Несовершенные

      

      — Дяденька доктор! — ко мне подбежала девчонка и вцепилась в край моей куртки. Пальцы мелко дрожали. — Быстрее… а то моя мама умрёт!       Голос тонкий, отчаянный, резанул по ушам, как пила по сырому дереву. Я обернулся.       Совсем еще маленькая, лет семи, не больше — худенькая, светловолосая, в простом холщовом платье, перепачканном то ли землёй, то ли золой. Она выскочила откуда-то из-за соседского плетня и теперь неслась ко мне, размахивая руками, будто тонула и хваталась за воздух.       Я не спросил, откуда она знает, что я умею лечить. В деревнях новости разносятся быстрее, чем ветер носит пыль по дороге. Только закончил со старостой — и вот, пожалуйста.       Устало опустил взгляд на девочку. Лицо красное от бега, глаза огромные, в них плещется страх пополам с надеждой. Такая, если надо, будет бежать до самого края света и обратно.       — Где? — спросил коротко, поправляя сумку на плече. Сумка привычно оттягивала правый бок — склянки с настойками тихо звякнули, ударившись друг о друга.       Девочка развернулась и рванула обратно. Я пошёл за ней.       Лето в этом году выдалось знатное. Солнце палило так, что воздух над дорогой дрожал и плавился, превращая даль в мутное марево. Пыль под ногами вздымалась сухими облачками, оседала на сапогах, на штанинах, на губах — скрипела на зубах, если неосторожно вздохнуть. Где-то за домами надрывались петухи, им вторили собаки, лениво и беззлобно, скорее для порядка, чем из настоящего азарта.       Деревня как деревня. Десятка два домов разбросаны вдоль единственной улицы, колодец с журавлём в центре, покосившиеся заборы, на которых сохнут глиняные горшки. У одного крыльца бабка перебирала лук, у другого мужик чинил телегу, то и дело вытирая пот со лба. Обычные люди, обычные заботы, обычные болезни.       Девочка петляла между домами ловко, как заяц, знающий каждую тропку. Я едва поспевал за ней, хотя шёл своим обычным шагом — широким, размашистым, к которому привык за многие километры дорог.       Куртка на плечах нагрелась так, что, наверное, яйца можно жарить, но скидывать я не спешил, чтобы не испугать местных — под курткой на левом боку висел меч в простых ножнах из тёмной кожи. Удобный, чтобы хватать правой рукой, не задевая сумку. Старый, потёртый, но надёжный — меч видел со мной и дождь, и кровь, и холодные ночи, и не раз спасал в ситуациях, где любая ошибка стоила бы дорого.       Наконец девочка остановилась у одного из домов. Добротный такой дом, из хорошего дерева, рубленный на совесть — сразу видно, ставили с душой и с умом. Но время своё берёт: сруб чуть покосился на один бок, будто устал держать крышу прямо все эти годы. Однако стоял уверенно, не разваливался, и за ним явно кто-то следил — забор целый, калитка на месте, двор прибран.       Девочка уже вбежала внутрь, даже не оглянувшись. Я шагнул следом.       Внутри оказалось… чисто. Не прибрано специально к приходу гостя, не вылизано для чужих глаз, а именно чисто — когда человек живёт и следит за собой сам, просто по привычке. Посуда вымыта и составлена на полке, вещи лежат на своих местах, на подоконнике ни пылинки. Даже пол подметён — я заметил следы веника у порога.       Ребёнок старается, понял я. Тянет дом, пока мать…       Мать лежала на кровати у окна.       Лет тридцать, не больше. Русые волосы разметались по подушке, лицо бледное, влажное от пота. Дыхание хриплое, рваное, со свистом — слышно даже от двери. Глаза открыты, но взгляд блуждает по потолку, ни на чём не задерживаясь. Узнаёт ли она что-нибудь? Вряд ли. Жар. Сильный, тяжёлый жар, который плавит мозги и сушит тело.       Я опустился на колени рядом с кроватью, скинул сумку на пол. Девочка замерла в углу, прижав руки к груди, боясь дышать и мешать. Только глазами следила за каждым моим движением.       Я положил ладонь на лоб женщины. Горячий. Сухой. Пульс на шее — частый, слабый. Плохо.       — Давно? — спросил негромко.       — Третий день, — выдохнула девочка. Голос дрожал, но она держалась. — Сначала просто устала, говорила, что сил нет. А вчера… вчера ей совсем плохо стало. Я доктора звала, он приходил, травы дал…       Я перевёл взгляд на тумбочку у кровати. Кружка. Обычная глиняная кружка, на дне остатки какого-то настоя — мутная вода с травинками. Я взял, понюхал. Тысячелистник, ромашка, ещё что-то… пустырник, кажется. От жара это не поможет. Совсем не поможет. Простой сбор от простуды, от лёгкого недомогания, когда просто погреться и попить горяченького. А здесь явно что-то серьёзнее.       — Что конкретно он сказал? — спросил я, ставя кружку на место. — Что с ней?       Девочка замялась, сморщила лоб, вспоминая. Видно было, как ей трудно — не просто вспомнить, а вообще говорить, когда внутри всё трясётся от страха.       — Он… он сказал, простуда. Сказал, заваривать и поить. А она не пьёт почти… её тошнит, — последние слова она выдавила с трудом, и в глазах блеснули слёзы.       Понятно. Местный знахарь, если его можно так назвать, лечил по шаблону. Не глядя, не разбираясь, по одному ему известному списку «от головы — это, от живота — это». На таких я насмотрелся.       Я повернулся к женщине. Она попыталась что-то сказать — губы шевельнулись, но вышло невнятное мычание, горячка плавила слова в кашу. Потом вдруг, собрав остатки сил, она приподнялась на локтях, посмотрела на меня мутными глазами и тут же обессиленно откинулась обратно.       — Тихо, тихо, — я положил руку ей на плечо, чуть придержал. — Лежите. Не надо. Я помогу.       Обернулся к девочке:       — Мама чем занимается? Работает где? Может, в поле? Или с животными?       — Она швея, — ответила та быстро. — Всё время за иглой сидит, спину не разгибает. А вчера… позавчера… — она запнулась, путаясь в днях. — В общем, когда это началось, она в поле помогала. Соседка просила сено собрать, пока дождь не пошёл. А жарко же было, солнце всё пекло, а она весь день там…       Я кивнул. Картина складывалась. Солнечный удар, истощение, организм на пределе. В таком состоянии любая зараза цепляется быстро. И, судя по жару и путаному сознанию, уже прицепилась       — Воды горячей найди, — сказал я девочке. — И чистую тряпку. Большую, чтобы обтирать.       Она метнулась выполнять — быстро, чётко, без лишних вопросов. Хорошая девочка. Мать хорошо воспитала.       Я полез в сумку.       Травы. Их я научился собирать, сушить, смешивать. Знал, что от чего помогает, что с чем сочетать, а что нельзя даже рядом класть. Ивовая кора — от жара, лучше любого снадобья. Ромашка — успокоить, снять спазмы. Мята — чтобы пить легче было, чтобы отдавало не горечью, а свежестью. Я вытащил несколько пучков, быстро отобрал нужное, покрошил в отдельную кружку — ту, что нашёл в шкафу, чистую.       Девочка прибежала с горячей водой и лоскутом чистой ткани — оторвала от старой простыни, судя по краям. Я залил травы кипятком, накрыл другой тряпкой, оставил настаиваться, а сам занялся женщиной.       Осторожно, насколько позволяли приличия, снял с неё верхнюю одежду — лёгкую кофту, под которой оказалась только нижняя рубашка. Начал обтирать тряпкой, смоченной в прохладной воде (девочка принесла и холодной, догадалась). Лоб, шея, руки, грудь — там, где жар чувствовался сильнее всего. Женщина вздрагивала, мычала что-то, но не сопротивлялась — сил не было.       — Молодец, — сказал я девочке, не оборачиваясь. — Помогай. Держи её за руку, говори с ней. Пусть слышит твой голос.       Девочка послушно подошла, взяла мать за руку, заговорила. Тихо, сбивчиво, сначала невнятно, а потом всё увереннее — про то, как у неё всё хорошо, как она суп сварила, как куры несутся, как соседский кот забегал. Женщина чуть расслабилась, дыхание стало ровнее, веки перестали дёргаться.       Я обтирал её и ждал, пока настоится отвар.       А сам смотрел на девочку. Лет семь, малышка совсем. А уже хозяйка в доме — чистота, порядок, мать пытается выходить. И взгляд… взрослый не по годам. Я знал этот взгляд. Шесть лет назад я сам так смотрел на мир.       Отвар настоялся. Я остудил его, дуя на кружку, поднёс к губам женщины.       — Пейте, — сказал твёрдо, но негромко. — Маленькими глотками.       Она пила. Кривилась, давилась, часть пролила на подушку, но пила. Девочка гладила её по руке и шептала без остановки: «Давай, мамочка, давай, ну пожалуйста, давай…»       Когда кружка опустела, я уложил женщину обратно, поправил подушку, укрыл лёгкой простынёй.       — Теперь самое важное, — сказал я, поворачиваясь к девочке. — Ты посиди тихо. Что бы ни видела — не пугайся, не кричи, не мешай. Поняла?       Она кивнула. Глаза испуганные до черноты, но кивнула. И даже рот зажала ладошкой, чтобы случайно не пискнуть.       Я положил руки женщине на грудь. Чуть ниже ключиц, туда, где тепло расходится по телу лучше всего.       И закрыл глаза.       Внутри меня, глубоко под рёбрами, у самого сердца, отозвалось знакомое чувство. Тянущее, горячее, чужое. Моё эхо. То, что должно было стать моей силой, но так и не стало до конца.       Я чувствовал его всегда. Этот сгусток чужой энергии, который не прижился, не стал моим, но и не отпустил. Он жил во мне все эти годы. Дышал в такт с моим дыханием. Ждал, когда я его позову.       Я позвал.       Тёплый свет полился из моих ладоней в тело женщины. Мягко, осторожно, как я научился за эти годы. Я не ломал болезнь, не выжигал её, не боролся с ней напрямую — я просто давал организму силы справиться самому. Направлял тепло туда, где жар, туда, где воспаление, туда, где скопилась смертельная усталость. Уговаривал тело вспомнить, как быть здоровым. Шептал ему на том языке, который понимают только клетки и кровь.       А у сердца резануло.       Знакомая боль. Острая, как лезвие ножа, короткая — и отпускает. Потом снова, и снова. С каждым мгновением, пока я держал руки на женщине, сердце пронзало этим холодным огнём. С каждым сокращением сердца проходил сквозь грудь, расходился под рёбрами, будто по венам пускали раскалённую проволоку. Дыхание хотелось задержать, но нельзя — ещё хуже будет. Ритмично, в такт пульсу: удар — боль, удар — боль. Будто кто-то внутри меня бил молотом по незажившей ране. Я прикусил губу. Не сильно, только чтобы переключиться, чтобы было за что зацепиться сознанием, когда внутри всё начинает плавиться. Кровь выступила на губе — солёная, тёплая. Помогает. Всегда помогало. За года привык к тому, что цена лечения — эта режущая боль. Я научился не морщиться, не вздрагивать, не показывать. Никто не должен знать. Никто, кроме Люмин. Она единственная видела, как я корчился первые разы, когда только учился это контролировать. Она держала меня за руку и шептала: «Ты справишься. Ты сильный. Ты сможешь».       Я думал о ней. О её словах. О том, как она учила меня быть добрым, помогать тем, кто слабее, не просить платы, не ждать благодарности. Просто помогать. Потому что это единственное, что делает человека человеком.       Тёплый свет тёк и тёк. Женщина дышала ровнее. Жар отступал — медленно, но верно. Я чувствовал это кожей, чувствовал каждой клеткой своего израненного, неполноценного эха. Болезнь отпускала, уползала в тень, не выдержав света.       Сколько прошло времени? Не знаю. Минуты? Часы? В такие моменты время исчезает. Есть только я, моя боль и чужое тело, которое я уговариваю жить.       Когда я открыл глаза, в комнате стало темнее. Солнце сместилось — слишком сильно, чтобы это были минуты. Часа два, не меньше. День клонился к вечеру, тени удлинились и заползли в углы.       Девочка сидела на полу, обхватив колени руками, и смотрела на меня. В глазах — страх, надежда и что-то ещё. Что-то похожее на благоговение. Или на детскую веру в чудо.       Я убрал руки. Женщина спала. Дышала глубоко, ровно, без хрипов. Пот на лбу выступил — хороший пот, тот, который означает, что жар отпускает, что тело включилось в борьбу и побеждает.       — Будет жить, — сказал я. Голос сел, пришлось откашляться. В горле пересохло, будто я сам всю дорогу горел в огне. — Поспит до утра, а там полегчает. Ты давай, пои её этим отваром, когда проснётся. И корми, если захочет. Только не жирным, лёгким чем-нибудь — бульон там, кашу жидкую.       Я полез в сумку, достал ещё несколько пучков трав, протянул девочке.       — Это заваривать, если жар вернётся. Но не должен вернуться. Я…       Я хотел сказать «я постарался», но осёкся. Я всегда старался. Это ничего не значит. Важен результат.       Девочка взяла травы, посмотрела на них, потом на меня. Губы задрожали.       — Спасибо, — выдохнула она. И вдруг часто-часто заморгала, сгоняя слёзы. — Дяденька… а сколько… сколько мы должны?       Я покачал головой и улыбнулся. Устало, наверное, но тепло — как умел, как учила Люмин.       — Нисколько.       Она непонимающе захлопала глазами. В её маленьком мире за всё надо было платить. За хлеб — платить, за крышу над головой — платить, за лечение — тем более. Доброта просто так не бывает, её надо заслужить или купить.       — Но… вы же лечили… вы травы свои тратили… — Она теребила край платья, не зная, как реагировать. — Как же так?.. Мы не можем просто так…       Она замолчала. Я смотрел на неё и видел перед собой другую девочку. Ту, которая в детстве тащила меня, умирающего, через ночной город.       Странно. Почему именно сейчас? Почему именно эта малышка с дрожащими пальцами и взрослыми глазами вдруг стала для меня зеркалом, в котором отражалось прошлое?       Я моргнул, пытаясь стряхнуть наваждение, но образ не уходил. Светлые волосы, перепачканное платье, решимость в каждой чёрточке лица — только той девочке было девять, и она не просила помощи, а сама тащила на себе чужую жизнь. Мою жизнь.       — Дяденька? — голос девочки донёсся будто сквозь толщу воды. — Вам плохо?       Я хотел ответить, сказать что-то ободряющее, как учила сестра, но слова застряли где-то в горле. Перед глазами поплыло. Я присел на холодный пол. Запах трав в комнате смешался с другим — сырым, холодным, ночным, тем самым запахом города, где шесть лет назад…       Точно. Умирающего. Через ночной город.       Я почувствовал, как проваливаюсь куда-то. Время вокруг замерло, стёрлось, превратилось в серую пелену. Сквозь неё проступили другие звуки, другие запахи, другие ощущения. Холод камня под спиной. Металлический привкус крови во рту. Сердце колотилось, и боль была знакома, как старая подруга.       И тут — голос. Яркий, настойчивый и пронзающий:       — Не смей умирать. Ты слышишь? Я тебя здесь не оставлю!