Несовершенные

      Завтракали мы молча, и эта тишина была уже не такой пугающей, как в первые дни после пробуждения: Люмин поставила передо мной миску с бульоном— жидкий, серый, с редкими вкраплениями чего-то, что отдалённо напоминало мясо.       — Нам нужно в центр, — сказала она, не поднимая головы; голос её был будничным, почти равнодушным, будто речь шла о том, чтобы сходить прогуляться, а не о том, чтобы тащиться со мной, едва стоящим на ногах, через полгорода.       — Крупа и хлеб ещё остались, но травы почти все кончились.       Я кивнул, хотя внутри всё сжалось при мысли о том, что придётся выходить из дома, где стены уже успели стать почти родными, идти по улицам, где на меня будут смотреть чужие глаза, перешёптываться, оценивать.       Я доел, выскреб ложкой дно миски, поставил её на стол и встал, чувствуя, как ноги дрожат под тяжестью собственного тела, как шрам ноет под рёбрами, будто отказываясь выходить на улицу.       Люмин оделась первой — натянула старую куртку, затянула пояс потуже, сунула в карман нож — и только потом подошла ко мне, помогая надеть мою куртку, разодранную, с тёмным пятном на груди, которое так и не отстиралось. Я хотел сказать, что могу сам, но не сказал, потому что это было бы ложью, а врать ей, глядя в её уставшие, покрасневшие глаза, было почему-то стыднее, чем признать свою слабость.       На улице было свежо, и этот холод, пробиравшийся под одежду, казался почти приятным после духоты дома. Солнце только поднялось, тени лежали длинные, и воздух ещё не прогрелся — пахло сыростью и мокрой землёй. Люмин вышла первой и полезла по кустам к калитке, я захлопнул за собой дверь и пошёл за ней.       Мы вышли на улицу — она шла впереди, каждые несколько шагов оглядываясь — не на меня, по сторонам, проверяя переулки, подворотни, окна, — и я плёлся следом, стараясь не отставать, хотя ноги тяжелели быстрее, чем я ожидал, а дыхание сбивалось после каждого десятка шагов, заставляя меня делать паузы и рассматривать покосившиеся заборы, чтобы скрыть, как я хватаю ртом воздух, чтобы не показать, что мне трудно. Она не оборачивалась, но я знал — она чувствует, что я отстаю, и замедляет шаг, подстраивается под меня.       Люди на улицах кивали Люмин, и я видел, как она кивает в ответ — коротко, привычно, будто делала это сотни раз. Старуха в платке, сидящая на лавке у ворот, остановилась, пожевала губами, перекрестилась, глядя на нас. Мужик с телегой, гружённой дровами, крикнул: «Здорово, светлая!» — и она махнула ему рукой, не замедляясь. Я понимал, что её здесь знают, и это знание было одновременно и облегчением, и тяжестью: с одной стороны, она не одна, у неё есть эти люди, которые здороваются, кивают, желают удачи; с другой — я чувствовал себя чужим среди них, и каждый взгляд, брошенный в мою сторону, казался мне приговором.       — О, вот и второй — донёсся голос из-за плетня, чей-то любопытный, чуть насмешливый. — Тоже светлый. Братишка твой?       Люмин не ответила, только ускорила шаг, и я едва поспевал за ней, чувствуя, как пот выступает на лбу и идти становится тяжелее, каждый новый шаг требует усилия, которого у меня, кажется, уже нет.       Мы пришли, и рынок оказался больше, чем я думал — с сотню разных лотков, десятки натянутых тентов, тьма ящиков с овощами и бочек с соленьями. В воздухе смешалось всё: запах укропа, капусты, мокрой древесины, жареного лука — от чего у меня свело от голода живот. Люди толкались, перекрикивались, спорили о ценах, и я чувствовал себя, будто попал в другой мир, где всё двигалось слишком быстро.       Люмин уверенно лавировала в толпе, и я едва поспевал за ней, цепляясь за край её куртки, чтобы не потеряться. Она свернула к крайнему прилавку, где горбилась старуха в платке, и я заметил, как лицо Люмин смягчилось, когда она увидела эту женщину — будто та была не просто торговкой, а кем-то вроде бабушки, которую она знала всю жизнь.       — Брат твой? — спросила она, и голос у неё был скрипучий, но в нём не было угрозы, только усталое любопытство.       — Да, — ответила Люмин коротко, без подробностей, и я понял, что она не хочет говорить о том, как нашла меня, вдаваться во все подробности. — Недавно нашла.       Старуха вздохнула, покачала головой, и в этом вздохе было столько всего — и жалость, и понимание, и какая-то древняя, почти материнская боль. Она помолчала, огляделась и добавила к свёртку трав кусок сыра, завёрнутый в тряпицу.       — Пусть ест, поправляется, — сказала старуха, кивнув в мою сторону. — Исхудал-то как. Ты корми его, корми, не жалей.       Люмин кивнула, поблагодарила её и сунула покупки в сумку. Старуха перекрестила нас — меня, Люмин, наши покупки, — и Люмин взяла меня за руку и повела прочь.       Обратно мы пошли через узкий переулок, и Люмин сказала, что так короче, но я не был уверен, что она говорит правду — может, она просто хотела избежать толпы, которая уже начала собираться на рынке, а может, боялась, что кто-то из тех, кто видел нас утром, остановит и начнёт задавать вопросы. Я не спорил, потому что ноги уже гудели, будто я прошёл не полгорода, а целый день по раскалённым углям.       Переулок был сырым и тёмным, даже несмотря на поднявшееся солнце, — стены здесь были покрыты мхом и плесенью, кое-где облупились, обнажая гнилые доски. Кучи мусора лежали по углам, и я видел, как что-то шевелится в них — крысы, наверное, или бродячие кошки, — и старался не думать о том, что это могло быть. В конце переулка виднелась арка, за которой через улицу начинался наш район, и я считал шаги до неё, чтобы не думать о том, как сильно хочется сесть и не вставать.       Мы почти дошли до арки, когда из-за угла вышли трое — парни были старше нас — лет тринадцати или четырнадцати на вид — грязные, в рваной одежде. Главарь — высокий, с разбитым носом и наглой усмешкой — оглядел нас, задержал взгляд на моём лице, потом на сумке Люмин, и я почувствовал, как его глаза скользят по мне, оценивая, взвешивая, решая, стоит ли с нами связываться.       — Смотрите-ка парни, старые знакомые. Ого, уже две светлые головы, брательника своего-то уже нашла, счастлива небось — протянул он, и голос его был ленивым, но в этой ленивости чувствовалась угроза, как у кошки, которая играет с мышью перед тем, как её съесть. — Небось, при деньгах теперь?       Люмин сделала шаг вперёд, защищая меня, и я остался за её спиной, чувствуя, как ноги дрожат.       — Уходите, — сказала она, и голос её был тихим, но твёрдым, и в нём не было страха, только холодное, спокойное предупреждение.       Один из парней — пониже, с острыми скулами и дёргающимся глазом, — хохотнул, сплюнул на землю       — Этот вообще еле стоит, — кивнул он на меня. — Чего, заболел, малой? Чума? Так ты нам всю округу заразишь — валял бы ты отсюда.       — Я сказала — уходите, — повторила Люмин, и теперь в её голосе появились железные нотки, как у учителя, который устал повторять одно и то же.       Главарь усмехнулся, и эта усмешка была такой же ленивой, как его голос, но я видел, как его глаза сузились, как он оценивает Люмин, взвешивает шансы. Он сделал шаг к ней, но она не отступила. Её рука скользнула в карман, и когда он оказался на расстоянии вытянутой руки, в её пальцах блеснуло лезвие — и я увидел, как главарь замер, как его взгляд стал прикован к ножу, как усмешка сползла с его лица.       Она не выставила нож угрожающе, не размахивала им, не кричала. Она просто держала его в опущенной руке, и лезвие поблескивало на солнце, пробивающемся сквозь тучи, и этого было достаточно, чтобы главарь понял: эта девочка не шутит. Он оценил расстояние, её лицо — спокойное, без страха, без сомнений, — и я видел, как его уверенность даёт трещину.       — Давай договоримся, — сказал он, и голос его уже не был ленивым — в нём появились нотки опаски.       Младший из парней не выдержал напряжения. Он рванул вперёд, целя кулаком Люмин в грудь, и я увидел, как она отшагивает вбок, уклоняясь, но удар всё равно приходит в плечо, толкает её, заставляет потерять равновесие. В тот же миг она оступилась и резанула его по диагонали от плеча и почти до шеи — достаточно, чтобы кровь закапала через разорванную рубаху.       Парень заорал, схватился за рану, и я увидел, как его лицо побледнело, как глаза расширились от боли и страха. Люмин упала в другую сторону, и я услышал, как она вскрикнула — коротко, сдавленно, будто зажала рот рукой, чтобы не закричать. Её нога угодила в груду старых досок, сваленных у стены, — старых, прогнивших, с зазубренными краями, от которых торчали какие-то железки, — и она дёрнулась, но не останавливаясь, тут же поднялась и встала так, будто ничего не случилось.       Парень тоже поднялся, прижимая руку к плечу, кровь текла между пальцев. Главарь посмотрел на него, потом на Люмин, на нож, на её лицо — спокойное, без боли, без страха, — и я понял, что он ждал другого: он ждал, что она заплачет, что нож выпадет из рук, что она бросится ко мне и попросит защиты. Но она не бросилась. Она стояла, сжимая нож, и смотрела на него так, будто готова была ударить снова.       — Сумасшедшая, — повторил он, оценив их шансы — Уходим отсюда, ребята.       Парни ушли, оглядываясь. Один нёс раненого, тот матерился, спотыкался, но они не обернулись. Я смотрел им вслед, чувствуя, как дрожат ноги, как сердце колотится, и не мог пошевелиться.       Люмин убрала нож и взяла меня за руку.       — Идём, — сказала она, и я почувствовал, как её пальцы, холодные, чуть влажные, сжимают мои.       Я посмотрел на её ногу. Она припадала на неё, но шла быстро, почти бежала, и я едва поспевал, спотыкаясь       — Ты упала, — сказал я, и голос мой прозвучал хрипло от страха — И ты ударилась.       — Ничего, — ответила она, не глядя на меня. — Просто ушиблась.       Мы шли молча. Улицы были пустынными — люди уже разошлись по домам, и только ветер гонял сухие листья, шуршащие, как шёпот. Где-то вдалеке лаяла собака, кто-то крикнул, хлопнула дверь вдалеке.       Когда мы зашли в дом, Люмин прислонилась к стене в прихожей, закрыла глаза и несколько секунд просто стояла, тяжело дыша, — её грудь ходила ходуном.       Я хотел спросить, что случилось, хотел сказать, что она должна отдохнуть, но она открыла глаза, посмотрела на меня так, что заставило меня промолчать.       — Ты как? — спросил я, хотя сам уже знал ответ.       — Нормально, — ответила она, и голос её был ровным, почти безразличным. — Устала сильно после драки.       Я стоял посреди комнаты, глядя на дверь, за которой она скрылась, и чувствовал, как внутри всё сжимается от глухой, бессильной злости — на себя, на то, что я не могу помочь, на то, что она не говорит правду, на то, что мы оба притворяемся, будто всё хорошо, хотя это не так.       К вечеру она стала бледнее обычного — она двигалась медленнее, будто каждое движение требовало усилия, и я заметил, что она почти не опирается на левую ногу, а держится за стену, когда проходит мимо.       — Всё хорошо? — повторился я, — Я беспокоюсь за тебя.       — Всё хорошо. — подтвердила она, опять скрывая своё состояние.       Она поставила передо мной миску с кашей, сама села напротив, но почти не ела — только водила ложкой по тарелке, размазывая еду, и я видел, как её глаза слипаются, как она еле держит их открытыми.       После ужина она убрала посуду, вымыла миски, поставила их на полку, и каждое движение давалось ей с трудом — она задерживалась у печи, опираясь на край, переводила дух, а потом продолжала. Я смотрел на неё и думал о том, сколько ещё она сможет так притворяться, сколько ещё сможет скрывать боль.       Ночь опустилась быстро, Люмин лежала на полу рядом с моей кроватью, поджав колени, укрывшись старой курткой, и я слышал, как она дышит — тяжело, прерывисто, будто ей не хватало воздуха. Я лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и думал о том, что случилось сегодня, о старушке, о парнях, о том, как она упала, как встала и пошла, будто ничего не случилось.       Я не заметил, когда уснул, но проснулся от того, что она ворочается — мечется по полу, сбивчиво дышит, бормочет что-то невнятное, слова путаются, теряют смысл, и я слышу только обрывки: «...не надо... уходи... я не боюсь...» Я сел и протянул руку к её лбу — горячий. Она дышала часто, обхватывая руками ноги, губы её потрескались. Я потряс её за плечо — не просыпается, только бормочет.       Я поднял край куртки, и то, что я увидел, заставило меня замереть. На бедре, там, где она ударилась о груду досок, багровела рана — края её покраснели, вздулись. Кожа вокруг стала твёрдой, блестящей, и я понял, что это заражение, что в той груде досок, на которую она налетела, был ржавый гвоздь и теперь её тело сражается с тем, что попало внутрь. А она дурочка делала из себя вид, что такая сильная и всё ей нипочём.       Я обтирал её лицо, руки, пытаясь сбить жар, но это не помогало. Я знал травы, которые могли бы её вылечить, — отец учил меня, какие кору заваривать, какие цветы сушить, — но я не знал, где здесь лежат ступки, склянки, где она хранит свои запасы, и я метался по дому, открывая шкафы, заглядывая в углы, но ничего не находил.       Я вернулся к ней, сел на пол рядом, взял её за руку — горячую, сухую, — и сжал её, не зная, как помочь.       Я не знаю, сколько просидел так, держа её за руку и слушая, как она бредит, — она металась, сбивая одеяло, её лоб был горячим, губы потрескались и она всё равно шептала что-то невнятное, слова путались, теряли смысл.       Я смотрел на её лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами, с потрескавшимися губами, — и думал о том, что она говорила вчера: «Потому что было пусто». Теперь я понимал, что это значит. Пустота — это когда нет никого, ради кого можно было бы встать утром, когда некому улыбнуться, некому сказать «я здесь». Пустота — это когда ты один в целом мире, и никто не знает, что ты существуешь. И я боялся, что если она умрёт, эта пустота вернётся, и на этот раз она будет ещё страшнее, потому что теперь я знал, каково это — не быть одному.       Прошло всего мгновение, и я начал двигаться как будто в трансе — руки двигались словно сами, я не контролировал их. Мои ладони легли ей под грудью, ближе к рёбрам, туда, где, я чувствовал, бьётся её сердце, где тепло разливается по телу. Так, где я сам, в те первые дни, когда она меняла мне повязку, чувствовал это странное, пульсирующее свечение.       В груди вспыхнула боль — не та, ноющая, к которой я привык, а острая, режущая, будто кто-то разрывает меня изнутри, и я хотел отдёрнуть руки, но они уже не слушались меня, они жили своей жизнью, ведомые неизвестной мне силой.       Я ощущал как мои ладони стали тёплыми, потом почти обжигающе-горячими, и только я хотел отодвинуть от Люмин, чтобы не обжечь её, как появился тусклый свет. Сначала он был слабым, едва заметным, будто тлеющий уголь, который вот-вот погаснет, но потом он стал ярче, и я увидел, как он течёт в неё, разливается по организму, как кровь по сосудам: под её кожей проступили бледные линии, разветвлялись, тянулись вниз, к бедру, к ране. Свет становился всё ярче, кристально-белым, нестерпимым.Когда свет достиг повреждённой ноги, началось то, чего я не мог понять. Кожа на её бедре, там, где багровела рана, начала меняться — края её побледнели, вздутие спало, и я видел, как мышцы, сосуды — всё, что было повреждено, восстанавливалось за секунды, оставив только чистую, нетронутую кожу, как если бы раны никогда и не было.       Только я убрал руки и сел рядом с ней, как закапала кровь. Она залила губы, подбородок, закапала на рубаху, и я почувствовал, как темнеет в глазах. В плечо заболело — чужой удар, тот самый, от парня, который толкнул Люмин. В бедре полыхнуло, как от её раны гвоздём, которая только что неведомым образом исчезла. Я от испуга одёрнулся, закатал штанину — ничего. Никакого гвоздя, никакой раны, но болело так, будто его вкручивали в самую кость. Следом еще навалился и жар.       Сознание начало затуманиваться, сжалось в точку. В глазах потемнело, будто кто-то задвигал шторы с боков, оставляя только маленький круг посередине. Потом появилось ощущение падения — не в бок, не вперёд, а куда-то внутрь, в чёрную пустоту, которая раскрылась подо мной, как бездонный колодец. Ноги больше не чувствовали кровати, хотя я сидел на ней, руки не слушались. В ушах зашумело и я окончательно погрузился в тьму.       В себя я пришёл к утру, когда Люмин трясла меня за плечо.       — Итер! Итер, очнись! Ну же, давай. Голос её. Я узнал сразу, хотя слова ещё не складывались в смысл, только интонации — испуганные, срывающиеся, будто она плакала и говорила одновременно. Я попытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, налитыми свинцом, и я несколько раз моргнул, прежде чем смог увидеть её.Она сидела рядом на коленях, её лицо было совсем близко — бледное, с красными глазами, под которыми залегли тёмные круги. Она прорыдала всё время, с того момента, как увидела меня таким, это было видно по тому, как дрожали её руки, как она судорожно сжимала моё плечо, будто боялась, что я исчезну, если она отпустит.       — Ты живой, — выдохнула она, и в её голосе не было вопроса — только облегчение.       — Вроде, — отшутился я и сел рядом с ней.       Осмотрелся, увидел свои руки — грязные, в засохшей крови, рубаху — тоже в крови, пятна, которые расползлись по груди и животу.       — Что случилось? — спросил я, хотя уже знал ответ.       Люмин не ответила сразу. Она смотрела на меня, и в её глазах было то, чего я раньше не видел — не страх, не удивление, а скорее недоумение, смешанное с чувством вины, которое она пыталась скрыть.       — Я не хотела, — сказала она наконец, шепча под нос, будто говорила сама с собой. — Не хотела на тебя это взваливать.       — Что — это? — спросил я, хотя уже догадывался.       — Я думала, что справлюсь. Думала, что просто поцарапалась, что само пройдёт, я не хотела тебя пугать.       Она говорила быстро, сбивчиво, слова наскакивали друг на друга, и я не перебивал, потому что видел — ей нужно выговориться.       — Я скрыла рану, когда вчера налетела на гвоздь. Не сказала, что мне плохо, я и не думала, что станет так худо. А когда поняла, было уже слишком поздно, я ничего не могла поделать.       Она замолчала, и я услышал, как она тяжело дышит. Потом её взгляд упал на мою грудь, на бурые пятна, и она вдруг замерла.       — Я проснулась, — продолжила она, и голос её стал совсем тихим. — И почувствовала себя... легко. Будто ничего и не было. Будто я не искала тебя год, будто проснулась, как раньше, в своей кровати, и мама меня вот-вот позовёт завтракать. Я хотела тебе сказать, поделиться этой новостью, а ты лежал рядом вот... такой. И я не понимала, что произошло.       Она подняла глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. Просто смотрела на меня детским, искренним непониманием.       — Итер... — прошептала она. — Ты понимаешь, что вообще случилось? У меня ведь даже шрама нет. Я помню, как гвоздь вошёл в ногу, помню эту рану, помню, как к вечеру ногу дёргало и жгло. А сейчас — ничего. Так не бывает. Так не должно быть. Ещё и ты сознание потерял, такого не должно было произойт.. — она осеклась на полуслове, будто что-то поняла.       — Кажется, я догадываюсь, что это было, — сказал я, и она смотрела на меня, не моргая.       Я не знал, с чего начать. В голове путались обрывки — свет, боль, тепло, её лицо, которое я видел сквозь пелену, когда тьма сжималась вокруг меня.       — Свет, — сказал я наконец. — Когда я прижимал руки, из них полился свет прямо в тебя. Я не знаю, как это объяснить, это было так странно. Я не контролировал это — само случилось. Я видел, как твоя рана затягивается, как кожа становится гладкой. А потом... потом я почувствовал боль.       Она нахмурилась, подалась вперёд.       — Какую боль? — перебила она, и я впервые увидел её такой напуганной и подавленной.       — Всю, — ответил я, и это слово прозвучало тяжелее, чем я ожидал. — Удар в плечо, от того парня. Гвоздь в бедре. Жар, который тебя мучил. Всё это пришло ко мне в один миг. Я даже не успел вдохнуть — оно просто навалилось и я сразу отключился.       Люмин побледнела. Я видел, как дрогнули её губы, как она судорожно сжала пальцы. Она молчала. Отвела взгляд, уставилась в стену, и я видел, как она переваривает случившееся. Не как городская умница, просчитывающая риски, а как девочка, которая год искала брата, нашла его умирающим, а теперь поняла, что он едва не погиб из-за её молчания. По её щеке скатилась слеза. Она быстро смахнула её, будто стесняясь.       — Я слышала про такое, — сказала она тихо. — Две бабки на рынке разговаривали про чудеса, но стража за такие разговоры их очень быстро согнала с места. Они говорили про алхимию. Настоящую. Не та, про которую врут в тавернах, будто алхимики варят зелья из жабьих лапок, чтобы девиц привораживать. А та, за которую сжигают целые кварталы, а то и города, чтобы быть уверенными, что искоренили скверну под корень.       Она снова посмотрела на меня. В её глазах был страх, но не панический, не истеричный. Это был страх человека, который понял, что его единственный родной человек носит в себе смертный приговор.       — Ты умеешь лечить, Итер. Это... это невероятно. Это чудо. И это самое страшное, что могло с нами случиться. Потому что если кто-то узнает, нас убьют, как будто нас никогда не было. А я только-только тебя нашла...       Её голос дрогнул, она зажмурилась, сдерживая слёзы, и я вдруг увидел перед собой не сильную девочку, выжившую в трущобах, а маленькую, испуганную сестрёнку, которая боится потерять то, что с таким трудом обрела.       — Отец тебя учил, — это был не вопрос, а утверждение.       — Травам, — поправил я. — Я не знал, что могу исцелять. Он никогда не говорил, что так будет.       — Знал, — отрезала Люмин. — Он алхимик, Итер. Он изучал всё это, ставил эксперименты, а ты был не просто сыном, ты был частью процесса. То, что сидит у тебя в груди и пульсирует, — это не дар божий. Он готовил тебя. Просто не успел, наверное, объяснить, или не хотел.       Она замолчала и вдруг горько, коротко усмехнулась.       — Забавно. Я год пряталась в крысиной норе, боялась каждого шороха, чтобы выжить и найти тебя. А ты, оказывается, ходячая причина для облавы Инквизиции на весь квартал. Я притащила в наш дом красную тряпку, которой машут перед быком.       — Я не хотел, — сказал я. Фраза вышла жалкой, детской.       — Я знаю, — она не злилась на меня. — Ты хотел как лучше. Ты спас мне жизнь. И за это я должна тебя благодарить.       Она покачала головой, избавляясь от плохих мыслей.       — Ты дурак, знаешь? Полный дурак. Ты мог умереть. И не от Инквизиции, а от того, что твоё тело не выдержало бы моей боли. Ты хоть понимаешь, что я чувствовала, когда проснулась здоровой, а ты лежал в луже собственной крови?       — Прости, — я не знал что и ответить, кроме как снова извиняться.       — Не извиняйся, — она шмыгнула носом, вытерла глаза рукавом — Ты спас мне жизнь. Просто... пообещай мне, что больше не будешь так рисковать. По крайней мере, не предупредив меня. Я должна знать, если ты решишь снова умирать ради кого-то.       — Обещаю.       — А теперь должны понять что это вообще такое, — заговорила она, стараясь взять ситуацию в свои руки. — Во первых: можешь ли ты это контролировать? Сможешь ли ты не выдать себя случайно, если рядом кто-то порежется или заболеет? Во вторых: как много ты можешь вылечить? Глубокая рана или потерянная конечность? И самое главное — что нам с этим делать дальше?       Она замолчала, глядя мне прямо в глаза. Её зрачки были расширены от пережитого страха, но взгляд — ясным, цепким, умным. В этот момент она была не моей младшей сестрёнкой, которую я искал целый год. Она была взрослой женщиной, которая понимала, что от её холодного расчёта сейчас зависит, будем ли мы жить завтра.       — Я не знаю, — честно ответил я. — Ни на один из этих вопросов.       Люмин кивнула. Похоже, другого ответа она и не ждала.       — Значит, будем выяснять, — сказала она.       Она поднялась с колен, отряхнула платье и прошла к столу, где лежали её пожитки. Я смотрел, как она роется в свёртках, и внутри у меня всё сжималось от нехорошего предчувствия. Она вернулась, держа в руках маленький нож — лезвие тускло блеснуло в утреннем свете.       — Что ты задумала? — спросил я, хотя уже догадывался.       — Нам нужно знать, как это работает, — сказала она уверенно. — Если ты можешь лечить, мы должны понять пределы. И начинать надо с малого. Очень малого.       Она села напротив, положила левую руку на колено ладонью вверх. Правой поднесла нож к указательному пальцу. Я дёрнулся, схватил её за запястье.       — Ты с ума сошла? Резать себя? Нельзя на себе такое проверять.       — Это просто царапина, Итер. — Она посмотрела на меня спокойно. — Я столько раз резалась, пока училась готовить, что уже не считаю. Если ты сможешь залечить даже такую мелочь, мы хотя бы поймём, что это не случайность.       — А если не смогу? — Мой голос прозвучал глухо. — Ты просто поранишься зря.       — Значит, будем знать, что это срабатывает только когда ты на грани, — пожала она плечами. — Тоже полезно.       Я смотрел на её тонкий палец и чувствовал, как внутри поднимается волна протеста. Она только что плакала от страха, что я мог умереть из-за неё, а теперь сама лезет под нож. Но в её глазах была та самая упрямая решимость, которую я уже начал узнавать. Спорить бесполезно.       — Ладно, — выдохнул я, отпуская её руку. — Только неглубоко. Она кивнула. На мгновение зажмурилась, закусила губу и быстрым движением провела лезвием по подушечке пальца. Тонкая алая полоска вспухла мгновенно, и на ней выступила капля крови — яркая, почти оранжевая в солнечном свете.       — Давай. Попробуй.       Я взял её ладонь в свои, смотрел на порез, на крошечную ранку, и не знал, что делать. В прошлый раз всё случилось само — я просто хотел, чтобы она жила, и свет полился из меня помимо воли. А сейчас я сидел, сжимал её руку, хотел помочь, но ничего не происходило.       — Не дави, — тихо сказала Люмин. — Просто... представь, что эта ранка исчезает или представь как ты хочешь чтоб мне стало лучше, придумай что-нибудь.       Я закрыл глаза. Попытался вспомнить то чувство — как тепло разливалось по рукам, как свет выходил из ладоней, как успокаивал боль и она перетекала в меня. Я искал это ощущение внутри, но отзывался только шрам. Точно, шрам. Как там его называл отец — Эхом?       И вдруг почувствовал — слабое, едва заметное покалывание в кончиках пальцев. Я открыл глаза и увидел, что из моих ладоней льётся свет. Не яркий, не ослепительный, как в прошлый раз, — бледный, дрожащий, как пламя свечи на ветру. Он окутал палец Люмин, и я смотрел, затаив дыхание, как края ранки смыкаются. Неприятно кольнуло подушечку моего собственного пальца и тут же это ощущение пропало.       У Люмин же кровь перестала течь, кожа сравнялась, и через несколько секунд на месте пореза не осталось ничего.       Она поднесла палец к глазам, осмотрела со всех сторон. Потёрла место пореза большим пальцем. Ни следа.       — Работает, — сказала она дрожащим голосом. — Даже на такой мелочи.       — Я почувствовал, — сказал я. — Твою боль. Снова. Маленькая, незаметая, но... я почувствовал.       Люмин нахмурилась.       — Значит, плата всегда одна, ты забираешь не только рану, но и часть боли. Даже от царапины.       — Похоже на то.       Она помолчала, покусывая губу.       — Это плохо, Итер. Если ты будешь лечить кого-то серьёзно раненого, ты можешь просто не выдержать. Твоё тело возьмёт на себя всё — и рану, и боль, и всё остальное, что можно вылечить. Это не лечение, это... обмен жизнями.       — Но я же выдержал вчера, — возразил я.       — Вчера ты едва не умер, — отрезала она. — Мы не знаем, повезло тебе или это предел. Но проверять на ком-то ещё я тебе не дам. По крайней мере, пока не поймём, как это контролировать и есть ли способ уменьшить плату.       Она встала, убрала нож и посмотрела на меня сверху вниз.       — Пока что вывод один: ты можешь исцелять по желанию. Но это же подтверждает, что ты тоже алхимик. — Она вздохнула, и плечи её опустились. — Но с этим ничего не поделать, а теперь давай завтракать. Эксперименты экспериментами, а есть хочется. Зато потом можно будет постараться более детально разобраться что это вообще такое.