Несовершенные

      Я открыл глаза, и первое, что я увидел, был потолок.       Не тот, к которому я привык — низкий, деревянный, с трещиной, которая шла от стены к окну и которую я знал с детства. Этот был чужим, с выбеленными досками, кое-где пожелтевшими от времени, с пятнами сырости в углах. Солнце пробивалось сквозь грязное окно, резало глаза, заставляло щуриться, и я вообще не мог понять, где я, как здесь оказался и почему всё вокруг пахнет не кровью и химией, а сухими травами и старой пылью.       Тело не слушалось — я попытался приподняться, но руки дрожали, подкашивались, и я бессильно упал обратно на подушку. Мышцы ныли так, будто меня били, — долго, методично, не жалея. Шрам под сердцем пульсировал отдельно от всего остального, жил своей жизнью, не совпадал с дыханием, мешал сосредоточиться, и это чувство — чужой ритм внутри собственного тела — было почти таким же страшным, как та темнота, из которой я только что выбрался.       Я не помнил, как здесь оказался. Последнее, что осталось в памяти — подвал, каменный холод, запах металла и смерти, крик Лии, который всё ещё звучал в ушах, когда я проваливался в ту чёрную, тягучую бездну. А потом — голос. Кто-то вытаскивал меня оттуда, разговаривал со мной, держал за руку, но слова рассыпались, как песок, оставляя только смутное ощущение тепла и света, который пульсировал в такт чужому сердцу.       Теперь этого голоса не было. Только тишина, нарушаемая моим собственным дыханием, и солнечные зайчики, пляшущие на стенах. Тишина пугала сильнее, чем если бы кто-то кричал. Потому что в тишине можно было услышать всё — каждый скрип половиц, каждый шорох за окном, каждое движение где-то там, за пределами этой комнаты, и я лежал, боясь дышать, боясь, что малейший звук привлечёт чьё-то внимание.       Я попытался сесть снова — медленно, осторожно, опираясь на локти, задерживая дыхание, чтобы не закричать от боли, которая вспыхнула в груди. Удалось. Я сидел на чужой кровати, в чужой комнате, и смотрел на свои руки — исхудавшие, бледные, с едва зажившими ссадинами на запястьях, там, где ремни врезались в кожу.       И только тогда я заметил движение рядом.       На полу, прислонившись спиной к кровати, спала девочка. Её голова склонилась набок, светлые волосы рассыпались по плечам, спутанные, перепачканные — не то грязью, не то кровью. Руки безвольно лежали на коленях, и я видел, что они тоже исхудавшие, в синяках. Она дышала ровно, глубоко — видимо очень устала.       Я замер. Не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд. Лицо её казалось смутно знакомым — в чертах лица, в том, как спадают волосы, в изгибе бровей, но я не мог вспомнить, откуда я её знаю. В голове всплывали обрывки — голос, светлые волосы, разметавшиеся по плечам, руки, режущие ремни. Но эти воспоминания путались с кошмарами, с той тьмой, в которую я проваливался, и я не уверен был, что было явью, а что — бредом умирающего.       Мысли лихорадочно метались. Где я? Кто она? Что с отцом? Вдруг это всё часть эксперимента? Вдруг меня привезли в другое место, чтобы продолжить? Вдруг она — подставная, чтобы усыпить бдительность, чтобы я расслабился и тогда они…       Я сидел неподвижно, боясь дышать, боясь, что малейший звук привлечёт её внимание. И в то же время понимал: если она враг, ей ничего не стоит убить меня сейчас. Беспомощного, привязанного к постели собственной слабостью, не способного даже подняться без того, чтобы не закружилась голова. Но она не убивала. Она просто спала, уставшая, беззащитная.       Это сбивало с толку сильнее, чем если бы она держала нож у моего горла.       Я осторожно откинул одеяло. Каждое движение давалось с трудом — ноги дрожали, голова кружилась, шрам ноет, но я заставил себя встать, держась за стену, за край кровати, за всё, что попадалось под руку. Она не проснулась. Я сделал шаг, второй, третий, выбираясь из комнаты в прихожую.       Я вышел в прихожую. Узкую, тёмную, с покосившейся вешалкой у стены. На полу — старый половик, вытертый почти до дыр. Чистота была повсюду — ни пыли на половицах, ни грязи у порога. В углу стоял веник, прислонённый к стене, и ведро с водой, накрытое тряпкой.       Я прошёл на кухню. Маленькую, с очагом, где ещё тлели угли, с грубо сколоченным столом и двумя лавками по бокам. Посуда — несколько глиняных мисок и кружек — была вымыта и составлена на полке. На столе стояла кружка с водой, рядом лежал краюха хлеба, прикрытая чистой тряпицей. Всё было разложено с такой тщательностью, будто здесь ждали кого-то важного. Или будто хозяйка боялась, что гость, очнувшись, не найдёт самого необходимого.       Я оглянулся и удивился снова — везде чисто и прибрано. И это пугало меня больше, чем если бы я нашёл следы насилия. Потому что я не понимал, зачем это делать, если не ждать чего-то взамен.       Я вернулся в прихожую и заметил дверь, ведущую куда-то вверх. Широкая лестница, с перилами, покрытая слоем пыли, что было очень странно в отличии от того, что я уже видел. Она уходила на второй этаж. Ступени скрипели под ногами и я каждый раз останавливался и прислушивался, не разбудил ли я ту девочку.       На втором этаже меня встретила разруха. Комната была завалена обломками досок, где-то в потолке зияла огромная дыра, и сквозь неё виднелось небо. Ветки деревьев заглядывали внутрь, шевелились на ветру, и солнечные зайчики плясали на стенах. Здесь никто не убирал. Здесь царила та самая запущенность, которую я ожидал увидеть во всём доме.       Я спустился обратно и остановился у шкафа, стоящего в углу прихожей. Дверца его была покосившейся, но внутри я увидел знакомую вещь. Мою куртку. Ту самую, в которой я ходил с отцом в город, которую он купил мне прошлой осенью. Она была разодрана, рукав висел на нитке, на груди темнело большое пятно — кровь? Я не знал. Но она была здесь. Мои вещи были здесь.       Я стоял, глядя на куртку, и не мог пошевелиться. Кто-то принёс её сюда. Кто-то сложил мои вещи в этот шкаф. Кто-то ждал, что я проснусь.       Значит, это не плен. Или плен, но такой, где пленнику возвращают его одежду? Все это было очень странно       Я и не знал, что думать. Голова гудела, в груди болело, и я чувствовал, как усталость снова наваливается. Но я заставил себя осмотреться ещё немного.       Я нашёл дверь на улицу, вышел и оказался на заднем дворе.       Солнце уже поднялось высоко, грело по-настоящему, и этот свет, тёплый и спокойный, казался мне невероятным после той тьмы, которая была в подвале. Сел за дверью на веранде, прислонившись спиной к стене и задумался — надо было понять, что делать. Надо было решить — бежать или остаться. Я впервые оказался в такой ситуации и всё мне казалось неправильным.       Но сил не было. Усталость навалилась тяжёлой, неодолимой волной, и я, сам того не замечая, провалился в дремоту       Я не знаю, сколько прошло времени. Может, час, может, два.       Сквозь сон я слышал звуки — хлопанье дверей, торопливые шаги, какой-то приглушённый вскрик, но не мог проснуться, не мог открыть глаза, слишком уж устал и солнце хорошо пригревало. Потом шаги стихли, и наступила тишина — это очень плохой знак. Так и есть — через мгновение я почувствовал, что кто-то смотрит на меня.       Я открыл глаза.       Та девочка, что спала у кроватя стояла в проходе. Лицо её было белым, глаза красными, будто она плакала — или не спала всю ночь. Она смотрела на меня, и в её глазах было столько всего — надежда, страх, какая-то отчаянная, почти болезненная радость, — что я не мог выдержать этого взгляда. Я отвёл глаза и ждал, что будет дальше.       Она шагнула ближе. Осторожно, будто подходила к раненому зверю, который мог броситься в любую секунду. Светлые волосы её были спутаны, под глазами залегли тёмные круги, руки дрожали. Она была измождена, изранена, но держалась прямо, не опускала плечи.       Она открыла рот, чтобы что-то сказать, и я почувствовал, как внутри всё сжимается, готовится к удару. Она скажет, что всё хорошо, что я в безопасности, что она здесь, чтобы помочь. Так говорил отец перед тем, как дать мне ту воду. Так говорят все, кто хочет, чтобы ты расслабился, перестал сопротивляться, поверил.       — Кто ты? — спросил я, и голос мой прозвучал глухо, почти зло. Я перебил её, даже не дав начать, и сам удивился этой резкости, ведь никогда в жизни не потупил бы так.       Лицо её дрогнуло, на секунду в глазах мелькнула боль, такая острая, что я почти поверил в неё, почти, но тут же отбросил эту мысль. Нельзя верить, это очевидная уловка. Каждый, кому я доверял, оказывался тем, кто хотел меня использовать. Отец, который учил меня с рождения, а потом привязал к столу. Альбедо, который смотрел на меня с жалостью, но всё равно нажимал на рычаги. Даже та девочка, Лия, — она смотрела на меня с надеждой, а потом умерла у меня на глазах. Хотя у неё, как и у меня, не было совсем никакого выбора…       — Ты проснулся, — голос её был тихий, почти беззвучный. — Ты… ты наконец очнулся. Я так боялась, что ты не проснёшься.       Она говорила, а я не слушал. Она была похожа на меня. Черт возьми, она была очень сильно похожа на меня. Если не думать о недавно произошедшем, то я даже сказал бы, что мы с ней близнецы.       — Мы близнецы, — сказала она, будто читая мои мысли. Слова эти повисли в воздухе, тяжёлые, неправдоподобные.        — Я твоя сестра, меня зовут Люмин       После этих слов мысли в голове окончательно переплелись, смешались и образовали такой клубок, что невозможно было распутать. Я сам не помнил ничего из детства, а отец ничего не рассказывал мне даже про мать, хотя я его спрашивал несколько раз. Так что о сестре я даже и подумать не мог.       — Сестра, — повторил я, и голос мой прозвучал хрипло, почти с насмешкой. — У меня нет сестры.       Она не отступила. Не отвела взгляд, не заплакала, не стала оправдываться. Просто кивнула, словно ожидала этого, и сказала:       — Я знаю. Ты не помнишь. Вероятнее всего ты даже не знаешь об этом, отец тебе не рассказал бы. Но я расскажу — мы были совсем маленькие, когда нас разлучили: наши родители развелись, когда нам был год. Отец забрал тебя, а мама — меня.       Она рассказывала, и я слушал, не веря, но и не отвергая её слова. Пересказала всё — как узнала обо мне, как искала целый год, как обошла весь город, как нашла лабораторию, как вытащила меня из подвала, как тащила через весь город, как боялась, что я умру у неё на руках.       Я слушал, и перед глазами вставали обрывки — голос, который говорил «Не смей умирать», светлые волосы, разметавшиеся по плечам, руки, режущие ремни. Это была она. Это она вытащила меня из той тьмы.       — Я искала тебя целый год, — заканчивала она свой рассказ, и я видел, как тяжело ей даются эти слова, как слёзы наворачиваются на глаза, как её голос срывается, но она продолжает, потому что, наверное, думает, что если расскажет всё, я поверю. — Каждый день. Каждую ночь. Я обошла весь город. Я спрашивала всех. Я думала, что ты умер, что никогда тебя не найду, что останусь одна навсегда.       Она замолчала. Смотрела на меня, ждала. Я молчал. Верить? Не верить? Все казалось очень запутанным и странным, но ее история внесла ясности.       — Я тебя не помню, — сказал я наконец, и голос мой прозвучал уже с меньших холодом. — Мы были слишком маленькие.       Она вздрогнула. Я заметил, как дрогнули её плечи, как на секунду опустились уголки губ, как что-то болезненное мелькнуло в глазах и тут же исчезло, спряталось. Она не заплакала. Не отвернулась. Просто кивнула, медленно, тяжело, будто этот кивок стоил ей неимоверных усилий.       — Я знаю, — сказала она. — Ты не помнишь. Но я помню. Я помню всё.       Она встала. Да, как я и предполагал — она уйдёт, бросит меня здесь, одного, как все, но вместе этого она протянула руку.       Я удивился.       — Пойдём, — голос её был ровным, спокойным, будто ничего не случилось. — Тебе нужно поесть.       В голове была пустота. Только одна мысль: «Если это ловушка, зачем она спасла меня? Если это не ловушка… тогда…»       Я взял её за руку.       И в тот момент, когда её пальцы сомкнулись вокруг моих, что-то дрогнуло во мне. Недоверие, которое держало меня всё это время, не исчезло, но ослабло, дало трещину. Она могла врать. Могла быть подослана. Но тогда зачем она притащила меня сюда, уложила на кровать, перевязала рану, ухаживала, пока я был без сознания? Враги не тратят силы на тех, кого хотят использовать. Враги не плачут от облегчения, когда их жертва открывает глаза.       Её ладонь была шершавой, в мозолях, пальцы — исхудавшими. Это были руки человека, который работал, который боролся, который не спал ночами.       Она сказала — целый год. Но я знал одно: если она хотела меня убить, она могла сделать это в подвале, когда я лежал привязанный к столу, без пульса, с этим странным светом под рёбрами. Она могла оставить меня там, уйти, забыть. Но она вытащила меня. Принесла сюда. Спала на полу рядом, чтобы успеть, если я начну задыхаться, если сердце остановится, если случится что-то ещё.       Я посмотрел на неё. Она стояла рядом, ждала, не торопила, не говорила лишних слов.       — Ладно, попробуем.       Она не улыбнулась. Не кивнула. Просто сжала мою руку чуть крепче и повела меня в дом. Помогла мне лечь, подоткнула одеяло, а потом вышла. Я слышал, как гремит посуда, как плещется вода, как трещат дрова в очаге. Потом она вернулась, неся в руках деревянную миску с тёплой водой, чистые тряпицы и маленький глиняный горшочек, из которого пахло травами.       — Нужно сменить повязку, — сказала она, ставя всё на тумбочку рядом. — Если не будешь шевелиться, быстро сделаю.       Она уже делала это раньше, пока я был без сознания. Я знал, потому что повязка была новой, чистой, и шрам не болел так, как должен был болеть, если бы за ним не ухаживали.       Я кивнул.       Она присела на край кровати, протянула руку к подолу моей рубахи. Я напрягся. Она заметила, остановилась.       — Я сам, — мой голос прозвучал резче, чем я хотел.       Она отодвинулась, давая мне пространство. Я с трудом, но подтянул рубаху, обнажая грудь. Шрам — длинный, рваный, всё ещё багровый по краям, тянулся от рёбер к самому сердцу. Я не смотрел на него, но чувствовал на себе её взгляд.       — Трудно было? — спросил я, не зная зачем.       Она не ответила сразу.       — Когда я тебя нашла, он кровоточил. Больше всего боялась, что ты истечёшь кровью, пока мы будем идти.       Она взяла тряпицу, смочила в воде, начала осторожно снимать старую повязку. Я смотрел на её пальцы, на то, как они дрожат, как она старается не касаться краёв раны. Когда ткань отлипла от кожи, я почувствовал жжение, стиснул зубы, но не шелохнулся.       — Терпи, — она смочила новую тряпицу в отваре, отжала и приложила к шраму, водила тряпицей по краям раны, стирая засохшую кровь, и я чувствовал, как постепенно отпускает напряжение.       Она наклонилась ближе, чтобы достать до нижнего края. Её волосы коснулись моей руки, и я отдёрнул её, как от огня. Она замерла, подняла голову.       — Что?       Я не знал, что сказать. Не мог объяснить, почему её прикосновение заставило меня сжаться. Может, потому, что отец тоже был таким ласковым. Может, потому, что в подвале, перед тем как всё началось, кто-то тоже прикасался ко мне, готовя к эксперименту.       — Ничего, — сказал я, отводя глаза.       Она не спросила больше. Просто отодвинулась, давая мне время. Я сидел, чувствуя, как стучит сердце и думал о том, что она могла бы обидеться, могла бы настаивать, могла бы спросить, почему я такой. Но она не спросила.       — Все, продолжай, — с ноткой вины в голосе я разрешил продолжить.       Она кивнула и снова взялась за тряпицу. Теперь её движения были ещё медленнее, ещё осторожнее. Она почти не касалась меня, только прикладывала ткань. Я смотрел на её руки, на то, как она сосредоточена, как кусает губу, когда очередное движение причиняет мне боль. Она боялась сделать мне больно. Это было видно.       Когда она накладывала новую повязку, её пальцы дрожали. Я заметил это. Может, от усталости, может, оттого, что она тоже боялась.       — Всё, — сказала она, закрепляя конец. — Теперь лучше?       Я кивнул. Она убрала тряпицы и миску, встала. Я хотел сказать что-то, но не знал что. Спасибо? Это было слишком мало. Извини? За то, что отдёрнулся? Я не был уверен, что должен извиняться.       Она вышла, оставив меня одного с шрамом, который теперь почти не болел. Я лежал, глядя в потолок, и слушал, как она ходит по дому.       Сначала загремела посуда — она мыла миску и тряпицы, потом хлопнула дверь на задний двор — вынесла грязную воду. Шаги её звучали то на кухне, то в чулане, то снова в прихожей. Она двигалась быстро, но без суеты, и каждый раз, проходя мимо открытой двери, я видел её — она то раскладывала что-то на полке, то поправляла тряпки, то подметала пол, оставляя за собой чистоту.       Она не заходила ко мне. Может, думала, что я сплю. Может, боялась помешать. Я смотрел, как она мелькает в проходе, и чувствовал, как постепенно отпускает то напряжение, которое держало меня всё это время.       Она была похожа на хозяйку, которая привыкла заботиться о доме. Да нет уж, она и есть хозяйка — все делает сама, так ещё и обо мне заботится.       Когда она в очередной раз прошла мимо, неся в руках стопку чистых тряпиц, я окликнул её.       — Расскажи, — сказал я. — Про этот район. Как ты здесь живёшь.       Она помедлила, потом зашла и села на пол у кровати, прислонившись спиной к стене. Поджала под себя ноги, сложила руки на коленях, и я заметил, как она привыкла сидеть так — на полу, у стены, готовая в любой момент встать и уйти.       — Здесь не так страшно, как кажется на первый взгляд, — начала она. — Если знать, куда ходить, а куда нет. Воду беру из общего колодца. Там всегда есть кто-то, но даже те, кто здесь живёт, понимают: вода — это общее. Без воды не выжить, поэтому никто не лезет в драку, если ты просто пришёл набрать ведро. Главное — не попадаться в тёмное время.       Еще на заднем дворе и у соседних домов валяется много старого хлама, — добавила она. — Доски, обломки мебели, ящики. Я ломаю, рублю топором.       — Ты нашла топор?       — Да, нашла в подвале соседнего дома, ржавый был, но я отчистила.       Она говорила, и я слушал, представляя её с топором в руках, маленькую, худую, рубящую доски во дворе. В голове не укладывалось, как она вообще поднимает эту тяжесть.       — Еду покупаю на рынке — есть одна старушка, торгует с утра до обеда, пока не прогонят. У неё можно взять всё, что нужно: хлеб, крупу, сушёные травы. Если сможешь завоевать доверие, то будет скидку делать и оставлять тебе редкий товар. Если повезёт — даже рыбу или мясо. Она не задаёт лишних вопросов, если видит, что ты не из тех, кто приведёт за собой стражу. Я плачу монетами, если они есть, или меняю на вещи, которые нахожу. Представь себе — богатые выбрасывают почти новое, иногда просто так, иногда потому, что цвет не тот или ткань не такая. Я стираю, чиню и или оставляю себе, или несу ей. Она берёт почти всё.       Если же нет ни того, ни другого, то беру всё, что плохо лежит. Главное не наглеть и не брать слишком много, а то запомнят. Если же запомнят — придут, когда меньше всего ожидаешь.       Или ждёшь. Голод не бывает вечным. Рано или поздно что-то найдётся.       Я смотрел на неё и понимал, что значит для неё это «рано или поздно». Она не жаловалась, а просто делала то, что нужно было делать, чтобы выжить.       — А огонь? Как ты его разводишь?       — Спички, — она чуть улыбнулась. — Осталось ещё полкоробка. А нашла там же, на рынке, видать кто-то обронил. Экономлю, стараюсь, чтобы хватило надолго. Если дрова сухие, можно и кресалом, но спички надёжнее.       — А если спички кончатся?        — Найду огниво где-нибудь или выменяю. — сказала она просто. В этом районе всё можно найти, если знаешь, где искать.       Я думал о том, сколько вещей ей пришлось найти, выменять, выпросить, чтобы просто жить здесь. И о том, что она делала это одна.       — Стирка? — спросил я, и вопрос прозвучал неловко, но мне нужно было знать. — Как ты стираешь?       — На краю района есть ручей, около городской стены — ответила она. — Вода холодная, но все равно отстирывается. Развешиваю во дворе, за кустами — там не видно с улицы. Если дождь, сушу в доме, на верёвке, которую натянула между печью и стеной. Ткань сохнет медленно, но другого выхода нет.       Она говорила об этом так спокойно, будто стирка в ледяной воде и сушка над печью были обычным делом.       Вдруг лицо её помрачнело и стало серьёзным. Долго так сидела, потом продолжила:       — Самое важное, чтобы никто не знал, что я здесь живу. Вход всегда через задний двор, через заросли. А до туда добираюсь через задние дворы соседних домов, так будет надёжнее. Окна держу зашторенными, чтобы свет не привлекал внимания. Если нужно выйти, делаю это рано утром или поздно вечером, когда на улицах мало людей. Главные улицы, те, что ближе к центру, обхожу стороной. Там банда орудует, держит всю округу в страхе. Я ни разу с ними не сталкивалась, но слышала истории страшные.       — А если всё-таки придут?       — У меня есть нож. Я всегда ношу его с собой. Если придётся — смогу защититься.       Я вспомнил нож, который видел в своих обрывках памяти, и мне стало не по себе.       — А второй этаж? — перевел я тему, глядя в потолок. — Я видел там дыру.       — Крыша провалилась, — ответила она. — Я туда не хожу, боюсь, что обрушится. Но там, кажется, были вещи прошлых хозяев, можно найти много ценного. Может быть, когда-нибудь, если починить крышу…       Она замолчала, будто поняла, что это слишком далёкое будущее. Потом сказала:       — Я иногда поднимаюсь на лестницу, заглядываю. Там вроде бы коробки стояли, какие-то свёртки. Но я не рискнула. Один раз доска под ногой треснула, я чуть не провалилась. С тех пор реже туда заглядываю.       Я смотрел на неё, на её лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, на её руки, исхудавшие, но цепкие, и думал о том, сколько ей пришлось пережить, чтобы просто остаться в живых. И о том, что она делала это ради меня.       — Ты научилась всему этому сама? — спросил я. — Без помощи?       Она улыбнулась — впервые за день, и в улыбке её была какая-то странная гордость.       — Пришлось. Я не могла ждать, когда кто-то придёт и поможет. Если бы я ждала, я бы умерла. И ты бы умер, потому что я бы не нашла тебя.       Она помолчала, потом добавила:       — В этом районе все так живут. Меняются, торгуются, помогают друг другу, если могут. Но доверять никому нельзя. Ты никогда не знаешь, кто сегодня твой сосед, а завтра воткнёт нож в спину. Я научилась доверять только себе. Но теперь ты здесь, — сказала она. — Вдвоём будет точно легче.       Она не стала ждать следующих вопросов, встала и сказала, что ей нужно принести дров, и вышла, оставив меня одного с мыслями о том, что эта девочка, которая называла себя моей сестрой, была сильнее, чем я когда-либо мог себе представить. Да честно себе признаться — она была сильнее меня.Вечер опустился быстро. Солнце село за крыши соседних домов, и в комнате стало темнеть, только отблески очага пробивались из кухни, ложась на пол неровными жёлтыми пятнами. Я сидел на кровати, поджав под себя ноги, и смотрел, как она снова хлопочет у печи. Движения её были привычными, почти механическими: она помешивала в котелке, подбрасывала дрова, резала хлеб. Иногда она оборачивалась, проверяя, не нужно ли мне чего, и снова возвращалась к своему делу.       Когда она принесла ужин, мы ели молча. Похлёбка была такой же, как утром, но мне казалось, что она вкуснее. Или просто я привыкал к этому вкусу, к этому запаху, к этой девочке, которая сидела напротив и пила воду из кружки, делая вид, что не замечает, как я смотрю на неё.       — Почему ты меня искала? — спросил я.       Она замерла. Кружка в её руке на мгновение застыла в воздухе, она опустила её на стол и посмотрела на меня.       — Я уже говорила.       — Скажи ещё раз.       Она помолчала, потом ответила:       — Потому что было пусто.       Я ждал продолжения, но она замолчала, как и предыдущий раз, глядя в свою кружку, водя пальцем по её краю. Тишина затягивалась, и я понял, что она сказала всё, что хотела.       — Всю жизнь, — впервые продолжила она эту тему. — Я не знала, чего не хватает. Мама была рядом, в доме было тепло, я ела, спала, играла. Казалось бы все было так хорошо, но внутри всегда было пусто. Как будто кто-то отрезал кусок меня и унёс с собой. Я думала, что это нормально. Думала, что все так живут.       Она замолчала, потом снова заговорила:       — А потом в какое-то я спросила маму, есть ли у меня брат. Не знаю даже хотела ли я спрашивать это, но слова сами вырвались в тот момент. И она рассказала. Всё рассказала. И я поняла, что это ты. Ты — тот кусочек, которого не хватало.       — Я не знаю, чувствуешь ли ты то же самое, но я искала тебя не потому, что хотела кого-то спасти. Я искала тебя, потому что без тебя я была неполной.       — Я не помню тебя, я не помню, как мы были вместе. Не помню маму. Не помню ничего, кроме отца и его лаборатории.       — Я знаю, — ответила она.       — Но когда ты говоришь, я чувствую… — я замолчал, не зная, как объяснить. — Твой голос. Я слышал его там, в темноте. Ты говорила, что не бросишь меня. И я поверил. Я не знаю почему, но поверил.       Мы снова замолчали. Я доел похлёбку, она убрала посуду. Когда она вернулась, в руках у неё была свеча. Она поставила её на тумбочку, зажгла от уголька из очага. Маленький жёлтый огонёк разогнал темноту, заставил тени спрятаться по углам.       — Ложись, — сказала она. — Завтра будет новый день.       Я лёг. Она села на пол у кровати, прислонившись спиной к стене, и я почувствовал, как её тепло — совсем слабое, едва заметное — касается моей руки.       — Ты не пойдёшь спать? — спросил я.       — Посижу ещё, — ответила она. — Вдруг тебе что-то понадобится.       Я посмотрел на неё. На то, как она сидит на полу, привалившись спиной к стене, поджав колени, кутаясь в старую куртку. На то, как её плечи опущены, как она зевает, прикрывая рот ладонью, но не двигается с места. Она была уставшей. Измотанной. Но она не уходила.       — Почему ты не ложишься? — спросил я. — Кровать большая. Вместе было бы теплее.       — Я боюсь.       — Чего?       — Во сне я могу повернуться, задеть твой шрам. Ты ещё не привык ко мне. Я не хочу, чтобы тебе было больно.       Я хотел сказать, что она не сделает мне больно, что я не отдёрнусь, что я уже привык, но я не был уверен, что это правда. Я помнил, как вчера отдёрнулся, когда её волосы коснулись моей руки. Помнил, как она отступила, не спрашивая, не обижаясь.       — Я могу лечь на пол, — сказал я. — А ты на кровать. Тогда ты не заде…       — Нет, — перебила она, и голос её прозвучал твёрже, чем я ожидал. — У тебя день назад была дыра в груди. Ты должен спать на кровати.       Она уже закрыла глаза, откинувшись на стену, давая понять, что разговор окончен.       Я лежал, чувствуя её присутствие рядом, и думал о том, что она сказала. О пустоте. О том, что я был тем куском, которого ей не хватало. Может, и она была тем же для меня. Может, поэтому я так легко поверил отцу, когда он сказал, что я должен помочь ему. Может, поэтому я так хотел, чтобы он был прав. Я искал что-то, чего не мог найти. В этих размышлениях я уснул.       

***

      Не прошло и пары часов, как я проснулся посреди ночи от того, что сердце стучало как бешеное, рубаха прилипла к спине, а руки тряслись.       Я не помнил, что конкретно мне снилось. Только обрывки — темнота, чей-то крик, боль в груди, свет, который бил в глаза, и ремни, врезающиеся в запястья. Всё смешалось, склеилось в один комок, и когда я открыл глаза, я ещё не понимал, где я. В комнате было темно. Свеча давно погасла, и было так страшно, я не понимал где я и что случилось.       Я попытался сесть, но руки дрожали, и я только сжал одеяло, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. Я не мог отдышаться, не мог понять, где кончается сон и начинается явь.       И тогда я услышал её голос.       — Я здесь.       Она сидела рядом, на полу, привалившись спиной к кровати. Её рука лежала на одеяле, совсем близко от моей. Я не знал, как долго она здесь сидит, но она не спала — это было видно по тому, как быстро она отозвалась.       — Ты тяжело дышал, — сказала она тихо. — Я подумала, что тебе снится что-то страшное.       Я хотел сказать, что всё нормально, что я просто проснулся, но не мог. Горло сдавило, и я только смотрел на неё, чувствуя, как постепенно отпускает, как дыхание выравнивается.       — Это просто сон, — сказала она. — Ты не в там. Ты здесь.       Я знал, что она права. Я чувствовал дерево кровати под спиной, запах трав, её тепло. Но страх не уходил. Он сидел в груди, там, где пульсировал шрам, и не отпускал.       — Расскажи что-нибудь, — сказал я. — Что угодно.       Она помолчала. Потом начала рассказывать. О том, как нашла этот дом. О том, как в первую ночь боялась заснуть, потому что каждый шорох казался шагами. О том, как училась разводить огонь и в первый раз чуть не сожгла кухню. О том, как нашла веник на рынке и несла его через весь район, боясь, что его отнимут.       — Я была такой глупой, — сказала она, и в голосе её слышалась улыбка. — Думала, что если буду прибираться, дом станет уютным. Но он всё равно был пустым. Пока ты не пришёл.       Она говорила тихо, спокойно, и я слушал, чувствуя, как постепенно отпускает, как сердце бьётся ровнее, как дыхание выравнивается. Я не помню, когда уснул. Только смутно помню, что она продолжала говорить, даже когда я уже не мог разобрать слов.

***

      Я проснулся оттого, что в комнате кто-то зевнул. Люмин стояла у порога, завязывая на поясе старую сумку, и не заметила, что я смотрю. Лицо её было бледным, под глазами залегли тёмные круги. Она зевнула снова, прикрывая рот ладонью, и я увидел, как дрожат её руки, когда она поправляет лямку сумки.       — Ты не спала, — сказал я.       Она вздрогнула, обернулась. На секунду в глазах мелькнуло что-то — виноватое? — но тут же пропало.       — И тебе доброе утро, — ответила она, натягивая куртку.       — Ты не спала, — повторил я только что сказанную фразу.       — Нет, спала. Просто рано встала. — подозрительно быстро она опровергла мои подозрения.       Я не поверил. Видел, как она трёт глаза, как сдерживает очередной зевок, как кутается в старую куртку, хотя в комнате было тепло. Она не спала. Может, всю ночь сидела у моей кровати, боясь, что кошмар вернётся. Может, просто не могла уснуть, потому что привыкла быть настороже. Я хотел сказать что-то, но она опередила:       — И вообще — мне нужно сходить за продуктами. Старушка и сегодня торгует, я быстро.       — Я одна схожу, — добавила она. — Ты лежи, отдыхай. Тебе нужно набираться сил.       Я кивнул. Она вышла, и я слышал, как хлопнула дверь, как стихли её шаги, как наступила тишина. В доме было тихо. Слишком тихо. Я слышал, как скрипят половицы, когда ветер налетал на стену, как капает вода в ведре, которое она забыла убрать. И больше ничего.       Я поднялся. Ноги слушались лучше, чем вчера, голова кружилась, но не так сильно, и я смог встать, держась за стену, за край кровати. Шрам ныл, но это была привычная, почти спокойная боль.       Я вышел в прихожую. Шкаф стоял у стены, покосившийся, с приоткрытой дверцей. Или не успела, или не хотела. Я потянул за ручку, и дверца со скрипом поддалась.       Внутри висела моя куртка — разодранная, с тёмным пятном на груди. Рядом лежали свёртки, тряпицы, деревянная коробка. Мне стало интересно и я вытащил её, опустился на корточки, чтобы не упасть, и открыл крышку.       Там лежали листы бумаги. Серая, шершавая, местами пожелтевшая бумага, сложенная так, чтобы поместиться в коробку. Я вытащил первый, развернул. Это была карта. Да, точно, это карта нашего города.       Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Всё было разлиновано улицами, переулками, площадями с поразительной точностью. Кварталы, рынки, пустыри, даже тот заброшенный район, где мы сейчас жили. И каждый участок, каждый дом и магазин был исчерчен крестиками. Маленькими, аккуратными, они покрывали бумагу так плотно, что местами сливались в сплошные пятна. Я перевернул лист. С другой стороны были такие же крестики. Я вытащил второй, третий, четвёртый. Десятки листов. Тысячи крестиков.       Она обошла весь город. Каждый квартал, каждый переулок, каждый двор, каждую подворотню. Она искала меня везде, где только можно и нельзя.       Я сидел на полу, держа карту в руках, и вспоминал, как она рассказывала о своём годе поисков — сухо, без подробностей, будто это было не важно. Вспомнил, как отвела глаза, когда я спросил, как она боялась. И теперь я понял, почему не хотела говорить. Не потому, что боялась показаться слабой. Потому что не могла объяснить словами то, как это было на самом деле. Но теперь я понял.       Опираясь на стену, я вышел в прихожую. Шкаф был закрыт, вещи лежали на своих местах. Я постоял, прислушиваясь к себе, и понял, что не хочу возвращаться в комнату. Не хочу лежать, смотреть в потолок и ждать, когда она вернётся.       Я подошёл к двери во двор, отодвинул защёлку и вышел на веранду — там где мы впервые встретились.       Солнце уже поднялось высоко, и воздух был прозрачным, чистым. В лицо дунул ветер, сухой и тёплый, принося запахи пыли, сухой травы и чего-то ещё — может, старой древесины, может, цветов, которые росли где-то за домами. Я стоял на пороге, щурясь от света, и чувствовал, как ноги дрожат, но не подкашиваются. Я мог стоять. Мог идти. Да, надо возвращаться в обычным темп жизни, а не лежать днями напролёт на кровати.       Я сделал шаг, потом другой, спустился с крыльца, пробрался по зарослям и оказался на улице.       Дорога была пустынной. По обе стороны тянулись такие же покосившиеся заборы, заросшие кусты, старые, полуразрушеные дома. Где-то вдалеке лаяла собака, кричал петух, но здесь, рядом, было тихо. Тени от деревьев лежали на земле длинными полосами, и я шёл по ним, чувствуя, как солнечные пятна касаются лица, сменяются прохладой, снова уступают теплу.       Я не знал, куда иду. Просто шёл, смотрел на покосившиеся стены, на заколоченные окна, на мусор, который ветер сгрёб в кучи у заборов. В одном из дворов стояла старая телега без колёс, в другом — груда досок, поросшая крапивой. Жизнь здесь была другой. Тяжёлой, неустроенной, но она была. Кто-то развешивал бельё за домом, кто-то рубил дрова, где-то плакал ребёнок.       Я дошёл до перекрёстка и остановился. Дорога уходила вправо, к центру, туда, где были рынки, люди, шум. Влево — к окраине, к пустырям и заброшенным домам. Прямо — обратно, к дому, где меня ждали.       Я посмотрел на дорогу, ведущую в город. Могу уйти. Могу пойти туда, найти отца, спросить, почему он это сделал. Могу просто уйти, забыть эту девочку, которая называет себя моей сестрой, и начать новую жизнь. Один.       Я стоял, смотрел на серую ленту дороги, уходящую вдаль, и чувствовал, как внутри всё сжимается. А потом я подумал о том, что будет, если я уйду. Она вернётся с рынка, поставит сумку, зайдёт в комнату и увидит пустую кровать. Будет искать, звать, бегать по улицам, как тогда, когда искала меня целый год опять. И не найдёт.       Я вспомнил её лицо, когда она нашла меня на веранде. Вспомнил её голос, когда она рассказывала о пустоте. Вспомнил её руки, когда она меняла повязку, и то, как она отступила, не спрашивая, не обижаясь. Вспомнил карту, испещрённую крестиками, и топор, который она тащила через весь район.       Я развернулся и пошёл обратно.       Дом встретил меня тишиной. Я зашёл, сел на веранду, прислонившись к стене. Солнце уже клонилось к закату, тени стали длиннее, и воздух начал остывать. Я сидел, глядя на дорогу, и ждал.       Она появилась, когда небо уже начало багроветь. Я увидел её ещё издалека — маленькую фигурку с сумкой. Она была уставшей, это было видно по тому, как она сутулилась, как переставляла ноги. Но она шла. Возвращалась.       Я не окликнул её. Просто смотрел, как она приближается, как поднимает голову и видит меня.       Она остановилась. Сумка чуть не выпала из рук, но она удержала её, прижала к себе и замерла.       — Ты на улице, — удивилась она, подходя ближе. — Тебе нельзя вставать.       — Я в порядке, — ответил я. — Просто погулял, подышал.       Она подошла к веранде, поставила сумку на ступеньки и села рядом, тяжело дыша.       — Я ходил, — я постарался успокоить её. — Немного.       Она повернула голову, посмотрела на меня.       — Дошёл до перекрёстка, — продолжал я. — Посмотрел на дорогу, которая ведёт в город. Подумал, что мог бы уйти.       Она замерла. Я видел, как напряглись её плечи, как пальцы вцепились в край сумки.       — Но не ушёл, — сказал я.       — Почему? — спросила она.       — Потому что некуда идти, — сказал я. — Потому что здесь есть ты. А ещё я видел твою карту, — сказал я. — И топор.       Она замерла. Потом тихо ответила:       — Ты открыл шкаф.       — Да.       Она молчала, глядя на свои руки. Я ждал.       — Я не хотела, чтобы ты видел, — сказала она наконец. — Думала, ты испугаешься.       — Чего?       — Что я ненормальная. Что я годами ходила по городу, искала человека, которого даже не помнила.       Я смотрел на неё, на её лицо, бледное, и думал о том, что она, наверное, права. Может, это и есть безумие — искать того, кого не помнишь, тратить год на то, что может не привести ни к чему. Но я вспомнил карту, испещрённую крестиками, и понял, что это было не безумие.       — Я не испугался, — сказал я. — Я… не знаю, как это назвать. Но не испугался.       Она подняла глаза. В них было облегчение.       — Завтра пойду с тобой, — сказал я. — Не сидеть же здесь вечно.       Она посмотрела на меня.       — Ты не готов.       — Я знаю, — ответил я. — Но я не хочу сидеть здесь, пока ты рискуешь.       — Хорошо, — сказала она. — Завтра пойдём вместе.