Несовершенные

             Да, я отчётливо помню тот день. День, когда вся жизнь покатилась к черту.       Я проснулся от того, что солнце светило прямо в лицо. Тёплый луч полз по подушке, щекотал щёку, забирался в глаза, даже сквозь закрытые веки. Я отворачивался, прятался, но луч находил снова — упрямый, настырный. В конце концов я сдался, открыл глаза и долго смотрел в потолок, слушая, как за окном просыпается мир.       Петух соседский орал так, будто его резали. Где-то скрипела калитка, кто-то перекликался через забор, пахло утренней травой и нагретой за ночь пылью. Обычное утро. Таких утр были сотни, и я думал, что будет ещё тысячи.       Я полежал ещё немного, разглядывая знакомые трещины на потолке. Вон та, длинная, похожа на молнию. А вон те две разбегаются в стороны, как ветки дерева. Я знал их все, каждую. Сколько раз я лежал вот так, придумывая им названия, — не сосчитать.       Из кухни тянуло чем-то вкусным. Я принюхался: яичница точно, и хлеб жареный, на масле. И ещё что-то сладкое? Или показалось?       Живот заурчал требовательно, и я наконец решился встать. Спрыгнул с кровати — босиком на пол, рубаха длинная, почти до колен, длинные волосы после сна торчат в разные стороны — я видел своё отражение в мутном стекле окна и сам над собой посмеялся. Чучело чучелом.       Из кухни доносилось шипение масла на сковороде и отцовский голос — он напевал что-то себе под нос, мотив я не узнал, но звучало весело.       Я влетел в кухню, чуть не споткнувшись о порог — вечно я об него спотыкался, хоть каждый день ходил. Отец стоял у печи, спиной ко мне. Рубаха закатана до локтей, на плече тёмное пятно — видно, вчера опять возился с чем-то в лаборатории и пролил. Он переворачивал яичницу деревянной лопаткой, и получалось у него ловко, будто всю жизнь только этим и занимался.       — Проснулся, соня? — спросил он, не оборачиваясь, но я знал, что он улыбается. Я всегда знал, когда он улыбается. — А я уж думал, ты до вечера проспишь. Садись, сейчас готово будет.       Я забрался на лавку, поджал под себя ноги, опёрся локтями о стол. На столе уже стояли две тарелки — глиняные, с синими ободками по краям, — хлеб нарезан ломтями, масло в маслёнке желтеет, рядышком две кружки. Всё как всегда, всё правильно, всё на своих местах.       — Руки, — коротко сказал отец, не оборачиваясь.       Я вздохнул — ну вот, вечно с этими руками, — но слез, сунул ладони в ведро с водой у двери, растёр кое-как, вытер об штаны и обратно на лавку. Отец обернулся как раз в тот момент, когда я усаживался, посмотрел на мои руки, покачал головой, но ничего не сказал. Только улыбнулся и поставил передо мной сковороду.       Яичница лежала горкой, два больших глаза, окружённых белком, с хрустящими коричневыми краями. Я любил такие — чтобы края поджаристые, почти горелые. Отец знал и всегда делал мне именно так.       Мы ели молча. Я макал хлеб в желток, жевал, смотрел в окно. Муха билась о стекло, пытаясь вылететь наружу. За окном соседский мальчишка гонял палкой какую-то жестянку, поднимая пыль. Петух наконец заткнулся, зато где-то замычала корова — бабка Марфа свою выгоняла, наверное.       Отец доел, отодвинул тарелку и посмотрел на меня. Долго так, изучающе. Будто видел впервые.       — Ты у меня вырос, Итер, — сказал он негромко. — Совсем большой стал.       Я удивился, поднял на него глаза. Он улыбался — тепло, по-доброму.       — Девять лет уже, — кивнул я с набитым ртом. — Скоро десять будет.       — Скоро, — согласился отец. — А что бы ты хотел, когда вырастешь совсем? Кем стать?       Я задумался, прожевал, проглотил.       — Как ты, — сказал потом. — Важные дела делать. Людям помогать.       Отец улыбнулся шире, и в глазах у него блеснуло что-то... гордость? Или что-то другое? Я не понял, но мне стало приятно.       — Будешь, сынок, — сказал он. — Обязательно будешь. Я позабочусь.       Он встал, собрал посуду, сложил в корыто у печки. Я смотрел, как он двигается по кухне, и думал, какой он у меня большой и сильный. У других отцы как отцы, а мой — особенный. Он умный, он важными делами занимается, он скоро такое придумает, что все удивятся. Он сам мне говорил.       — Сегодня важный день, — сказал отец, вытирая руки о тряпку. — Ты мне поможешь, сынок.       — Помогу, — кивнул я сразу. — А что делать?       — Увидишь. — Он подошёл к ведру с водой, зачерпнул ковшом. — Пей сначала. Дорога предстоит долгая.       Я смотрел, как он идёт к столу с ковшом в руке, и краем глаза заметил что-то странное. Отец на мгновение задержался у того столика в углу, где стояла маленькая кружка — я её раньше не видел, чёрненькая такая, с крышкой. Рука его сделала быстрое движение, будто что-то капнуло в ковш. Очень быстро — если бы я не смотрел прямо в ту сторону, ни за что бы не заметил.       Я моргнул, и отец уже стоял передо мной, протягивал ковш.       — Пей, сынок. Сегодня много сил понадобится.       Я взял ковш обеими руками. Вода как вода — холодная, приятная, в горле разливается свежестью. Я пил и смотрел на отца поверх края. Он стоял, уперев руки в бока, и улыбался. Так, как всегда улыбался, когда был доволен.       Я допил, вернул ковш. Отец поставил его на стол, сел напротив. Смотрел на меня. Всё так же улыбался.       Я улыбнулся в ответ. А потом...       Потолок покачнулся.       Я моргнул, думая, что показалось. Нет, правда покачнулся — медленно, плавно, как облака в ветреный день. И стены за ним, и окно, и лицо отца. Оно расплывалось, теряло чёткость, края размазывались, будто кто-то тёр рисунок мокрой тряпкой, превращая его в грязное пятно.       — Пап? — мой голос прозвучал глухо, будто из глубокого колодца.       — Всё хорошо, Итер. — Голос отца доносился издалека, сквозь вату. — Поспи немного. Скоро всё будет.       Я хотел спросить, что происходит, хотел встать, но тело не слушалось. Руки лежали на столе тяжёлые, как чужие. Ноги будто привязали к лавке. Веки наливались свинцом, опускались, поднимались с трудом, опускались снова.       Сквозь ресницы я видел, как отец встал, обошёл стол, остановился рядом. Его рука легла мне на голову, погладила по волосам — тепло, ласково, как всегда.       — Ты у меня сильный, — услышал я сквозь нарастающий гул. — Ты справишься. Я в тебя верю.       Я хотел ответить, сказать, что я тоже в него верю, что я всё сделаю, что он скажет, — но язык не шевелился. Темнота накатывала мягко, тёплыми волнами, и я проваливался в неё, как в сон.       Последнее, что я видел — улыбку отца. Но она изменилась — стала тревожной или... виноватой?       Я закрыл глаза и провалился.       Потом были обрывки.       Я плыл где-то между сном и явью, и мир приходил ко мне кусками, как разбитое зеркало — острыми, яркими, непонятными.       Чьи-то руки подхватили меня, взвалили на спину. Я чувствовал под щекой ткань рубахи, под ней — тепло тела, мерные толчки шагов. Меня куда-то несли. Качало, как в лодке, к горлу подкатывала тошнота, но вырвать было нечем.       Я пытался открыть глаза — получалось на мгновение, на одно короткое мгновение, когда веки приподнимались и снова падали. Мелькала земля под ногами — серая, утоптанная, в мелких трещинках. Потом чьи-то сапоги рядом — чёрные, с высокими голенищами, прям как у городских стражников. Потом небо — бледное, выцветшее, с редкими облаками.       Голоса. Я слышал голоса, но не мог разобрать слов. Гул, как в раковине, приложенной к уху. Один голос был отцовский — спокойный, ровный, деловой. Второй — чужой, молодой, чуть напряжённый. Они говорили о чём-то, перебрасывались короткими фразами, и мне казалось, что это важно, очень важно, но я не мог понять — что.       — ...готово? — донёсся обрывок.       — Почти, — ответил отцовский голос. — Ещё одну нужно забрать.       Потом — лицо.       Оно возникло передо мной, когда я на мгновение открыл глаза. Молодой парень, лет двадцать пять, светлые волосы собраны в хвост. Одет просто, но аккуратно, на плече — сумка с какими-то инструментами, я узнал: такие были у отца в лаборатории. Он шёл рядом и смотрел прямо на меня. Взгляд — странный, не злой, но какой-то... пустой. Или испуганный? Я не понял. Он смотрел на меня, а я на него, и в глазах у него было что-то, от чего внутри заныло. Будто он знал что-то, чего я не знаю, и это знание его тяготило.       Он отвернулся первым. Лицо мелькнуло и пропало, я снова провалился во тьму.       Спустя какое то время — другое лицо.       Маленькая девочка. Она шла с другой стороны, и я видел её боковым зрением, когда голова моя свешивалась с отцовского плеча. Тёмные волосы, растрёпанные, выбились из косы и падают на лицо. Простое платье, светлое, но перепачканное у подола — то ли в пыли, то ли в грязи. Она шла и смотрела на меня.       Не на отца, не на того парня с пустыми глазами — именно на меня. В упор, не отрываясь. Глаза у неё были большие, серые, и в них стоял страх. Настоящий, взрослый страх, который не спрятать, не замаскировать, не сделать вид, что всё хорошо.       Она смотрела на меня, а я на неё, и в этом коротком взгляде было столько всего, что я не мог бы объяснить словами. Она боялась. Боялась того, куда нас ведут. И в её страхе было что-то, отчего мой собственный страх — тот, что дремал где-то глубоко внутри, — начал просыпаться.       Она шла и смотрела. А я не мог даже моргнуть, даже пальцем пошевелить, даже крикнуть ей: «Кто ты? Почему ты боишься?»       Потом — спуск.       Я почувствовал это даже сквозь забытьё — мир накренился, меня понесли вниз. Стало холоднее — резко, будто из тёплого дома вышел на мороз. Воздух сделался сырым, тяжёлым, пахло чем-то кислым и металлическим. Пропал свет — даже сквозь закрытые веки я чувствовал, что стало темно, очень темно.       Шаги изменились — стали гулко отдаваться эхом, будто мы шли по каменному мешку. Каждый шаг отдавался в голове болью. Я слышал, как дышит отец — ровно, спокойно, будто носить меня на спине по лестницам было для него обычным делом.       И тишина. Только шаги, дыхание и где-то далеко — капель. Размеренная, бесконечная: кап, кап, кап.       А потом я провалился окончательно. Темнота стала полной, без снов, без обрывков, без ничего.       В себя я пришёл от холода.       Он был везде. Под спиной — холодный камень, отдающий в лопатки, в поясницу, в затылок. Воздух холодный, сырой, с привкусом, от которого хотелось закашляться. Я лежал на спине и смотрел в потолок.       Высокий каменный свод. Старый, тёмный от времени, в трещинах. Они разбегались в разные стороны, как морщины на лице у старика. В одной из трещин, прямо надо мной, застыла капля. Дрожала, набухала, переливалась в тусклом свете и никак не могла упасть.       Я смотрел на неё долго, очень долго, прежде чем смог пошевелиться. Мысли ворочались медленно, тягуче, будто мёд. Где я? Что случилось? Почему так холодно?       Потом память начала возвращаться — кусками, обрывками. Завтрак. Солнце в лицо. Отец у печи. Яичница с хрустящими краями. Вода. Ковш с водой...       Я сел резко, и голова закружилась так, что пришлось схватиться рукой за стену. Перед глазами поплыли цветные пятна, к горлу подкатила тошнота. Я зажмурился, переждал, открыл глаза снова.       Вокруг был подвал.       Не просто подвал — лаборатория. Отцовская лаборатория, куда вход был запрещён без спроса. Я узнал её, хотя раньше видел только тайком, когда отец уходил и забывал запереть дверь. Тогда здесь всё горело ярким светом, гудели приборы, бурлили колбы, и пахло чем-то интересным, почти волшебным.       Сейчас здесь было страшно. Темно и страшно.       Масляная лампа в углу горела тускло, жёлтым дрожащим огоньком. Пламя плясало от сквозняка, и тени от него ходили по стенам, как живые — вытягивались, сплющивались, переплетались друг с другом. Я смотрел на них и не мог отвести взгляд, боясь, что если отведу, они набросятся.       Вдоль стен тянулись полки. Высокие, до самого потолка, уставленные банками. Много банок. В каждой что-то плавало. Я не хотел смотреть, но глаза сами цеплялись — тёмные сгустки, похожие на... Нет. Нет, лучше не думать. Я отвёл взгляд, но перед глазами всё равно стояли эти очертания.       Посреди комнаты стояли два стола. Длинные, обитые тёмной кожей, с ремнями по бокам — широкими, крепкими, с пряжками. Я сразу понял, для чего эти ремни. Для рук. Для ног. Чтобы человек не мог пошевелиться, когда лежит на этом столе.       На одном из столов, ближе ко мне, темнело пятно. Большое, бурое, въевшееся в кожу так глубоко, что никакой водой не отмоешь. Я смотрел на него, и внутри всё холодело. Это кровь. Я не знал, откуда я это знаю, но знал точно. Кровь. Много крови.       В углу, за столами, поблескивал медью огромный агрегат. Трубки, циферблаты, рычаги, какие-то стеклянные ёмкости, соединённые между собой паутиной проводов. От него тянулись тонкие трубочки к двум стеклянным колпакам, висящим над столами. В колпаках что-то бурлило, пузырилось, перетекало из одной ёмкости в другую — само, без помощи человека. Будто агрегат жил своей жизнью, дышал, переваривал что-то внутри себя.       Я смотрел на всё это и не мог пошевелиться. Страх сковал тело хуже любых ремней.       Где я? Как я здесь оказался?       Воспоминания возвращались медленно, и каждое было как удар.       Завтрак. Вода. Отцовская рука, задержавшаяся у чёрной кружки.       Дорога. Лицо парня с пустыми глазами.       Девочка. Та девочка, что смотрела на меня с ужасом.       Сердце заколотилось часто-часто, меня затрясло. Я попытался встать — ноги дрожали, подкашивались, но я удержался, держась рукой за стену. Камень под пальцами был холодным, шершавым, покрытым какой-то слизью.       Я сделал шаг. Потом ещё один. Подошёл к столам. Протянул руку, коснулся края. Кожа холодная, твёрдая, с выступающими заклёпками. Ремни — старые, потёртые, но крепкие. Я потрогал один, и он звякнул пряжкой.       Я представил себя на этом столе.       Лежу на спине, руки раскинуты в стороны, запястья стянуты ремнями. Кожаные полосы давят, впиваются, не дают пошевелить даже пальцем. Лодыжки — то же самое. Я дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но ремни держат крепко, только пряжки звенят противно. А надо мной стоит отец. В руке у него что-то блестит — длинное, тонкое, острое. Он смотрит на меня сверху вниз и улыбается. Той самой улыбкой. Тёплой. Доброй. Любящей.       — Не бойся, сынок, — говорит он. — Будет немного больно. Но ты же у меня сильный. Ты справишься.       И тянется ко мне этой блестящей штукой.       В груди что-то оборвалось.       Сердце пропустило удар, потом забилось часто-часто, как птица в клетке. Перед глазами поплыло, комната качнулась, стены пошли волнами. Я хотел закричать, но горло сдавило так, что ни звука.       И тут меня вырвало. Желудок сжался в тугой узел, выворачиваясь наизнанку, и кислая жижа хлынула наружу. Желчь обожгла горло, из глаз брызнули слёзы, нос заложило, дышать стало нечем.       Я упал на колени — ноги просто подкосились, перестали держать. Ударился больно, но даже не почувствовал. Руки тряслись так, что я не мог опереться на них — они подламывались, скользили по мокрому камню. Желудок содрогался спазмами, выталкивал из себя пустоту, хотя там уже ничего не было. Всё тело трясло. Мелкой противной дрожью, от которой зуб на зуб не попадал. Руки дрожали, ноги дрожали, даже челюсть выбивала дробь, хоть я и пытался сжать зубы. Пот заливал лицо — холодный, липкий, смешивался со слезами, капал с подбородка в лужицу на полу.       Перед глазами всё плыло, в ушах шумело. Я слышал только собственное дыхание — хриплое, рваное, со всхлипами — и стук сердца. Оно колотилось где-то в голове, в висках, отдавалось болью в затылке.       Я не знаю, сколько это продолжалось. Может, минуту. Может, вечность.       Потом спазмы отпустили. Я всё ещё стоял на четвереньках, тяжело дыша, уставившись в пол перед собой. В лужицу, в которой плавали куски непереваренного завтрака. Того самого завтрака, которым кормил меня отец. Яичница с хрустящими краями. Хлеб с маслом. И вода. Та вода.       Я зажмурился, заставил себя дышать глубоко. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Дрожь не проходила. Руки всё ещё тряслись, губы саднило, во рту было горько и кисло одновременно. Я открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Они дрожали. Смотрел, как они дрожат, и не мог остановить.       — Я в порядке, — прошептал я вслух. Голос сел, получился сиплый, чужой. — Я в порядке. Я справлюсь.       Потом я вытер рот рукавом, с трудом поднялся и отошёл к полкам. Не знаю, зачем. Может, хотел убедиться, что мне показалось, что в банках — ничего страшного.       Я не убедился.       Я не знаю, что это было. Какие-то органы? Заспиртованные куски? Оно плавало в мутной жидкости, покачивалось, и у него были очертания, которые не хотелось узнавать. Я отшатнулся, ударился спиной о другой стеллаж, зазвенели склянки, покатились, разбились — но мне было всё равно.       Я сполз по стене на пол, обхватил колени руками и затрясся.       Тишина. Только капает вода и гул в ушах.       И вдруг — шаги.       Сначала я подумал, что показалось. Замер, затаил дыхание, прислушался. Нет, и правда шаги. Сверху. Кто-то спускался по лестнице.       Мощные, тяжёлые шаги, от которых дрожали ступени. Я узнал их сразу.       Отец.       Я вжался в стену, в угол, где было темнее, сжался в комок. Сердце колотилось, дышать было больно, но я старался дышать тихо, очень тихо.       Шаги приближались. Гулкие, неторопливые. Вот они зазвучали громче — отец спустился в подвал. Вот стихли — он остановился, оглядываясь.       — Итер, — голос его прозвучал в подвале гулко, с эхом. — Ты где, сынок?       Я молчал. Не мог ответить. Горло сжало так, что ни звука не выдавить.       — Итер, я знаю, что ты не спишь. — Отец двинулся вглубь подвала, и я видел его тень на стене — огромную, искажённую, пляшущую в свете лампы. — Выходи. Не прячься.       Он обогнул столы, подошёл к полкам. Я сидел в углу, вжавшись в стену, и смотрел на него снизу вверх. Он увидел меня не сразу — я был в тени, а он в свете, и глаза его ещё не привыкли к темноте.       Но потом он повернул голову, и наши взгляды встретились.       — Ну вот ты где, — сказал отец. Голос мягкий, ласковый. — А я ищу тебя. Что ты там сидишь, в углу, как зверёк?       Он подошёл, протянул руку. Я смотрел на эту руку — большую, сильную, с длинными пальцами, перепачканными чем-то тёмным под ногтями. Руку, которая утром гладила меня по голове. Руку, которая налила мне ту воду.       — Итер. — В голосе появились железные нотки. — Подойди сюда.       Я поднялся. Ноги тряслись, но я стоял. Сделал шаг. Потом ещё один. Отец положил руку мне на плечо, сжал — не больно, но крепко, так, что не вырвешься.       — Молодец, — сказал он. Погладил по голове, как утром. — Всё хорошо. Ты не бойся.       — Пап... — Мой голос сел, пришлось откашляться. — Что происходит? Зачем я здесь? Что это за место?       Отец вздохнул. Посмотрел на меня сверху вниз, и во взгляде его было что-то, чего я раньше не видел. Нежность? Гордость? Нет. Что-то другое. Что-то, от чего внутри всё похолодело.       — Ты поможешь мне, Итер. — Он говорил спокойно, терпеливо, как объясняют ребёнку, почему надо есть кашу или мыть руки. — Сделаешь важное дело. Для науки. Для всех людей. Ты хочешь стать сильным, сынок? Хочешь помогать людям?       Я кивнул. Конечно, хотел.       — Тогда сегодня ты получишь силу. — Он улыбнулся. — Настоящую силу. Такую, какой ни у кого нет. Ты станешь особенным.       Я смотрел на него и не понимал. Силу? Какую силу? Зачем?       — А пока посиди здесь, — отец убрал руку с моего плеча. — Я скоро вернусь. Мне нужно кое-кого привести.       Он развернулся и пошёл к лестнице. Я смотрел ему в спину, и внутри всё замерзало.       — Кого? — спросил я тихо.       Отец уже поднимался по ступеням. Ответ донёсся сверху, глухо, с эхом:       — Девочку одну. Её Лия зовут. Вы познакомитесь.       Шаги затихли. Я остался один.       Тишина. Только капает вода. Только булькает в колпаках. Только моё сердце колотится где-то в ушах.       Я стоял посреди подвала, смотрел на лестницу и ждал. Сам не знал, чего жду — может, что отец вернётся и скажет, что это шутка? Что всё это сон?       Не шутка. Не сон.       А потом сверху донёсся звук, от которого внутри всё оборвалось.       Плач.       Тихий, сдавленный детский плач. Кто-то плакал там, наверху, совсем рядом. Плакал тоненько, жалобно, захлёбываясь слезами.       И этот плач приближался.       Я смотрел на лестницу, и сердце колотилось. Сейчас отец вернётся. И приведёт её. Лию. Ту самую девочку, что смотрела на меня по дороге испуганными глазами. Ту, что боялась так, как я никогда никого не видел.       Я не знал, что будет дальше. Не знал, зачем мы здесь, что отец задумал, какая такая "сила" меня ждёт.       Но я чувствовал: ничего хорошего. Ничего хорошего в этом подвале быть не может.              Плач приближался. Шаги отца уже застучали по лестнице.              А я стоял и ждал.              Потому что бежать было некуда.