел от сотен студенческих голосов, звона столовых приборов и смеха, но для Тома Реддла этот шум сливался в невыносимо раздражающий гул. Его идеальная осанка и вежливое, отстраненное выражение лица, которое он демонстрировал преподавателям за главным столом, были лишь безупречной маской.     Внутри него клокотала ярость.     Его темные глаза в сотый раз метнулись к пустому месту за столом Слизерина — прямо по правую руку от него. Месту, которое принадлежало Мэри. Её не было на завтраке. Он списал это на усталость после их «тренировки». Она не появилась ни на одном из совместных занятий. Это заставило его челюсти сжаться. Но когда она не пришла на ужин… тьма внутри Тома начала выходить из-под контроля.     Лестрейнж, сидевший напротив, попытался что-то сказать, но Реддл лишь бросил на него такой взгляд, что тот подавился тыквенным соком и побледнел. Том грациозно поднялся из-за стола, даже не притронувшись к еде. Ему было плевать на правила и расписание. Если кто-то посмел причинить ей вред, он вырежет половину замка.     Он спустился в подземелья Слизерина, распугивая первокурсников одним своим присутствием. Подойдя к лестнице, ведущей в спальни девочек (которая по правилам Хогвартса должна была превратиться в гладкий скат под ногами любого юноши), Том лишь презрительно скривил губы. Короткий, невербальный взмах палочки, выброс темной магии: и древние чары замка вновь покорно прогнулись перед Наследником Слизерина, позволив ему беспрепятственно подняться наверх.     Дверь в её комнату распахнулась без стука.     В спальне было темно и зябко. Том мгновенно выхватил взглядом свернувшуюся под тяжелым зеленым одеялом фигурку. Вся его ярость, готовившаяся обрушиться на нее за неповиновение, испарилась в ту же секунду, стоило ему услышать её тихий, болезненный кашель и заметить, как сильно она дрожит.     В два широких шага он оказался у её кровати. Том откинул край одеяла и сел на край матраса. Его бледная рука тут же легла на её лоб, убирая прилипшие от пота пряди волос.     Она горела. Жар был таким сильным, что Том почувствовал его сквозь свою ледяную кожу. — Идиотка, — выдохнул он. В этом слове не было злости, лишь тревога, которую он никогда бы не показал никому другому.     Он наклонился и, вопреки своему холодному тону, оставил на её горячем лбу долгий, трепетный поцелуй. — Почему ты не прислала мне весточку? Почему не пошла в Больничное крыло? — его голос был низким от сдерживаемых эмоций. Он аккуратно, но властно приподнял её за плечи, усаживая и прижимая к своей груди, чтобы передать ей хоть немного тепла, пока его палочка невербально творила мощные согревающие чары над её постелью.     Мэри, шмыгнув покрасневшим носом, слабо попыталась отстраниться от него, отводя взгляд. Она пробормотала что-то о том, что не хотела его видеть после тех ужасных, грязных слов, которыми он называл её вчера, вжимая в ледяную колонну.     Том замер. Его рука, гладившая её по спине, на секунду остановилась.     Вместо того чтобы разозлиться на её сопротивление или начать оправдываться, как сделал бы любой нормальный человек, Реддл рассмеялся. Этот звук, вибрирующий в его груди, был полон снисходительной нежности.     Он проигнорировал её слабые попытки отстраниться. Напротив, его руки сжались сильнее, властно и непререкаемо притягивая Мэри обратно к себе. Он силой уложил её пылающую от жара щеку себе на грудь, вжимая в себя так, словно хотел спрятать от самой болезни. — Какая же ты глупая, — прошептал он, зарываясь носом в её растрепанные волосы и оставляя долгий, успокаивающий поцелуй на её макушке. — Обиделась на слова, которые из моих уст звучат как высшая форма обожания.     Том чуть отстранил её, чтобы заглянуть в её лихорадочно блестящие, обиженные глаза. Его длинный, прохладный палец бережно очертил линию её скулы, принося невероятное облегчение её горящей коже. — Ты моя принцесса, Мэри. Моя леди, — вкрадчиво произнес он. — Но когда мы остаемся одни в темноте, ты — моя грязная, покорная девочка. И оба эти титула означают лишь одно: ты принадлежишь мне настолько полно, что я могу сорвать с тебя все маски. То, что я называл тебя так... это значит, что я… Полностью отдаюсь в этот процесс.     Он чуть сильнее сжал её плечо, его брови сурово сошлись на переносице. — Но вместо того, чтобы прийти ко мне и высказать свое недовольство прямо в лицо, как подобает моей королеве, ты решила лежать здесь, прятаться от меня и медленно умирать от лихорадки? — его тон стал отчитывающим. — Из-за того, что я заставил тебя стоять на морозе в Хогсмиде? Идиотка.     Он снова оставил крепкий поцелуй, на этот раз на её горячем лбу. Затем Том недовольно цокнул языком и, не выпуская её из объятий левой рукой, правой изящно взмахнул тисовой палочкой. — Акцио Бодропоперцовое зелье, — холодно, властно скомандовал он в пустоту.     Где-то в другом конце подземелий, в личных запасах профессора Слизнорта, жалобно звякнуло стекло. Через несколько секунд тяжелая дубовая дверь спальни приоткрылась под порывом магического ветра, и хрустальный флакон послушно влетел прямо в подставленную ладонь Реддла. Дверь тут же с щелчком захлопнулась.     Том зубами вытащил пробку и поднес флакон к губам Мэри. — Пей. До дна. И без возражений, иначе я волью его в тебя силой, — безапелляционно приказал он.     Едва Мэри проглотила обжигающее, терпкое зелье, из её ушей тут же повалил легкий белый дымок, а по замерзшему телу разлилась волна приятного тепла. Том отбросил пустой флакон на прикроватную тумбочку. Он не собирался уходить. Более того, он прямо в своих идеальных брюках и белоснежной рубашке забрался на кровать, откинувшись спиной на изголовье.     Он по-хозяйски затащил Мэри на себя, усаживая её между своих ног так, чтобы она могла удобно откинуться ему на грудь, и плотно укрыл их обоих тяжелым слизеринским одеялом.     Его длинные руки тут же собственнически обвились вокруг неё. Одна рука легла на её живот, прижимая к себе, а пальцы другой начали медленно, успокаивающе перебирать её волосы, массируя кожу головы — жест, который всегда её расслаблял. — Если твои безмозглые соседки по комнате посмеют сюда сунуться, я заставлю их забыть, как дышать, — абсолютно будничным, спокойным тоном пообещал Том, поглаживая её плечо. — Закрывай глаза, любовь моя. Я никуда не уйду, пока этот проклятый жар не спадет. А когда ты поправишься, мы поговорим о том, как ты будешь извиняться за то, что заставила меня волноваться. — Я не буду извиняться, — все также обиженно произнесла Мэри.     Он совершенно не разозлился. Напротив, эта отчаянная, почти детская дерзость из уст больной, ослабленной девушки, которая прямо сейчас была полностью в его власти, вызывала в нем какую-то щемящую нежность, о существовании которой Лорд Волан-де-Морт даже не подозревал.     Его длинная, бледная рука, покоившаяся на её животе под одеялом, чуть сильнее сжала ткань, собственнически, но осторожно вжимая Мэри в себя. — Не будешь? — вкрадчиво, с явной снисходительной насмешкой переспросил Том. Его дыхание защекотало её макушку.     Он чуть склонил голову, касаясь холодными губами её горячего виска. Его пальцы второй руки продолжали медленно, гипнотически перебирать её растрепанные пряди, успокаивая пульсирующую головную боль. — Моя маленькая, упрямая змейка, — сказал он, игнорируя её надутые губы. — Ты дрожишь от слабости, из твоих очаровательных ушей прямо сейчас идет белый дым от зелья, ты заперта в моих руках… — Хорошо… Извини, что заставила тебя волноваться, — перебила его Мэри.     Том удовлетворенно хмыкнул, почувствовав, как напряжение в её теле, прижатом к его груди, немного спало. Это робкое, обиженное признание, вырванное из её лихорадочного состояния, было для него слаще любого легилиментивного триумфа.     Его бледные, длинные пальцы, перебиравшие её волосы, на секунду замерли, а затем мягко, почти невесомо провели по её пылающей щеке. — Вот так, моя принцесса, — прошептал он, и в его голосе прозвучало искреннее, глубокое одобрение. — Это было не так уж сложно, верно?     Он чуть сильнее прижал её к себе, его подбородок по-хозяйски опустился на её макушку. Тепло от выпитого Бодропоперцового зелья и исходящий от тела Тома жар, который он щедро отдавал ей, наконец-то начали действовать. Дрожь Мэри унималась, уступая место тяжелой, исцеляющей сонливости.     Том почувствовал, как её дыхание выравнивается, а тяжелая голова всё больше опирается на его грудь. — Я прощаю тебя, Мэри, — тихо произнес Реддл. — На этот раз.     Его левая рука, обвивающая её талию под одеялом, медленно, успокаивающе заскользила вверх-вниз по её спине. Этот монотонный жест был призван убаюкать её окончательно. — Но запомни одну вещь, — его голос стал шуточно угрожающим. — Я никому не позволю отнять тебя у меня. Даже твоей собственной глупости. Если ты еще раз заболеешь и скроешь это от меня, я лично напою тебя таким количеством зелий, что ты забудешь, как спать по ночам.     Он оставил долгий, властный поцелуй на её горячей макушке, вдыхая запах её волос, смешанный с ароматом перечного зелья. — А теперь спи, любовь моя, — властно, но заботливо скомандовал Том. — Я буду охранять твой сон. И горе тому идиоту, который посмеет нарушить тишину в этой комнате.     Он не сомкнул глаз ни на секунду. Всю ночь Лорд Волан-де-Морт, самый пугающий студент, сидел в темноте девичьей спальни Слизерина, не шевелясь, чтобы не потревожить её сон, и слушал ровное биение сердца единственного человека в этом жалком мире, ради которого он был готов сжечь его дотла.

***

    Когда Том вернулся в гостиную Слизерина, часы уже пробили полночь. В зеленоватом полумраке у камина сидело лишь несколько старшекурсников, но стоило Реддлу переступить порог, как разговоры мгновенно стихли. От его фигуры всё еще исходила такая тяжелая, давящая аура темной магии, что студенты инстинктивно вжимались в кресла, стараясь не встречаться с ним взглядом.     Но Том не замечал никого из них. Его темные глаза безошибочно нашли Мэри. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и читала книгу в свете тлеющих углей.     Ледяная маска на его лице дрогнула, уступая место чему-то глубокому. В несколько широких, бесшумных шагов он оказался у её дивана. Его длинная, прохладная ладонь привычным жестом легла на заднюю часть её шеи, большой палец мягко погладил линию пульса. Он просто физически не мог находиться рядом и не касаться её. — Идем, принцесса, — тихо, но непререкаемо произнес он, забирая книгу из её рук и откладывая на столик. — Здесь слишком душно от чужого присутствия. Нам нужно проветриться.     Он не стал ждать ответа. Властно, но бережно потянув её за руку, Том поднял Мэри с дивана и повел прочь из подземелий. Окружающие лишь провожали их испуганными взглядами.     Они поднимались всё выше и выше, пока не оказались на Астрономической башне: одном из его самых любимых мест во всем замке. Ночной ветер здесь был пронизывающим, но Том, памятуя о её недавней болезни, мгновенно окружил их мощным невербальным куполом согревающих чар. Затем он снял свое тяжелое черное пальто и заботливо укутал в него Мэри, вдыхая её запах.     Небо было усыпано миллиардами равнодушных звезд. Том подошел к каменному парапету и оперся на него руками. Какое-то время он просто смотрел вдаль, на Запретный лес, и его профиль казался высеченным из мрамора. Мэри подошла и встала рядом.     Реддл не глядя обнял её за талию одной рукой, притягивая вплотную к своему боку. — Сегодня... некоторые из моих так называемых союзников осмелились усомниться во мне, — его голос был ровным. — Они решили, что моя привязанность к тебе — это слабость. Что ты отвлекаешь меня от великой цели. Что Лорд Волан-де-Морт стал уязвим.     Он медленно повернул голову и посмотрел на нее сверху вниз. В его бездонных черных глазах не было привычной надменности или холодного расчета. Там плескалась обнаженная, пугающая своей глубиной искренность, которую он не позволил бы увидеть ни одной живой душе, кроме неё. — Идиоты, — он издал тихий, горький смешок и полностью развернулся к ней. Обе его руки легли на её щеки, бережно удерживая её лицо. — Они не понимают, что до тебя... я вообще не жил. Я лишь существовал, движимый ненавистью и жаждой власти. Я всегда верил, что все остальные — грязь под моими ногами. Я никогда не нуждался ни в ком. Не понимал, зачем люди цепляются за это жалкое чувство, которое они называют любовью.     Том тяжело, прерывисто сглотнул. Для него, величайшего темного волшебника столетия, эти слова были равносильны вскрытию собственной грудной клетки. — Но потом появилась ты. И ты сломала меня, Мэри, — хрипло прошептал он, прижимаясь своим лбом к её лбу. Его глаза закрылись. — Ты проникла в мой разум, под мою кожу, в мою кровь. Я смотрю на тебя и понимаю, что если кто-то посмеет отнять тебя у меня... мне не нужна будет власть над этим миром. Я просто сожгу его дотла. Уничтожу всё живое, а потом и себя.     Он медленно опустился перед ней на колени прямо на холодный каменный пол башни. Великий и ужасный Том Реддл, перед которым полчаса назад захлебывались кровью чистокровные аристократы, добровольно склонился перед девчонкой.     Он обхватил её талию руками и уткнулся лицом прямо в её живот, зарываясь носом в мягкую ткань свитера. — Глупая, маленькая Мэри... — глухо, с отчаянной нежностью пробормотал он. — Что ты со мной сделала? Я ненавижу зависеть от кого-либо. Но я завишу от тебя. Ты — мой воздух. Мой свет в этой проклятой тьме.     Мэри, потрясенная этой невероятной, сокрушительной уязвимостью из уст монстра, которым его считали, робко опустила руки. Она нерешительно коснулась его идеально уложенных, иссиня-черных волос.     Под её ласковыми пальцами он лишь тихо, судорожно выдохнул и расслабился, словно дикий зверь, нашедший покой. Он плотнее прижался к ней, позволяя ей гладить себя. — Гладишь меня, как бездомного пса, — тихо, без малейшей злобы усмехнулся он, не поднимая головы, наслаждаясь каждым движением её пальцев в своих волосах. — Только попробуй сделать это на людях — прокляну. — Я люблю тебя, Том, — тихо произнесла Мэри, ожидая его ответа. — Возможно… ты назовешь это глупостью или словами, которые должны принадлежать только глупым пуффендуйцам. Но я люблю тебя, и даже больше, чем просто эти три слова.     Слова Мэри повисли в холодном ночном воздухе, заглушая свист ветра за пределами магического купола. Для всего остального мира Астрономическая башня оставалась безмолвной, но здесь, в этом крошечном пространстве, только что рухнула целая империя контроля Тома Реддла.     Он замер. Его дыхание на секунду остановилось, а длинные пальцы, сжимавшие ткань её свитера на талии, дрогнули и сжались так крепко, словно он боялся, что она прямо сейчас растворится в воздухе.     Мгновение он стоял перед ней на коленях в абсолютной тишине, впитывая эти три слова, которые он всегда считал величайшей слабостью человечества. Но сейчас, сорвавшись с её губ, они прозвучали не как слабость. Они прозвучали как абсолютная, несокрушимая власть. Как заклятие, которому невозможно противиться.     Том медленно, грациозно поднялся с колен. Его высокая фигура нависла над ней, заслоняя собой холодный свет звезд. Он не стал смеяться. На его идеальном лице не было ни тени привычного высокомерия.     Его бледные, неестественно длинные пальцы обеих рук бережно, с трепетом обхватили её лицо. Он чуть приподнял её голову, заставляя смотреть ему прямо в глаза. — Пуффендуйская чушь? — хрипло, срывающимся шепотом переспросил Том, и его большие пальцы судорожно, ласково погладили её скулы. — Ни один жалкий пуффендуец не способен вместить в себя такую любовь, Мэри. То, что предлагаешь ты... это не глупость. Это клятва на крови. Это абсолютная капитуляция.     Он склонился к ней так близко, что их дыхание смешалось. Его грудь тяжело вздымалась.     Произнести это вслух означало признать свое окончательное, бесповоротное поражение перед ней. Признать, что Наследник Слизерина, будущий Темный Лорд, обрел уязвимость, которую так отчаянно презирал в других. Но, глядя в её искренние, любящие глаза, Том вдруг понял, что больше не хочет с этим бороться. Он жаждал этой уязвимости. Жаждал принадлежать ей так же, как она принадлежала ему. — Я люблю тебя, — произнес Том Реддл. Каждое слово было наполнено тяжелой, обжигающей искренностью, от которой перехватывало горло. Его голос задрожал от силы собственных эмоций, которые он больше не мог и не хотел сдерживать. — Я люблю тебя, Мэри.     Он прижался своим лбом к её лбу, закрывая глаза. Его длинные пальцы скользнули по её лицу, зарываясь в волосы, притягивая её к себе так крепко, что между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. — И теперь, когда я признал это... — горячо прошептал он ей в самые губы, и в его тоне зазвучала та самая пугающая, темная собственническая одержимость, — ты никогда от меня не избавишься. Слышишь? Никогда. Даже не смей думать о том, чтобы однажды покинуть меня. Я не отпущу тебя ни в этой жизни, ни в следующей. Ты моя. Моя душа, моя жизнь, моя принцесса.     Том не дал ей ответить. Он накрыл её губы поцелуем — не грубым и наказующим, как вчера в дуэльном клубе, а отчаянным, глубоким и невероятно нежным. Он целовал её так, словно только в этот момент впервые в своей жизни научился по-настоящему дышать.     Оторвавшись от её губ, он прерывисто выдохнул и принялся покрывать её лицо короткими, невесомыми поцелуями: в щеки, в нос, в закрытые веки, словно пытаясь запечатлеть этот момент на её коже.     Наконец, Том с тяжелым вздохом остановился. Он опустил голову, утыкаясь лицом в изгиб её шеи и вдыхая её запах.     Затем, не выпуская её из своих объятий, он плавно опустился на холодный каменный пол Астрономической башни, увлекая Мэри за собой. Том уселся, прислонившись спиной к парапету, и по-хозяйски усадил её к себе на колени. Он плотнее запахнул на ней свое черное пальто, защищая от сквозняков, и обвил её талию обеими руками.     Ночь, звезды и согревающий купол отрезали их от остального мира. — Если ты собираешься принадлежать мне вечно, моя принцесса, — его голос звучал глухо, пока его длинные пальцы медленно, почти гипнотически вычерчивали узоры на её спине. — Ты должна знать, кому именно ты отдала свою душу. Никто в этом замке... никто в этом жалком мире не знает того, что я собираюсь тебе рассказать.     Том замолчал на несколько долгих секунд. Для него, человека, привыкшего прятать свои истинные мысли за маской это было верхом доверия. — Я не всегда был Лордом в глазах этих придурков, — медленно, горечью начал он. — Я вырос в магловском приюте. Приют Вула в Лондоне. Грязное, серое, отвратительное место, кишащее ничтожными людьми, которые были так же слепы, как и скот, идущий на убой.     Он прижался щекой к её макушке, его дыхание было ровным, но в словах сквозила многолетняя обида. — Я ненавидел их. Ненавидел за то, что они были обычными, а я — нет. Я с самого детства знал, что я особенный. Я мог заставлять вещи двигаться не прикасаясь к ним. Мог заставлять животных делать то, что я хочу... и мог причинять боль тем, кто меня раздражал, — продолжал он. — И я причинял. Я заставил их бояться меня. Я думал, что я один такой во всем мире.     Его рука поднялась выше, и он зарылся длинными пальцами в её волосы, мягко массируя кожу головы. Рядом с ней даже самые болезненные воспоминания казались не такими острыми. — Моя мать... Меропа Мракс, потомок самого Салазара Слизерина, — имя матери он выплюнул с презрением. — Она была жалкой, Мэри. У нее была магия, великая кровь, но она оказалась слабой. Она влюбилась в грязного, никчемного магла — моего отца. Тома Реддла-старшего. Она использовала приворотное зелье, чтобы заполучить его, а когда перестала... этот трус бросил её беременную.     Том судорожно сглотнул, и Мэри почувствовала, как напряглось всё его тело. — Она умерла, рожая меня в этом мерзком приюте. Она выбрала смерть, потому что не захотела жить ради меня. Из-за своей сломанной любви к маглу, — его голос сорвался. — Я поклялся себе тогда... я поклялся, что никогда не буду таким. Что я искореню в себе любую слабость. Что мне никто не будет нужен. Я решил, что любовь — это яд, который уничтожает великих магов.     Он резко замолчал, словно борясь с собственными демонами, а затем тяжело выдохнул и повернул Мэри в своих руках так, чтобы снова видеть её лицо.     В бледном свете луны его идеальные черты казались невероятно хрупкими. Великий и ужасный Том Реддл смотрел на нее с такой отчаянной, обнаженной уязвимостью, что это разбивало сердце. — Я презирал это чувство всю свою жизнь. До тех пор, пока ты не врезалась в меня в том проклятом коридоре, — с нежностью прошептал он, обхватывая её лицо своими большими, прохладными ладонями. — Я пытался игнорировать тебя. Пытался сломать тебя, запугать, заставить ненавидеть меня... потому что ты заставляла меня чувствовать то, чего я боялся больше всего на свете.     Том прижался лбом к её лбу, его черные глаза безотрывно смотрели в её глаза. — Но ты не сломалась. Ты увидела монстра и не отвернулась. Ты — моя слабость, Мэри. Моя единственная, фатальная слабость, — он провел большим пальцем по её нижней губе. — И я принимаю её. Я готов быть уязвимым для тебя, потому что без тебя этот мир для меня мертв.     Он склонился и оставил на её губах долгий, отчаянный поцелуй, после чего вновь посмотрел ей в глаза: — Я стану величайшим волшебником всех времен, Мэри. Они все преклонят колени. Но править этим миром я буду только с тобой. — И как ты будешь править, Том? Какие у тебя… планы? — решилась спросить Мэри.     На губах Реддла медленно расцвела полуулыбка. — Магия — это высший дар, Мэри, — начал он. — Но этот мир прогнил. Он погряз в слабости. Министерство магии, Дамблдор с его жалкими проповедями о всепрощении... они прячут нас, заставляют скрываться от маглов, словно мы — прокаженные. От тех самых маглов, которые сжигали нас на кострах и которые до сих пор остаются не более чем примитивными животными.     Том с отвращением скривил идеальные губы, вспоминая приют Вула, но тут же перевел взгляд на Мэри, и его лицо вновь смягчилось. — Я разрушу этот порядок до самого основания, — продолжил он. — Я очищу магический мир от грязи. От тех, кто крадет магию, кто не достоин её носить. Я создам новый мир, в котором маги будут править открыто, как и должны были с самого начала. А во главе этого мира встану я. Лорд Волан-де-Морт.     Мэри затаила дыхание, вслушиваясь в масштаб его темных планов. Его слова пугали своей жестокостью, но та страсть, с которой он их произносил, завораживала её. — Но ведь начнется война, Том... — тихо произнесла Мэри. — Будут те, кто не захочет преклонить колени. Министерство... Дамблдор никогда не позволит тебе сделать это. Он попытается уничтожить тебя.     При упоминании имени профессора трансфигурации в глазах Тома вспыхнул гнев. Он чуть сильнее, до легкой боли, стиснул её талию левой рукой. — Дамблдор стар и слеп в своем милосердии, — ядовито прошипел Реддл. — Он боится меня, потому что знает, на что я способен. И он падет, как и все остальные, кто встанет на моем пути. Мои последователи... те идиоты, которых ты видела сегодня, и тысячи других — станут моим оружием. Моей армией. Они выстелют нам путь к трону своими жизнями, если потребуется.     Он перевел дыхание и внезапно склонился, утыкаясь носом в её висок. Его голос упал до глубокого шепота, в котором зазвучала абсолютная, почти безумная одержимость. — Но есть еще кое-что, Мэри. Самое главное. Власть над миром ничего не значит, если она ограничена жалким человеческим сроком.     Мэри непонимающе нахмурилась, чуть повернув голову, чтобы посмотреть в его темные глаза. — Что ты имеешь в виду? — спросила она, чувствуя, как по спине пробежал холодок от странного блеска в его взгляде. — Человеческим сроком?     Том улыбнулся торжествующе, мрачно и невероятно притягательно. Он наклонился и оставил горячий, собственнический поцелуй на её приоткрытых губах, словно запечатывая свой величайший секрет. — Я говорю о Смерти, моя принцесса, — прошептал он. — Обычные люди принимают её как неизбежность. Но не я. Я уже зашел в изучении темных искусств дальше, чем кто-либо до меня. Я разорву саму ткань мироздания, но найду способ стать бессмертным. Неуязвимым.     Немного выдержав паузу, он продолжил: — Я никогда не позволю Смерти разлучить нас. Я сделаю нас обоих вечными, — фанатично пообещал он. — Мы будем править этим миром вечно, Мэри. Ты и я. Лорд и Леди Волан-де-Морт. И никто... слышишь меня? Ни человек, ни маг, ни сама смерть не смогут отнять тебя у меня.     Мэри смотрела в его глаза, понимая, что перед ней сидит монстр, способный залить кровью весь магический мир. Но этот монстр только что бросил весь этот мир к её ногам. — Вечность с тобой... — эхом отозвалась Мэри, чувствуя, как её собственное сердце начинает биться в ритме с его сердцем. Она подняла руки и обвила их вокруг его шеи, зарываясь пальцами в черные волосы Тома. — Я… я буду с тобой, Том. Я… Пойду за тобой.     Он резко, властно притянул её к себе, сминая её губы в отчаянном поцелуе.     В этом поцелуе была только чистая, ненасытная потребность. Он целовал её грубо, глубоко, собственнически, кусая её губы и немедленно зализывая укусы. Его руки блуждали по её телу сквозь тяжелую ткань пальто, прижимая её к себе так крепко, что, казалось, он хочет вплавить её под свои ребра, спрятать внутри себя навсегда.     Когда Том, наконец, нехотя разорвал этот отчаянный, собственнический поцелуй, его грудь тяжело вздымалась. Он прижался горячим лбом к её лбу, прерывисто дыша, и на его губах играла улыбка, абсолютно больная улыбка...     Величайший темный волшебник был ослеплен. Ослеплен своей властью над ней и тем фактом, что она только что добровольно отдала ему свою душу. В своей гениальной, извращенной гордыне он совершенно не заметил той тени ужаса, которая мелькнула в глазах Мэри.     Он принял её легкую дрожь за реакцию на его поцелуй и холодный ночной ветер. Ему и в голову не могло прийти, что его принцесса, его идеальная девочка, может бояться его планов. Ведь он предлагал ей весь мир. — Но… как ты собираешься победить смерть? Это ведь считается невозможным. Разве есть такая магия? — тихо произнесла Мэри. Её голос слегка дрогнул. — «Невозможное» — это жалкое оправдание для слабаков, Мэри. Для тех, кто боится шагнуть за грань дозволенного, — прошептал Том. — Дамблдор и его приспешники заперли эти знания в Запретной секции, вычеркнули их из учебников, словно они могут спрятать правду. Но магия не имеет границ для того, кто готов заплатить цену.     Его свободная рука, покоившаяся на её талии, сжалась чуть сильнее, собственнически вжимая Мэри в себя. — Крестражи, — это слово сорвалось с его губ не как проклятие, а как величайшее откровение. — Слышала ли ты когда-нибудь это слово, моя принцесса?     Мэри замерла. Её глаза расширились от непонимания и смутной, инстинктивной тревоги. Она отрицательно покачала головой, чувствуя, как от одного звучания этого термина по спине пробежал холодок.     Том улыбнулся снисходительно. — Это самая темная, самая глубокая магия из всех существующих, — завораживающе начал Реддл, словно рассказывая ей самую прекрасную сказку на свете. — Способ разделить свою душу на части и спрятать эти куски в предметах. Пока часть твоей души находится в безопасности... даже если твое тело уничтожат, ты не умрешь. Ты останешься привязанным к этому миру. Ты станешь бессмертным.     В лунном свете его аристократичные черты заострились. — Большинство трусов, называющих себя темными магами, даже помыслить об этом боятся. Для создания одного такого артефакта требуется совершить акт высшего зла — убийство. Оно разрывает душу. — Том произнес слово «убийство» так же обыденно, как другие люди говорят о погоде. В его голосе не было ни капли раскаяния или сомнения. — Но я не остановлюсь на одном. Моя душа достаточно сильна, чтобы выдержать это. Я разделю её на семь частей. Семь — самое могущественное магическое число. Я спрячу их так надежно, что ни один Дамблдор, ни один чертов герой в этом мире никогда их не найдет.     Мэри судорожно сглотнула. Её сердце колотилось так быстро, что ей казалось, Том должен это слышать. Убийство. Разорванная душа. Бессмертие, купленное кровью. Она смотрела в лицо человека, которого любила, и понимала, что он говорит об этом с таким же энтузиазмом, с каким другие студенты обсуждают оценки. — Но... разорвать душу... Том, разве это не... больно? Разве это не изменит тебя? — спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал лишь с нежностью и беспокойством о нем, а не с тем ужасом, который начал заполнять её грудь. Она робко коснулась пальцами его груди, там, где билось его сердце.     Том резко перехватил её руку, прижимая её ладонь к своей грудной клетке. Его взгляд стал еще более темным. — Это изменит меня лишь в одном — я стану богом среди жалких смертных, — фанатично, хрипло прошептал он, нависая над ней. — Мне плевать на боль, Мэри. Мне плевать на всех остальных. Единственное, что имеет значение, — это моя власть. И ты.     Он переплел их пальцы, прижимая её руку к своей груди так сильно, что она почувствовала мощные удары его сердца сквозь белоснежную рубашку. — Ты станешь моей королевой, Мэри. Моей бессмертной леди, — поклялся Реддл, и его голос сорвался на вибрирующий рык. — Я найду способ сделать это и для тебя. Мы будем править этим миром вместе, пока звезды не погаснут. И я клянусь... я это сделаю. — Но… Каждый крестраж ведь не продлит жизнь, он буквально… Сотрет в тебе человека. Или я не права, Том?     Слово «человек» повисло между ними, и на долю секунды в глазах Тома мелькнуло что-то пугающе-холодное, похожее на отвращение. Но это отвращение было направлено не на Мэри. Оно было направлено на само это понятие.     Воздух на Астрономической башне, казалось, стал еще плотнее. Реддл медленно, грациозно склонил голову набок, разглядывая её взволнованное лицо. А затем тихий смешок сорвался с его губ, но на этот раз в нем не было снисходительности. В нем звучало абсолютное презрение ко всему людскому роду. — Человека? — тихо прошипел Том, и в его голосе зазвучала многолетняя ненависть. — О, моя милая, наивная Мэри... А почему ты решила, что я хочу сохранить в себе человека?     Он придвинулся еще ближе, так что их носы почти соприкоснулись. Его горячее дыхание обжигало её губы. — Быть человеком — значит быть слабым, — выплюнул он каждое слово. — Значит быть подверженным болезням, старости, страху. Значит быть таким же жалким, трусливым ничтожеством, как мой отец-магл, который сбежал при первых трудностях. Значит быть таким же никчемным, как моя мать, которая позволила себе умереть от разбитого сердца, оставив своего сына гнить в приюте!     Его голос сорвался на крик. — Человечность — это болезнь, Мэри. Грязь, доставшаяся мне по наследству, от которой я должен очиститься, — сказал он, его глаза лихорадочно блестели в лунном свете. — Я хочу выжечь её из себя. Я хочу стать чем-то большим. Кем-то неуязвимым, кто стоит за пределами жалких человеческих законов морали и смерти.     Он резко замолчал, его грудь тяжело вздымалась. Том всмотрелся в её расширенные глаза, и в его гениальном, но абсолютно извращенном разуме её страх преломился совершенно иначе. Он решил, что она боится не за мир. Не за других людей. Он решил, что она боится потерять его.     Отвращение в его глазах мгновенно растворилось, уступая место той самой больной нежности, от которой у Мэри перехватывало дыхание. — А остаток твоей… души… — тихо, с замиранием сердца спросила Мэри, и её голос эхом разнесся под сводами невидимого магического купола. — Который не в крестраже… будет ли он способен любить меня?     Время замерло.     Том застыл. Это был, пожалуй, первый раз в его жизни, когда кто-то задал ему вопрос, к которому его гениальный, просчитывающий всё на сотни ходов вперед разум оказался абсолютно не готов. Этот вопрос ударил в самую суть его извращенного, парадоксального существования.     Долгие несколько секунд он просто смотрел на нее. В его черных глазах, обычно холодных и непроницаемых, сейчас бушевали тьма, амбиции, жажда бессмертия. И всё это на мгновение столкнулось с тем абсолютным, всепоглощающим чувством, которое она в нем пробудила.     Том издал судорожный, рваный выдох и резко подался вперед.     Его длинные пальцы лихорадочно зарылись в её волосы на затылке, а губы прижались к её виску, обжигая кожу горячим, прерывистым дыханием. — Любить тебя? — почти с болью прошептал Реддл, и его голос сорвался. — Мэри... моя глупая, прекрасная Мэри. То, что я чувствую к тебе — это не жалкая человеческая любовь, которая живет в хрупких смертных душах. Это нечто куда более древнее и темное. Это как…закон природы.     Он схватил её ладонь и с силой прижал к своей груди, туда, где бешено колотилось его сердце. — Даже если я разорву свою душу на тысячу кусков, — начал он. — Даже если в этом теле останется лишь крошечный, изувеченный осколок... этот осколок будет тянуться к тебе. Он будет жаждать тебя. Он будет убивать ради тебя и преклонять перед тобой колени.     Том глубоко вздохнул. — Моя душа уже не принадлежит мне, Мэри. Она принадлежит тебе, — сказал он. — Каждый крестраж, который я создам, каждая частица меня, спрятанная в этом мире — все они будут знать твое имя. Они будут пульсировать одержимостью тобой. Разрывая свою душу, я не избавляюсь от любви к тебе. Я делаю эту любовь бессмертной. Неуязвимой. Вечной.     Он не дал ей ответить. Его губы обрушились на её рот в жадном, властном и сокрушающем поцелуе. В этом поцелуе он отдавал ей всё: свою тьму, свои амбиции, свои изувеченные, гениальные планы.     Его язык требовательно проник в её рот, сплетаясь с её языком, доминируя, забирая её дыхание. Одной рукой он грубо, по-хозяйски сжал её бедро сквозь ткань юбки, а другой намертво зафиксировал её затылок, не оставляя ей ни малейшего шанса отстраниться.     Оторвавшись от её губ, Том тяжело дышал, глядя на нее безумными, потемневшими от страсти и преданности глазами. — Я никогда не перестану чувствовать тебя. Никогда, — поклялся он. — Ты — мой самый главный, самый могущественный крестраж, Мэри. Потому что только в тебе я храню своем сердце.