Производная от ненависти

Эвелина Карловна фон Берг сидела в своём кабинете и смотрела в окно, за которым раскинулась декабрьская Москва, серая, мокрая и до костей промозглая, идеально совпадающая с её собственным настроением в этот бесконечный предпраздничный день. На столе перед ней лежала внушительная стопка студенческих работ, половину из которых она уже проверила, но в голове было пусто и гулко, а мысли разбегались в разные стороны, словно потревоженные тараканы, не желая собираться во что-то осмысленное. Она машинально взяла верхнюю работу из оставшейся стопки, и взгляд упёрся в знакомую фамилию — Камилла Рахимова, контрольная по пределам, которую та писала на прошлой неделе с совершенно потерянным видом. Три с минусом, отметила она про себя, но в этой скромной оценке был заметен пусть и небольшой, однако очевидный прогресс, который не мог не броситься в глаза даже при самом предвзятом отношении. Если в сентябре её работы представляли собой форменную катастрофу и хаотичный набор бессвязных символов, то сейчас это был уровень чуть выше самого дна, ошибки всё ещё оставались глупыми и обидными, но ход мысли прослеживался правильный и логичный. Девчонка действительно пыталась шевелить извилинами в своей упрямой голове, и это неожиданное открытие вызвало у Эвелины Карловны что-то отдалённо похожее на сдержанное, профессиональное удовлетворение. — Войдите. — Вошел завхоз, мужик лет шестидесяти, от которого постоянно пахло перегаром и непонятной сыростью. Он работал здесь задолго до женщины, был чем-то вроде талисмана. Его полезность отрицать было невозможно. — Эвелина Карловна, там трубу прорвало в крыле, сантехники нужны. — Решайте. У вас есть бюджет. — Бюджета нет, вы же знаете. — Тогда решайте без бюджета. Это ваши проблемы. — Старик помялся секунду, и, поняв, что большего не добьётся, покинул кабинет, что-то бормоча себе под нос. Этот диалог повторялся каждое утро вот уже две недели, как по писаному. Университет трещал по швам, денег не было катастрофически и даже железный декан, при всём своём характере, ничего не мог с этим поделать. Тишину кабинета разорвала резкая вибрация телефона. Эвелина взглянула на экран и внутри на секунду все оборвалось. — Да, Павел. — Эвелина, я завтра в командировку. На неделю. Ты как там? — Слова, которые женщина слышала всю свою жизнь, вновь раздались по ту сторону трубки, как бы напоминания о неизбежности. — Нормально. — Ходила к Кате? Наступила пауза. Тяжелая, подобно холодной плите, Эвелина не видела смысла в этом диалоге, так как исход всегда был один. — Нет. — Эвелина, она всё еще наша дочь. Не кори себя. — Я не корю, я работаю. Всё, как ты хотел. — Я хотел, чтобы ты не винила себя, а не забыла о её существовании! — Я ничего не забыла, Павел. Просто у меня нет сил идти туда. Ты знаешь. — Ты жестокая, — она тут же сбросила вызов резким движением, после которого её собственные руки ещё несколько секунд дрожали мелкой, противной дрожью, а внутри разливалось совершенно не свойственное ей состояние, почти невозможное для женщины, привыкшей держать всё под контролем. Катя, её дочь, сейчас ей должно было исполниться пятнадцать, если бы не тот роковой случай двухлетней давности, который расколол её жизнь на до и после без малейшей надежды на восстановление. Канун дня рождения, распахнутое настежь окно тринадцатого этажа, и Эвелина помнила абсолютно всё до последней секунды, до последнего судорожного вздоха, до самой мельчайшей детали, которую ни время, ни работа, ни попытки забыться так и не смогли стереть из памяти. Ей казалось, что это случилось только вчера и одновременно с этим казалось, что это никогда не кончится, а память душила её и продолжала сжимать горло ледяными пальцами, всё никак не отпуская и не позволяя дышать полной грудью. Рука сама собой потянулась к нижнему ящику стола, тому самому, который она всегда запирала на ключ и в котором хранила одну-единственную памятную фотографию, самую любимую из всех, что у неё остались. На снимке Катя стояла с двумя смешными косичками на фоне берлинской телебашни, звонко смеялась и обеими руками прижимала к себе облезлого бездомного кота, которого уговорила покормить и который в ответ благодарно тёрся о её щёку. Эту фотографию Эвелина любила больше всех остальных именно потому, что в те далёкие годы их, пусть и с ощутимой натяжкой, но всё же можно было назвать счастливой семьёй, и это слово ещё не казалось насмешкой. — Прости, — сорвалось с её губ почти беззвучно, едва слышным шёпотом, который будто повис в воздухе на одно короткое мгновение и тут же растворился без следа, поглощённый холодной и равнодушной пустотой кабинета.

***

Среда отмеряла очередное собрание. Три часа дня — время, которое ничего хорошего не сулило. Преподаватели расселись по местам, готовясь к привычному ритуалу: обсуждению старых проблем, у которых, кажется, нет ни начала, ни конца. — Итак, успеваемость групп первого курса, — начала декан в своей обычной манере. — Мария Геннадьевна, ваши подопечные? Женщина тяжело вздохнула, поправляя очки. — ПМИ-11 кошмар. Половина группы не сдала вторую контрольную по математике. Особенно... ну, вы знаете. — Конкретнее, — она знала, что имела ввиду коллега, но предпочитала, чтобы люди заканчивали начатое. — Рахимова, например, все так же еле-еле душа в теле. Сидоров, Волков, Морозова вообще забили. Прогуливают, домашку не сдают. — А мне Рахимова нравится. Глаза горят, — отозвался старый профессор Семён Ильич. На протяжении всех планёрок, он то и дело старался защитить девчонку, хотя получалось далеко не всегда. — Она тянет группу вниз, — возразила Мария Геннадьевна. — Средний балл из-за нее падает. — Средний балл это статистика, — твёрдой отчеканил Семен Ильич. — А человек это человек. Некоторым нужны дополнительные занятия. — У меня нет времени на индивидуальные занятия! — Значит, плохой преподаватель. — В кабинете повисла пауза. Семён Ильич всё никак не упускал момента, в который раз бросаясь на защиту, будто только ради этого он приходил на собрания. — Товарищи, — вмешалась Надежда Петровна, сладко улыбаясь. — Давайте без перехода на личности. Эвелина Карловна, а что вы думаете об этой студентке? — Все присутствующие машинально повернулись к фон Берг, явно заинтересованные её ответом, так как в последнее время, от неё не было никаких комментариев в сторону конкретно этой студентки. — Рахимова — средняя студентка. Ни гений, ни безнадежная. Старается, но не хватает способностей. Если продолжит в том же духе, возможно, дотянет до четверок. Если расслабится, вылетит. — А вы к ней на паре придираетесь чаще, чем к другим, — вставила Надежда Петровна. — Я слышала, вы ее вызываете почти каждый раз. — Вы следите за моими методами преподавания? — с неким раздражением, ответила она, явно не собираясь терпеть подобных высказываний в свой адрес. — Ну что вы, просто студенты жалуются... — Пусть жалуются. Я вызываю тех, кто не тянет, чтобы они хоть как-то учились. Если бы мне было плевать, я бы их не трогала. А так, пытаюсь выбить из них хоть каплю знаний. — Или просто унижаете, — тихо сказал кто-то сзади. Женщина ответно обернулась, так внезапно, что Игорь не успел отвернуться. Молодой физик замер, а затем растерянно, уставился глазами в стол, будто там были написаны все тайны мироздания. — Простите? — Я говорю, — он поднял взгляд, — может, ваши методы не всем подходят. Особенно таким... чувствительным студентам. Рахимова, говорят, после ваших пар плачет. — Плачет? — Карловна усмехнулась. — Эта? Она скорее плюнет, чем заплачет. У нее характер как у танка. И если она плачет, то не при всех, а значит, это ее личное дело, в которое не стоит вмешиваться. Моя задача научить, а научить через ласку и похвалу можно только тех, кому это дано от природы. Остальным нужен кнут. — А пряник? — Пряник она получит, когда сдаст экзамен. Если сдаст. Всё. — отрезала женщина и слегка стукнула ладонью по столу, давая понять, что собрание окончено и тема закрыта. Однако в голове засело это проклятое слово, "плачет", и оно теперь крутилось там, как заезженная пластинка, не давая покоя. Камилла Рахимова плачет? Та самая, которая на всех плюёт с высокой колокольни, которая ходит в своей дурацкой косухе и матерится как сапожник? Это казалось совершенно невозможным и не вязалось с тем образом, который Эвелина успела выстроить в своей голове. Выйдя из деканата и собрав все необходимые материалы, она уже собиралась поспешить к себе в кабинет, как вдруг её остановили, и это оказался Семён Ильич, тот самый старый профессор, который вечно лез не в своё дело. Ей даже додумывать не пришлось, с какой целью он её остановил, учитывая его недавние речи на собрании и этот вечный осуждающий взгляд поверх очков. — Эвелина Карловна, минутку, — произнёс он своим мягким, но отчего-то неприятным тоном. — Слушаю, — сухо ответила она, уже предчувствуя, что ничего хорошего из этого разговора не выйдет. — Я насчёт Рахимовой, — начал он. — Вы на неё давите, и давите сильно, но, кажется мне, вы сами не понимаете, зачем именно вы это делаете. — Я прекрасно понимаю, — возразила она с нажимом. — Она должна учиться, и я заставлю её это делать любыми доступными способами. — Нет, — старый профессор взглянул ей прямо в глаза с тем самым невыносимым проницанием, которое всегда выводило её из себя. — Вы в ней что-то видите, что-то такое, что вас одновременно раздражает и, может быть, наоборот, притягивает, хотя вы себе в этом не признаётесь. Я таких случаев много видел за свои сорок лет работы, и когда преподаватель выбирает себе «любимую жертву», это всегда про что-то глубоко личное, спрятанное далеко внутри. Подумайте на досуге, про что это у вас, Эвелина Карловна, — и, не дожидаясь ответа, он развернулся и ушёл, оставляя её одну стоять в пустом коридоре с неприятным чувством, что в неё только что залезли грязными руками. Внутри всё предательски закипало, поднималось откуда-то из глубины живота и требовало выхода. — Иди ты, — по-детски, почти беспомощно бросила она ему вслед, но он уже скрылся за поворотом и не мог этого слышать. — Ничего ты не понимаешь, совсем ничего. Но вечером того же дня, уже дома, она долго сидела на кухне с бокалом красного вина и думала, думала упорно и мучительно, хотя изначально планировала просто забыть этот дурацкий разговор как страшный сон. Она вспомнила тот самый случай, когда они с этой девчонкой случайно столкнулись в коридоре и её дешёвые, безвкусные очки с грохотом упали на пол и разбились вдребезги, и Камилла тогда заплакала прямо при ней, стоя над осколками. Из-за них? Или не только из-за них, а из-за чего-то гораздо большего, что Эвелина тогда не удосужилась разглядеть за своей привычной брезгливостью. Упрямая до скрежета зубов, громкая настолько, что её слышно даже когда она молчит и просто сидит, уткнувшись в тетрадь, и совершенно не смешная в своей вечной, изматывающей битве с тем, что никак ей не даётся. Она спотыкается на ровном месте, летит лицом в грязь на глазах у всей группы, но каждый раз поднимается, отряхивается и снова идёт вперёд, будто даже не догадывается, что можно просто лежать и не двигаться, сдаться и перестать мучить себя. Ответ оказался до ужаса простым и очевидным, и когда Эвелина наконец додумала эту мысль до конца, ей стало трудно дышать. В Камилле, в этой нелепой, громкой и вечно неряшливой девчонке с дурацкими очками, она видела то, что жизнь безжалостно отняла у её собственной дочери. Жизнь, глупое и нелогичное, отчаянное упрямство, желание вставать после каждого падения и идти дальше несмотря ни на что. Камилла была вся здесь и сейчас, без остатка, каждой клеткой своего живого, тёплого тела, а Кати не было совсем и именно поэтому каждое проявление этой безумной, бьющей через край живности отдавалось в ней такой дикой и беспомощной злостью, которую она раньше не могла себе объяснить. Она стукнула бокалом по стеклянной поверхности столика, оставив мокрый след, и тяжело поплелась в спальню, пытаясь отогнать нагрянувшие мысли хотя бы на время, необходимое для сна. Завтра будет новый день, новая пара и новая пытка, где эта упрямая девчонка опять будет тупить у доски, а она, Эвелина Карловна фон Берг, декан факультета, опять будет её уничтожать, хотя теперь, кажется, начнёт понимать, почему делает это с такой безжалостной и необъяснимой методичностью.

***

Она стояла за кафедрой и медленно обводила взглядом притихшую аудиторию, узнавая в каждом из этих сонных, уставших и замученных сессией студентов одно и то же выражение обречённости пополам с надеждой на скорое окончание мучений. Среди этого блёклого, однообразного моря лиц её взгляд, как всегда почти против воли, выхватил одну-единственную напряжённую фигуру на предпоследнем ряду, и Эвелина на мгновение задержалась на ней дольше, чем следовало. Камилла сидела, низко склонившись над тетрадью, в тех же самых треснутых красных очках, которые она упорно продолжала носить после их дурацкого столкновения в коридоре и которые теперь смотрелись ещё более убого, чем раньше, с уродливой полоской скотча на переносице. Её ручка летала по бумаге с какой-то неестественной, отчаянной скоростью, и она строчила так сосредоточенно и самозабвенно, будто от каждого написанного слова и каждой выведенной формулы действительно зависела вся её дальнейшая жизнь. — К доске пойдет Рахимова. — Камилла вздрогнула, но встала. Она привыкла быть частой фигурой у доски, но совсем не привыкла к этому ледяному голосу, протягивающим её фамилию из раза в раз. Девушка послушно вышла, сжав мел в руке. Задание было на нахождение производной сложной функции. Она начала писать. Медленно, осторожно, бормоча под нос каждый шаг, читая будто мантру. Тело было на иголках, Карловна стояла сбоку и смотрела, не как обычно с презрением, а как-то иначе. Через несколько минут Камилла повернулась, бросая взгляды на указку, которую обычно брала женщина, чтобы "настучать" по голове. — Верно, — неожиданно проговорила преподавательница. — В аудитории прошлась волна шёпота, Камилла положила мел на место, облегчённо выдыхая. — Но, — как бы обломически продолжила Карловна, — вы опять потеряли скобки в промежуточных вычислениях. Если бы это был экзамен, я бы снизила балл за оформление. В следующий раз пишите аккуратнее. Садитесь. Камилла опустилась на своё место, чуть ли не пританцовывая от переполнявшего её облегчения, и не успела она ещё толком сесть, как Настя тут же ринулась к ней с поддерживающими объятиями, а Серёжа с соседнего ряда показал большой палец, явно радуясь за подругу гораздо больше, чем радовался бы собственному успеху. Эвелина поймала себя на странном, давно забытом ощущении, которое вдруг шевельнулось где-то в груди, и с некоторым удивлением опознала в нём что-то отдалённо похожее на гордость, хотя это было настолько неуместно и несвойственно ей, что она тут же поспешила подавить это чувство. — Просто работа, — пробурчала она себе под нос, совсем забыв о том, что стоит перед целой аудиторией и что её бормотание могли услышать. — Продолжим занятие. Однако вечером того же дня, когда она сидела в своём кабинете и проверяла оставшиеся работы, её рука привычно потянулась к красной ручке, чтобы вывести очередную закономерную тройку, но вместо этого вывела четыре с большущим минусом, и это вышло как-то само собой, почти рефлекторно. Удивившись собственному поступку и ещё не до конца понимая, что на неё нашло, она отложила тетрадь в сторону и принялась машинально потирать виски, пытаясь осознать, почему вдруг отступила от собственных же строгих правил. А где-то далеко, в маленькой комнате общежития, Камилла Рахимова сидела, уставившись в экран телефона, и смотрела на оценку в электронном журнале, отказываясь верить собственным глазам и уже в пятый раз перезаходя на заветную вкладку, чтобы убедиться, что это не ошибка и не чья-то глупая шутка. — Насть, Серёж, — почти шёпотом произнесла она, будто боясь отпугнуть оценку своим звонким голосом. — Она мне четыре поставила. — Повезло, — зевнул Серёжа, будто это было обыденностью. Было бы, если бы дисциплиной была не математика под кураторством грозы университета. — Сама! Я сама решила! — вскочила она, забыв обо всём. Железка кровати больно впилась в ногу, но Камилла даже не поморщилась — счастье внутри било ключом, заглушая любую боль. Параллельно в голове стучало: "Она видит. Она видит, что я стараюсь. Может, не все потеряно?"

***

До Нового года оставалось две недели, а до экзамена по математическому анализу — десять тягучих и мучительных дней, и Камилла сидела на холодном подоконнике в общежитии, курила в приоткрытую форточку и бездумно смотрела на бесконечное серое небо за окном. Её настроение болталось где-то посередине между абсолютным "всё похер" и тихим, но отчётливым "убила бы кого-нибудь", она сама не могла определить к какому полюсу её тянет больше. Сигарета оставалась её единственным верным другом на протяжении последних нескольких недель, и если раньше она курила редко, исключительно по настроению и за компанию, то теперь уходила ровно пачка в день, а иногда и больше. Лёгкие уже начинали откровенно болеть и напоминать о себе мерзким утренним кашлем, но ей было откровенно плевать, потому что сигарета дарила короткий момент тишины, те самые пять минут, когда можно было ни о чём не думать и просто смотреть в одну точку. А думать было о чём, и список тем для размышлений неумолимо рос с каждым днём. Мать звонила почти каждый вечер и привычно ныла в трубку о том, что дочь снова её расстраивает и не оправдывает ожиданий, а дядя разразился гневным сообщением в семейном чате, которое она перечитала раз десять: "Камилла, мы слышали, ты по клубам ходишь, не позорь род, нам и так есть за что краснеть". Матан упорно не лез в голову и отказывался там задерживаться, сколько бы она ни долбила эти проклятые формулы каждый день до рези в глазах. А сегодня Карловна окончательно вернула себе свою дьявольскую натуру и прошлась по ней особенно колкой фразой на глазах у всей группы, бросив небрежно и даже не обернувшись: "Рахимова, у вас лицо как у сомнительной личности, вы вообще спали сегодня или опять шлялись где-то всю ночь?" — Спала. Четыре часа. В обнимку с учебником. Проснулась с отпечатком формулы на щеке. — Хотелось ответить вслух, но отвечалось только в голове. Она затянулась, выпуская дым в форточку. За окном моросил дождь, снег так и не лёг, было сыро и мерзко. — Ками, — позвала Настя из комнаты. — Там Дима звонит. — Возьми трубку, скажи, я перезвоню. — Сама возьми. — Камилла спрыгнула с подоконника, забрав телефон. Если раньше с Димой было общаться на легке, то сейчас вообще ни о чем. Парень был не виноват, виновата была лишь она, которая в последнее время ничего не видела, помимо студенческого выгорания. — Привет! Как ты? Может, сегодня увидимся? — По ту сторону раздался достаточно бодрый и светлый голос, отчего Камилла невольно поёжилась, словно Дима был из другого измерения. — Дим, я не могу. Учу. — Ты всегда учишь. Давай хоть на часок? В кино сходим, развеешься. — Не, реально не могу. У меня экзамен через десять дней. — Ну через десять дней же, не завтра, Ками, ты себя в могилу загонишь такими темпами, — говорил Дима в трубку своим привычным, мягким голосом, в котором слышалась искренняя забота. — Посмотри на себя, мешки под глазами уже неделю не проходят, худая как палка стала, скоро ветром сдувать будет. — Спасибо за комплимент, — хмыкнула она в ответ, даже не пытаясь скрыть сарказм. — Я не в этом смысле, ты же знаешь! Просто пойми, ты мне важна, и я хочу тебя видеть, хочу проводить с тобой время, а не ждать непонятно чего. Девушка тяжело вздохнула и прикрыла глаза, потому что Дима был действительно хороший, по-настоящему добрый и заботливый, он совершенно не бесил её, но именно это и бесило сейчас больше всего, вызывая какое-то глухое, необъяснимое раздражение. Она не знала, что со всем этим делать, не знала, как вести себя с человеком, который не даёт поводов для ссор, но и не вызывает внутри того самого трепета, о котором пишут в книгах. Отношения — это сложно, а у неё и без того всё было сложно настолько, что разбираться ещё и в собственных чувствах к парню казалось совершенно непозволительной роскошью. — Слушай, давай после экзамена, ладно? Обещаю тебе, встретимся и отметим всё как следует. — Точно обещаешь? — переспросил он с той осторожной надеждой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Обещаю, — и он повесил трубку довольный, словно выполнивший какую-то невидимую, но очень важную миссию. Камилла уткнулась взглядом в тёмный экран телефона и внезапно почувствовала острый, неприятный укол совести, потому что она действительно врала ему, пусть и не про экзамен, а про то, что хочет его видеть, потому что сама до конца не знала, хочет ли этого на самом деле или просто привыкла. С ним было легко и спокойно, он не требовал ничего сверхъестественного и принимал её такой, какая она есть, но было в этом всём что-то до ужаса пресное и ненастоящее, что-то, от чего внутри ничего не загоралось. Зато когда она думала о нацистке, о своей суровой и невыносимой Эвелине Карловне, внутри у неё загоралось абсолютно всё, причём сразу, вспыхивало жарким огнём пополам с чистой ненавистью, хотелось одновременно рвать на части тетради и доказывать этой женщине, что она не пустое место. Хотелось метать в неё громкие слова, хотелось, чтобы она наконец заметила её, пусть даже через злость, пусть даже через очередную унизительную фразу, но заметила, увидела, признала, что она не бездарность.

***

Камилла лежала на кровати, уставившись в потолок и уже в сотый раз прокручивала в голове сегодняшнюю пару, не в силах отделаться от назойливых мыслей, которые лезли в голову совершенно без спроса. Эвелина Карловна зашла в аудиторию в своём идеально сидящем тёмно-зелёном костюме, который подчёркивал фигуру ровно настолько, насколько это вообще было допустимо в университетских стенах, и выглядела она безупречно, как всегда. Волосы были убраны в строгий пучок, на губах держался лёгкий блеск, почти незаметный, но Камилла всё равно его разглядела, потому что смотрела на неё с каким-то непонятным, пристальным вниманием всю пару. Карловна объясняла интегралы, водила мелом по доске и чертила графики, а Камилла вместо того, чтобы записывать, откровенно пялилась на её руки, на тонкие пальцы с идеальным маникюром тёмного оттенка, на обручальное кольцо, которое поблёскивало при каждом движении, на дорогие часы, явно стоившие больше, чем всё содержимое её общежитской комнаты вместе взятое. И вдруг она поймала себя на совершенно неожиданной и абсолютно неуместной мысли, от которой стало не по себе: интересно, какие у неё волосы, когда она их распускает и остаётся дома одна. Она тут же обозлилась на саму себя за эту дурацкую мысль, разозлилась так сильно, что сжала кулаки до побелевших костяшек и мысленно обозвала себя последними словами. Зачем ей вообще это знать и почему её голова занята такой ерундой вместо того, чтобы думать об экзамене, какая, в конце концов, разница, как выглядят волосы женщины, которую она якобы ненавидит всей душой. — Она тебя унижает при всех, а ты смотришь на её сранные волосы? — Однако мысль засела, поселившись где-то глубоко. Вечером они всей своей небольшой, но шумной компашкой собрались на замученной общажной кухне, где вечно пахло пригоревшей кашей и чьими-то забытыми на плите макаронами, пили дешёвый чай с ароматом ягод, от которого откровенно попахивало химией, но никто даже не думал жаловаться вслух. Они пили этот сомнительный чай вовсе не ради удовольствия и не потому, что им нравился вкус, а просто потому, что сидели вместе, плечом к плечу, и это было то самое, что действительно имело значение и что хотелось запомнить надолго. — Чего ты кислая? — озадаченно спросил Серёжа, закидывая в рот батончик. — Да так. Нацистка достала. — Опять? Что она сделала? — Ничего, в том и дело. Просто смотрела на меня сегодня как-то... странно. Не как обычно. — Как? — Не знаю. Как будто придумывала новые виды пыток. Настя оторвалась от телефона, усмехаясь. — Может, у неё к тебе интерес? — Интерес? — Камилла фыркнула. — Интерес отчислить меня со справкой. — Не, я про другой интерес. Камилла поперхнулась и замерла. По пищеводу разлился знакомый жар, ароматный ягодный чай решил напомнить о себе изжогой, скрутившей желудок в узел. — Ты чё несёшь, Насть? — Камилла поперхнулась чаем и уставилась на подругу с таким выражением лица, будто та только что предложила ей спрыгнуть с крыши общежития. — Я ничего не несу, я просто говорю то, что вижу, а вижу я, что она на тебя смотрит чаще, чем на всех остальных в аудитории, и это факт, который мы замечали уже не раз, — спокойно ответила Настя, пожав плечами с таким видом, словно сообщила что-то совершенно обыденное и не стоящее бурной реакции. — Настя, ты дура или притворяешься? Она женщина, она замужем, она старая, ей тридцать четыре года, это же совсем древность по меркам нормальных людей! Ты ещё в сентябре эту муть несла, сейчас опять начинаешь, мне совсем не смешно. — Тридцать четыре — это не старая, и замужем — тоже не приговор, я просто говорю то, что вижу, а выводы делай сама, — всё так же невозмутимо парировала Настя, отпивая чай и глядя на подругу поверх кружки с каким-то слишком уж понимающим выражением лица. — Иди нахер, — Камилла с громким стуком и брызгами поставила кружку на стол, резко вскочила со стула и вылетела с кухни пулей, едва не снеся по пути чью-то сушившуюся на верёвке футболку, и сама толком не понимала, откуда вообще взялась такая бурная и почти агрессивная реакция на обычную дурацкую шутку. Очевидно, что подруга просто пошутила или, в крайнем случае, сделала глупое предположение от нечего делать, но у Камиллы в голове подобное просто не укладывалось, не помещалось ни в одну из привычных схем, и сама мысль о том, чтобы подумать о таком всерьёз, казалась ей попросту грешной и абсолютно невозможной. А позже, будто кто-то наверху решил подшутить над ней особенно изощрённым способом, зазвонил телефон и на экране высветилось «мама», прямо вдогонку всем тем мыслям, от которых она так отчаянно пыталась сбежать на общажной кухне. — Камилла, дочь, у нас проблема, — раздался в трубке знакомый, напряжённый голос, от которого у неё всегда сводило скулы. — Что случилось? — устало интересовалась девушка, уже заранее ожидая очередную порцию привычных упрёков и нравоучений, которые повторялись из раза в раз с измученным постоянством. — Твой дядя, он нашёл твой Инстаграм, а там фотографии, где ты в этом, как его, в клубе каком-то, с мальчиком каким-то непонятным, он показал отцу, мы все очень расстроены. — Так он же видел, тот мальчик, это просто друг, он меня провожал до общаги, ничего такого, — попыталась оправдаться Камилла, уже понимая, что её слова сейчас не будут услышаны. — Друг? Камилла, мы не для того тебя в Москву отправляли, чтобы ты с друзьями по клубам ходила, мы тебя отправили учиться и становиться человеком, а не позорить семью перед всеми родственниками, которые теперь звонят и спрашивают, что ты там себе позволяешь! — Я учусь! Я каждый день учусь до потери пульса! Вы просто не понимаете! — её голос сорвался на крик, она сама не заметила, как перешла эту черту. — Я ночами сижу над учебниками, я жру этот проклятый матан, я ничего не вижу кроме книг и формул, а вы мне ещё про клубы говорите и про какой-то позор! — Не кричи на мать, — отрезала мать ледяным тоном, от этой холодности Камилле стало ещё тяжелее. — Я не кричу, я просто, — в горле мгновенно образовался неприятный, твёрдый ком, до неё вдруг дошло, что она действительно кричала на мать, чего никогда не позволяла себе раньше, как бы тяжело ни складывались их разговоры. — Твой отец очень расстроен, он говорит, что если ты не сдашь сессию, то он немедленно заберёт тебя домой, тогда ты выйдешь замуж за племянника дяди, он хороший мальчик и бизнес у него уже налажен, так что всё будет по-человечески. От услышанного внутри у Камиллы оборвалось абсолютно всё разом: и мечты, и будущее, и та самая жизнь, которую она пыталась построить в Москве. — Что? — еле выдавила она из себя, стараясь утихомирить сбившееся дыхание и унять предательскую дрожь в руках. — Ты слышала, дочка, так что учись и не позорь нас больше, пожалуйста. — Мама, я не хочу замуж, ты слышишь меня, не хочу! Я хочу учиться и жить здесь, я не хочу назад, не хочу за какого-то чужого человека! — Ты хочешь, но надо, семья важнее твоих хотелок, мы и так слишком долго шли тебе на уступки, пора взрослеть, — отрезала женщина и повесила трубку, оставляя дочь в звенящей тишине. Камилла стояла посреди комнаты, сжимая телефон в побелевших пальцах, и весь мир вокруг неё будто рушился карточным домиком, складываясь в одну сплошную, невыносимую катастрофу. Замуж, в девятнадцать лет, за какого-то безликого племянника дяди, которого она видела ровно один раз в жизни на чьей-то дальней свадьбе и даже не запомнила его лица, и всё это только потому, что семья важнее. Она заорала, просто заорала во весь голос, выплёскивая наружу всю скопившуюся злость, обиду и бессилие этим диким, почти животным криком, от которого зазвенели стёкла. На пороге комнаты тут же показалась перепуганная насмерть Настя, которая явно никогда не видела подругу в таком состоянии. — Ками! Ты чего? Что случилось? — выпалила она, переводя взгляд с искажённого лица подруги на валяющийся на полу телефон. — Ничего, — бросила Камилла сквозь зубы и, схватив пачку сигарет с тумбочки, ринулась прочь из комнаты, слегка задевая Настю плечом и даже не обернувшись на её встревоженный голос. На лестнице, прислонившись спиной к облупившейся стене, она курила одну сигарету за другой, даже не замечая, как дрожат пальцы и как горький дым уже начинает жечь горло. Продолжала курить она до тех пор, пока мир вокруг не поплыл перед глазами мутными, размытыми пятнами. А потом ноги сами собой подкосились, она просто сползла вниз по холодной стене, села прямо на грязный бетонный и разревелась впервые за целую вечность. Плакала она не тихо и не красиво, не так, как показывают в фильмах, когда героиня роняет одинокую слезу под проникновенную музыку, а в голос, по-детски громко и беззащитно, размазывая горячие слёзы по щекам дрожащими ладонями и даже не пытаясь их остановить. Она люто ненавидела плакать и ненавидела в себе эту слабость, которую считала постыдной и жалкой, но тело сейчас жило своей собственной, отдельной жизнью, его трясло от беззвучных, а потом и не очень рыданий, которые выходили наружу вместе с сигаретным дымом. Она даже не заметила, в какой именно момент рядом с ней появилась Настя, потому что всё происходящее слилось в один сплошной, мутный поток. Просто вдруг чьи-то тёплые руки обняли её за плечи и крепко, почти до боли, прижали к себе, в этом молчаливом жесте было ровно то, что ей сейчас было нужно больше всего на свете. Без единого лишнего слова, без глупых и ненужных вопросов, просто одно сплошное, успокаивающее тепло и звенящая тишина вокруг, в которой наконец можно было просто быть собой и не притворяться сильной. — Они хотят выдать меня замуж, — выдохнула Камилла так тихо, что собственный голос показался ей чужим и доносился откуда-то издалека. Он предательски сорвался на полуслове, но она всё же нашла в себе последние силы договорить до конца: — Если я не сдам эту чёртову сессию, меня просто заберут и всё. — Сдашь, — твёрдо сказала Настя, в её голосе не было ни капли сомнения. — Не сдам, Насть, я же тупая, я реально тупая и ничего не понимаю в этом проклятом матане, сколько бы ни сидела над учебниками. — Понимаешь, просто медленно понимаешь, но это не значит, что ты тупая, это значит, что тебе нужно больше времени и, может быть, немного другой подход. — Нацистка права насчёт меня, я безнадёжна, она просто завалит меня на экзамене с чистой совестью и даже глазом не моргнёт. — Слушай, а давай я схожу с тобой к ней, прямо завтра, мы вместе попросим дополнительные занятия, может, она согласится помочь, если увидит, что ты реально стараешься. — Ты с ума сошла? Я к ней не пойду, она же меня убьёт одним своим взглядом и скажет, что я ей всю аудиторию своим присутствием порчу. — Не убьёт, она хоть и стерва редкостная, но профессионал своего дела, если увидит, что ты реально хочешь выкарабкаться и готова работать, она поможет, я в этом уверена. Ты же не от счастливой жизни к ней пойдёшь. Камилла вытерла слёзы рукавом кофты, размазывая остатки туши, и уставилась в одну точку перед собой. В голове было пусто и гулко, ни одной связной мысли. — Не знаю, Насть, мне просто страшно. — А замуж идти за племянника какого-то не страшно? — Тоже страшно, там вообще пиздец полный, даже думать об этом не хочу. — Тогда выбирай меньшее зло, — резонно заметила Настя, беззаботно пожав плечами. Взглянув на подругу, Камилла нашла в её глазах только максимальную серьёзность и ни капли привычной насмешки, отчего ей внезапно стало легче, пусть и всего на одну короткую секунду. Настя всегда понимала её с полуслова, всегда знала, что именно ей нужно услышать в самый трудный момент и ни разу за всё время их дружбы не подвела и не предала. — Ладно, завтра пойду к ней, но только вместе с тобой, одна я туда не сунусь. — Договорились, — блондинка тепло улыбнулась и бережно смахнула остатки слёз с раскрасневшихся щёк подруги, не говоря больше ни слова.

***

Кабинет декана Камилла до этого дня видела исключительно на размытых фотках из студенческого чата, где старшекурсники пугали первокурсников историями о том, кого вызывали туда на ковёр, реальность оказалась одновременно и проще, и внушительнее этих баек. Внутри всё было строго и выверенно до мелочей: тяжёлый дубовый стол, несколько жёстких стульев, большой шкаф, забитый книгами с корешками на немецком, а на стене висели аккуратно оформленные дипломы и сертификаты в рамках, рядом с которыми примостилась картина с видами Германии, какого-то маленького уютного городка, всё это вместе создавало ощущение, что ты попала не в кабинет, а в личное пространство Эвелины Карловны. Тут прямо-таки пахло ею, её духами, её порядком, её неизменным присутствием, от этого запаха у Камиллы почему-то мгновенно вспотели ладони. Карловна привычно сидела за столом, заваленным кипой бумаг, которые она проверяла с тем самым сосредоточенным и немного брезгливым выражением лица, когда Камилла вместе с Настей вошли без стука, она сразу же поморщилась, не поднимая головы, потому что ненавидела, когда кто-то вламывается в кабинет без предупреждения, особенно студенты. — Рахимова, Смирнова, — произнесла она всё тем же ровным, не предвещающим ничего хорошего тоном, наконец отрываясь от бумаг и переводя холодный взгляд на вошедших. — Вы по делу или просто мимо проходили и решили заглянуть на огонёк? — По делу, — выдавила Камилла. — Садитесь. — Они сели. Камилла смотрела в стол, пытаясь подобрать слова, которые то и дело путались, тогда-то Настя слегка толкнула её локтём, показывая, что тянуть не лучшая идея. — Эвелина Карловна, — начала шатенка, — я... нам нужно поговорить. — Я слушаю. — У меня проблемы с математикой. Я не успеваю. До экзамена десять дней, а я... я не понимаю половины. Можно как-то... дополнительные занятия? Или хотя бы список тем, которые учить в первую очередь? Карловна смотрела на неё с нескрываемым интересом, так как никто из студентов не осмелился так вваливаться в кабинет декана и просить о индивидуальных занятиях, потому что существовали консультации, на которые мало кто ходил. — Вы серьёзно? — Да. — А почему вы решили, что я буду с вами возиться? — Вот и всё. Это конец. В горле застрял противный ком, который невозможно было сглотнуть. Глаза, и без того блестящие от подступивших слёз, лихорадочно искали Настю, смотрели умоляюще, по-детски беззащитно, требуя хоть капли поддержки. Рука Насти накрыла её ладонь, пальцы переплелись и сжались в твёрдом, уверенном пожатии, без слов, но громче любых обещаний. — Потому что вы... вы говорили, что не списываете тех, кто пытается. Я пытаюсь. Реально... Ой, то есть, правда. Я каждую ночь сижу, просто у меня медленно идёт. И мне... мне очень надо сдать. Если я не сдам, меня заберут из универа. Женщина вопросительно выгнула бровь, будто не доверяя единому слову. — Заберут? Куда? — На родину. Замуж выдадут. — В кабинете повисла тишина. Карловна вспомнила, что кто-то из преподавателей говорил о том, что Рахимова приехала из другой страны, но это совсем вылетело из головы. — Замуж? — переспросила она. — В девятнадцать лет? — Да. Семья, традиции... — Камилла махнула рукой. — Вы не поймёте. — Почему вы думаете, что не пойму? — Камилла подняла глаза, полные надежды, однако встретило её лишь нечитаемое выражение лица, в котором она не могла разглядеть и толику жалости. — Ладно, — сказала вдруг женщина. — Приходите завтра после пар. Я посмотрю, что можно сделать. Но предупреждаю: я буду гонять вас так, что мало не покажется. — Спасибо, — облегченно выдохнула она, сжимая руку подруги ещё крепче. — Спасибо большое. — Идите, но Смирнова, останьтесь на минуту, — бросила Карловна, Камилла, почувствовав одновременно облегчение и новую волну тревоги, быстро выскользнула в коридор, прижалась спиной к прохладной стене, пытаясь отдышаться. Сердце грохотало где-то совсем близко к горлу, глухие и тяжёлые удары отдавались в висках, и казалось, что ещё немного и оно просто выпрыгнет наружу. Через пять минут, которые пролетели как одно мгновение, из кабинета вышла Настя, по её лицу невозможно было ничего прочитать. — Что она хотела от тебя? — набросилась Камилла с вопросом, едва подруга прикрыла за собой дверь. — Спросила, правда ли то, что ты рассказала про замуж, я сказала, что правда, каждое слово, — Настя на секунду замялась, подбирая слова. — Она странная какая-то стала после этого, я такой её ещё не видела, а потом сказала, что поможет тебе и чтобы ты столько не курила. Откуда она вообще знает, что ты куришь? — Понюхала, наверное, когда мы в коридоре столкнулись, — буркнула Камилла, мысленно проклиная тот случай и свою дурацкую привычку, которую не спрячешь. — Ладно, пошли отсюда. Вечером она лежала на своей кровати, уставившись в давно знакомый до трещинки потолок, прокручивала в голове прошедший день. Завтра у неё первые в жизни дополнительные занятия с нацисткой, от одной этой мысли внутри всё сжималось в тугой комок, но к страху почему-то примешивалось что-то ещё, какое-то странное и совершенно неуместное волнение, от которого она ворочалась с боку на бок. Она невольно поймала себя на мысли, которая испугала её больше, чем сам экзамен: ей вдруг захотелось понравиться Эвелине Карловне, не просто как прилежная студентка, а как человек, как кто-то, кого можно заметить и выделить из общей серой массы. — Ты долбанулась, Камилла, — сказала она вслух в пустоту комнаты, и голос прозвучал слишком громко в окружающей тишине. — Просто окончательно долбанулась.

***

На следующий день Камилла стояла перед кабинетом. Она всё-таки сбрендила. Специально оделась так, чтобы не привлекать внимание, но что-то ей подсказывало, что внимание она привлечет еще какое. Никакой кожанки в минус тридцать, никаких футболок с заумными принтами, никакого макияжа. Настя одолжила ей чёрные классические брюки, которые невероятно шли ей, она аж сама удивилась. Обтягивающий серый лонгслив и поверх пальто. Мамино пальто. Оно было длинным, тёмно-серым, с большими пуговицами. Мать прислала его месяц назад с опиской "Зима холодная, носи его, дочка". Камилла тогда покрутила носом, немодное, какое-то старое, "Мам, ну кто ж такое носит?". Однако сегодня, смотря в свое отражение, она поняла: немодный кусок ткани её греет. Морально и физически. И волосы. Она их заколола, впервые за долгое время. Заколка была с какими-то камнями, которые мама называла самоцветами, но по факту это были обычные стекляшки. Выглядели они более-менее, почему бы и нет? Может действительно, Карловна невзлюбила ее за внешний вид? Сейчас глядишь четвёрку поставит. Хотя, автомат был бы гораздо лучше. — Ты как с похорон, — прокомментировал мимо проходящий одногруппник. — Иди нахер, — машинально ответила Камилла, но без злости. Парень лишь усмехнулся, а девушка наконец постучала в дверь. — Войдите. — Эвелина Карловна сидела за столом в очках для чтения, которые невероятно ей шли. Она, конечно, видела ее в очках, но по-моему тогда были другие? На столе чашка чая, стопка бумаг и какой-то немецкий журнал. Интересно, как звучит ее голос на немецком? — А, Рахимова, проходите. — женщина сняла очки и взглянула на студентку, однако взгляд по понятным причинам задержался дольше обычного. — Вы сегодня иначе выглядите. — Я просто... Ну, на занятия же, — это была самая глупая отговорка, но в голову больше ничего не пришло. — Пальто красивое, — неожиданно подметила Карловна, — качественное, сейчас таких не шьют. — Мамино, — выдохнула Камилла. Видимо сегодня оскорблений не будет, а она ведь была морально готова. — Садитесь, — кивая на стул. Камилла сняла пальто и повесила его на вешалку в углу, присев за стол, женщина же, села напротив. — Итак, что вы не понимаете? Началось. Два часа пролетели совершенно незаметно, потому что Эвелина беспощадно гоняла её по всем темам подряд, объясняла трудные моменты своим ровным и строгим голосом, снова гоняла, возвращалась к тому, что было непонятно, так по кругу, без перерыва и без малейшего намёка на жалость. К огромному удивлению Камиллы, никаких привычных оскорблений и унизительных комментариев не последовало, только пара саркастичных замечаний, которые её перегруженный мозг попросту не уловил, оно было определённо к лучшему. В какой-то момент Камилла вдруг осознала, что вместо того чтобы вникать в тему и следить за ходом решения, она уже несколько минут сверлит взглядом тонкие пальцы женщины, которые ловко скользили по бумаге с карандашом, записывая очередную формулу. Пальцы у неё были изящные и ухоженные, с идеальным красным маникюром, который так шёл ей и так красиво контрастировал с белизной бумаги, что Камилла поймала себя на совершенно неожиданной мысли: а не сделать ли и себе такой же цвет, может, хоть в этом получится быть на неё похожей. Обручальное кольцо на безымянном пальце блестело так ярко и вызывающе, будто его купили только вчера и ни разу не снимали с руки, этот блеск почему-то неприятно резанул по глазам, хотя причин для этого у Камиллы не было ровным счётом никаких. — Рахимова, вы слушаете? — Да, — машинально ответила девушка, зрачки нервно забегали то по тетради, то по ручке, которую держала фон Берг. — Задумалась. — О чём если не секрет? — Да не о чём... Устала просто. — Сделаем перерыв, пять минут. — Встав, она подошла к столу и вытащила из ящика пачку сигарет. По своей плохой памяти, Камилла никогда не курила такие. И, вроде как, такие курят обычно мужчины. — Вы курите? — Ага, — Камилла удивилась вопросу, ведь женщина знала, что та курит. Проверяла не бросила ли она? — Пойдёмте на лестницу. Здесь нельзя. — И Камилла пошла, будто под гипнозом. Она не верила, что сейчас будет курить с той самой тёткой нацисткой, которая унижала ее на протяжении всего времени. Они подошли к запасному выходу. Камилла здесь впервые. Лёгкий холодок прошёлся по спине. Женщина закурила, протягивая пачку студентке, а та стояла как вкопанная, уставившись на эту пачку как на что-то неизведанное. — Что? — Ничего, — дрожащими руками, она всё же взяла сигарету. — Карловна подошла чуть ближе, зажигая кончик. В свете зажжённой зажигалки женщина выглядела иначе: небрежно вышедшие тёмно-русые волосы из пучка смотрелись невероятно красиво, а её подкрашенные губы, в свете огня казались не просто подкрашенными, а будто живыми, набухшими от той запретной сладости. Нижняя губа была чуть полнее верхней и, когда она выпускала кольца дыма, они на секунду становились влажными, приоткрывая ровный ряд белых зубов. Камилла остепенилась откашливаясь. Сигареты были крепкими, по сравнению с привычными ею легкими. Фон Берг усмехнулась, глядя на это зрелище, но ничего не сказала, что было удивительно. Сегодня она действительно была другой. Они стояли молча, глядя в окно на вечерний город. Вид отсюда был не самым красивым, но атмосферным, будто это было тем, что так не хватало обеим. — У вас заколка красивая, — сказала вдруг женщина, — тоже мамина? — Да. — У моей дочери тоже такая была, любила камни. — Камилла вздрогнула. Она что, только что поделилась личной жизнью? Хоть и такой мелочью. — Она... Где она сейчас? — осторожно спросила девушка. — Умерла. Два года назад. — Так значит это было правдой? Камилла не знала что сказать, учитывая какую грязь она тогда выдала при друзьях. Было паршиво. В какой-то момент, ей захотелось взять и приобнять её, она даже слегка сдвинулась, дрожаще протягивая руку. — Пять минут прошло, — женщина затушила сигарету прямо о подоконник и пошла обратно в кабинет, словно это был самый повседневный что не на есть разговор.Протянутая рука всё ещё висела в воздухе, никем не замеченная, никем не принятая, неловкий, беспомощный жест, которому не суждено было завершиться. Следующий час был ещё безжалостнее. Карловна объясняла производные сложные функции так, что в голове Камиллы наконец сложился пазл. — Смотрите, — говорила она, рисуя схемы. — Математика — это как отношения, есть функция — это человек, есть внешнее воздействие — это жизнь. Производная — это то, как человек меняется под этим воздействием. Если вы поймёте логику изменений, вы поймёте всё. Камилла смотрела на неё и впитывала каждое слово. Не только математику, а... всё. Интонации, жесты, этот редкий момент, когда фон Берг была не злой математичкой, не нацисткой, а просто обычной женщиной, которая старается научить. В какой-то момент Камилла пропустила объяснение. — Рахимова, — голос вернул её в реальность. — Вы где? — Я тут. Просто... задумалась. Извините. — О чём на этот раз? — с какой-то усталостью поинтересовалась женщина. — О вас, — вырвалось у Камиллы, что заставило покраснеть до корней волос. — То есть... о том, что вы сказали, про отношения. Это красиво. Эвелина посмотрела на неё с некой странностью во взгляде, на секунду показалось, что она хотела что-то сказать, но этого не свершилось. — Давайте дальше. Осталось немного. Когда занятия закончились, было уже девять вечера. Камилла собрала тетради, на которых были пролиты невидимые слёзы. — Эвелина Карловна, спасибо. Правда спасибо. Я... я не ожидала, что вы согласитесь. — Я же сказала: тех, кто пытается, не списываю. — она непоколебимо сидела за столом, снова в очках, снова проверяла бумаги. — Идите, Рахимова. Учите. Завтра в это же время. — А вы тут до поздна? — Резкий вопрос заставил её слегка растеряться, однако Камилла действительно не понимала, у нее ведь муж есть, почему она просиживает здесь до глубокой ночи? — Да. — Понятно. Спасибо вам, до свидания, — как будто бы поняв, что этот вопрос был лишним, девушка поспешила немедленно уйти, как вдруг раздался голос. — Да, и... — Эвелина подняла голову. — Заколка вам идёт. Не прячьте её. — Камилла кивнула и выйдя в коридор, тут же прислонилась к стене. Сердце колотилось как бешеное. Прямо как вчера. Всё горело. Откуда она знает? Неужели по ней так видно, что она стесняется? Но Карловна ведь даже глаз на неё не подняла за весь доп. "Не прячьте её", — звучало в голове. Девушка шла по коридору, пальто мамы грело плечи, а заколка с разноцветными стёклами блестела в тусклом свете. Придя в общагу, Камилла рухнула на кровать, больно ударяясь об железные прутья, но ей было все равно. Её душа витала где-то там, в кабинете декана. — Ну чё, как прошло? — поинтересовалась Настя, вышедшая из душа. — Прекрасно, — будучи в неком трансе, ответила Камилла. Блондинка вопросительно выгнула бровь, садясь рядом. — В смысле прекрасно? Она тебя не чморила? Камилла тут же подскочила на кровати, не в силах усидеть на месте от переполнявших её эмоций. — Прикинь, она мне сегодня комплименты делала, представляешь, сама, добровольно, сказала, что у меня пальто красивое и заколка, и мы с ней потом ещё... — Что? Что вы с ней? — Настя подалась вперёд, уже предчувствуя что-то невероятное. — Мы с ней курили, — зачарованно пролепетала Камилла, до сих пор не веря в произошедшее и прокручивая этот момент в голове снова и снова, как заезженный трек в плейлисте спотифая. — Вы с ней что?! — Настя чуть ли не перешла на крик, её глаза расширились до размеров блюдец. — В смысле курили, вы где курили, как это вообще случилось? — На лестнице, где обычно никто не ходит, она мне рассказала про свою дочь, что та реально погибла, два года назад, прыгнула с тринадцатого этажа, представляешь какой пиздец. — Ну да, а ты что думала, я врать тебе буду и выдумывать такие вещи просто так? — Да нет, я не думала, что ты врёшь, просто как-то жалко её вдруг стало, прям до дрожи жалко, я даже представить не могу, как она вообще после такого живёт и работает, — Камилла перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку, пряча от подруги внезапно загоревшиеся щёки. — Я, по ходу, с ума потихоньку схожу, честное слово. — В каком смысле с ума сходишь? — Я сегодня на неё смотрела, на её руки, на то, как она формулы объясняет и карандаш держит своими пальцами, вдруг поймала себя на мысли, что она красивая, понимаешь, не просто приятная или ухоженная, а по-настоящему красивая, — смущаясь и запинаясь, пробормотала она в подушку, не решаясь поднять глаза на подругу. В комнате повисло неловкое молчание, такое густое и осязаемое. — Ну и чё ты молчишь, Насть? — А что тут сказать? Ну она, так-то, реально красивая, её вся общага и пол универа постоянно обсуждают за спиной, так что это не новость и не твоё личное открытие. Камилла задумалась и перевернулась обратно на спину, уставившись в потолок невидящим взглядом. Неужели она действительно единственная всё это время упорно не замечала её сногсшибательную, всеми признанную красоту, проходя мимо неё каждый день и видя только строгую и ненавистную преподавательницу. — Ты влюбилась в неё, что ли? — вдруг спросила Настя в лоб, без всяких предисловий и подготовки. — Что?! Нет! С хера ли? — Камилла снова резко подскочила на кровати, едва не ударившись головой о верхнюю полку. — Она меня с сентября чморила и унижала при всех, как я могу влюбиться в человека, который меня гнобил. Я просто подумала, что она красивая, вот и всё, что в этом такого. Ты вспомни нашу Марию Геннадьевну, она же как труп ходячий, хотя вроде как моложе Карловны и должна бы выглядеть свежее. — Иногда это называется тонкая грань, — задумчиво протянула Настя, пожав плечами. — Иди нахер со своей тонкой гранью, ты ничего не понимаешь и вечно придумываешь то, чего нет. — Ага, конечно, не понимаю, — Настя медленно встала с кровати и направилась к двери, но перед выходом обернулась и добавила уже серьёзно. — Только ты уже целую неделю только о ней и говоришь без остановки, даже Диму своего забыла и не вспоминаешь. Дима, блять, точно, он же ещё тогда звонил и просил встретиться после экзамена, а она ему так и не перезвонила и даже не написала ни разу за все эти дни. — Блять, — выдохнула она и схватила телефон с тумбочки, лихорадочно набирая его номер. Дима ответил только после четвёртого гудка, сонным и немного растерянным голосом, от этого Камилле стало ещё паршивее. — Алло? — Дима, привет. Извини, что поздно. Я с допов пришла. — С каких допов? — С матана. Деканша меня подтягивает. — О, круто. Ну как? — Нормально. Слушай, мы в субботу увидеться можем? — В субботу? — он замолчал на минутку. — Камилла, я в субботу домой уезжаю, к родителям, на каникулы. Я думал, ты знаешь. — Чёрт, забыла. Ну тогда после Нового года? — Давай. Ты только сдай всё там. — Сдам. Обещаю. — Они попрощались. Девушка отложила телефон и поняла, что не чувствует ничего. Ни радости, ни грусти, просто... пусто. — Пиздец, — сказала она вслух. — Что ещё? — отозвалась Настя. — Я Диме не рада. Совсем. — А чему ты рада? Камилла задумалась. В голове всплыло: "Заколка вам идёт. Не прячьте её". — Ничему, — соврала она. — Я вообще ничему не рада. — Но сама себе не поверила. Ночью она долго не могла уснуть и всё ворочалась с боку на бок, потом встала, закурив в приоткрытую форточку и уставилась в тёмный потолок, думая о слишком многих вещах одновременно, что вообще-то было ей совершенно не свойственно. Переезд в Россию явно повлиял на неё, изменил что-то внутри, только вот пока оставалось совершенно непонятно, в какую именно сторону и хорошо это в итоге или всё-таки плохо. Она вспоминала бордовый маникюр на тонких пальцах, вспоминала тот момент, когда Эвелина Карловна рассказывала про свою погибшую дочь и в её обычно ровном и холодном голосе на какую-то долю секунды проскользнула самая настоящая, ничем не прикрытая боль, а ещё вспоминала, как та стояла у окна на лестнице с сигаретой в руке, и была в тот момент никаким не деканом и не грозной нацисткой, а просто бесконечно уставшей женщиной, которая потеряла всё самое дорогое и теперь пытается как-то жить дальше. — Ты влюбилась в неё, что ли? — спросила тогда Настя, этот вопрос до сих пор звучал у Камиллы в голове, не желая затихать. — Нет, — прошептала она теперь в пустую темноту своей комнаты, шёпот получился каким-то жалким и совершенно неубедительным даже для неё самой. — Не может быть, я же её ненавижу, я с сентября её ненавижу. Но сердце предательски стучало быстрее при одной только мысли о завтрашнем дне, о том, что она снова войдёт в этот строгий кабинет, снова увидит эти холодные серые глаза, устремлённые прямо на неё, снова услышит этот низкий голос с лёгкой картавостью, от которого у неё почему-то каждый раз пробегали мурашки по спине и становилось трудно дышать. И всё-таки она в конце концов уснула, сама не заметив как, с глупой и совершенно беспричинной улыбкой на лице, которую не увидел уже никто.

***

Проснулась она в шесть утра от того, что за окном едва начинало светить, а первой парой сегодня стояла физра, которую она ненавидела всеми фибрами души и даже всерьёз подумывала прогулять, но оставаться наедине с собственными мыслями в четырёх стенах общажной комнаты было куда опаснее. За окном было ещё темно, в общаге стояла непривычная тишина, и только где-то в конце коридора монотонно капал кран, отсчитывая секунды. Она лежала неподвижно и смотрела в потолок, а в голове крутилось одно и то же: Ты влюбилась в неё, что ли? — Нет, — прошептала она в темноту, голос прозвучал хрипло после бессонной ночи. — Нет, нет, нет, этого не может быть. Она резко вскочила с кровати, натянула на себя спортивные штаны и вышла на лестницу курить, потому что нужно было чем-то занять дрожащие руки. Сигарета тлела в темноте, а пальцы всё равно ходили ходуном, невольно она вспомнила, как вчера на дополнительном занятии смотрела на руки Эвелины, на её лицо, на то, как двигаются её губы, когда она объясняет, как ловила каждое её слово, затаив дыхание, как внутри что-то предательски ёкало и замирало, когда она поворачивала голову в её сторону. — Это просто уважение, нормальное человеческое уважение, — сказала она вслух и кивнула самой себе, пытаясь убедить хоть кого-то в этой версии. — Она меня учит, я её за это уважаю, всё логично и нормально, ничего такого. — Но внутри кто-то ехидный и беспощадный тут же шепнул: Ага, конечно, уважение. А на Диму ты тоже с уважением смотрела или всё-таки как-то иначе? — Заткнись, — прошипела она сквозь зубы и затушила сигарету о стену, возвращаясь обратно в комнату. Настя мирно спала, свернувшись калачиком под одеялом, а Камилла рухнула на свою кровать звездочкой и снова уставилась в потолок, понимая, что уснуть уже не получится. Она лежала и думала о том, что скажут её родители, если каким-нибудь магическим образом проникнут в её дурную голову и прочитают все эти мысли, если узнают, если даже она сама осмелится признаться себе в том, что поймала самый настоящий краш на преподавателе, который то и дело топил её на парах с сентября. Казашка, мусульманка, дочь уважаемой семьи — и вдруг такое, непонятное и непростительное. Она сжала зубы до скрежета и зажмурилась, отгоняя картинки, которые лезли в голову против её воли. Нет, этого не может быть и не будет, это просто стресс от сессии и страх перед возвращением домой, это просто она привязалась к преподавателю как к тому, кто выслушал и помог, такое бывает и это нормально. Стокгольмский синдром, не иначе, просто классический случай. — Я её ненавижу, — прошептала Камилла в потолок, и голос предательски дрогнул. — Я её просто ненавижу и точка. Найдя в себе силы, она всё-таки пошла на физру. Тяжело было делать вид, что она что-то делает, будучи в маленьком зале. Сергей Александрович — физрук суровый, постоянно надо делать вид, что что-то делаешь. И вот они стоят на позициях, играют в волейбол, а Камилла сжимает свои треснувшие очки в кармане спортивок. Прошло уже много времени, а она всё никак не купила новые, визитка от Карловны всё так же покоилась на дне её сумки. — Рахимова! — раздался грозный голос, отчего девушка мгновенно выпрямилась. — Вы тут пришли воздух гонять? Играем! После несчастных пар студентка забежала в общагу, чтобы по-быстрому принять душ. После физры она чувствовала себя просто отвратительно, будто её отжали в стиральной машине, в таком виде Карловна точно не должна её видеть. Доп должен был начаться в шесть часов вечера, у Камиллы было ещё три часа. Она подошла к сумке, раскидала весь мусор и наконец добралась до визитки. Та самая оптика. "Недорого, скажете, что от меня". После всей рутины, она поехала по адресу. Оптика находилась довольно далеко. Камилла бы никогда не подумала, что грозная Эвелина Карловна фон Берг покупает очки в таком захолустье или это Москва такая большая? Наверное, второе. Всю поездку девушку преследовали навязчивые мысли. То, как женщина протягивала ей сигареты, хотя говорила, что здоровье губить не стоит. Двуличная. Че о себе так не заботится? Наконец машина остановилась. Оплатив такси, девушка оглянулась. И правда захолустье. Маленькое здание, слипшившее в подвал, старый оптик с усталыми глазами. — От Эвелины Карловны? — переспросил он, прочитав визитку. — А, знаю. Хорошая женщина. Давно у нас обслуживается, что у вас? Камилла прошла стандартную проверку зрения, которая показала минус три, она лишь усмехнулась про себя, потому что примерно так и предполагала, а потом принялась выбирать оправу, это заняло у неё гораздо больше времени, чем она рассчитывала. Она долго и придирчиво перебирала варианты, примеряя одну пару за другой, на её переносице успели побывать красные, синие, зелёные, какие-то совсем смешные и нелепые, а также строгие и серьёзные, и ни одна из них не отзывалась тем самым чувством, которое она искала. И вдруг она с удивлением поняла, что рука сама собой тянется к чёрной оправе, классической, тонкой и металлической, без единого намёка на понты и без кричащей индивидуальности, которую она так старательно пыталась изображать все последние годы. Это были просто очки, без претензий и без вызова, и сидели они на её лице точно так же, как сидели на лице той, о ком она не могла перестать думать уже которую ночь подряд. — Эти. Оптик одобрительно кивнул, разглядывая её лицо в новых очках, и добавил с той особой, ничего не значащей интонацией, от которой у Камиллы внутри вдруг что-то неуловимо переменилось: — Хороший выбор, очень хороший, прямо скажем, взрослый. Камилла почувствовала внутри странный щелчок, будто в голове что-то встало на место и одновременно развалилось на куски. Взрослый, произнесла она про себя, это слово неприятно царапнуло где-то глубоко внутри, заставляя задуматься о том, кем же она была до этого момента и как выглядела со стороны. Значит, раньше она была всего лишь ребёнком, глупой и нелепой девчонкой в дурацких красных очках без диоптрий, которая отчаянно притворялась кем-то другим и носила маску, совершенно ей не подходящую. Через час она вышла из оптики с маленькой коробочкой в сумке, но уже в новых очках на носу: чёрных, строгих, без единой лишней детали, чуть великоватых по размеру, но сидящих на удивление идеально и как-то очень правильно. Она случайно поймала своё отражение в витрине магазина и на секунду замерла, не в силах отвести взгляд, потому что из стекла на неё смотрела совершенно другая Камилла, абсолютно не похожая на ту, что она привыкла видеть каждое утро. Это была не та девчонка, что ходила в косухе и футболках с тупыми принтами, а какая-то иная версия её самой, более взрослая, что ли, более серьёзная, с аккуратной заколкой в волосах, в мамином пальто, застёгнутом на все пуговицы, и в этих новых чёрных очках, которые смотрелись так, будто были у неё всегда. — Ну и кто ты теперь? — спросила она своё отражение, вглядываясь в собственные глаза за новыми стёклами и пытаясь отыскать в них хоть какой-то ответ. Отражение молчало и не отвечало, продолжая всё так же пристально смотреть на неё из-за витринного стекла.

***

Вечером она пришла к фон Берг. В новых очках, в новом чёрном свитере, который захватила по пути, с заколкой в волосах, без косметики, без вызова. Женщина открыла дверь и опешила на мгновение, взгляд оценивающе скользнул по лицу, по очкам, по свитеру. — Рахимова? — переспросила она с лёгкой усмешкой. — Не узнала. — Я... новые очки купила. По вашей визитке. — Камилла чувствовала, как горят уши. — Спасибо. — Проходите. — Она прошла, сев за столик. Деканша села напротив, но перед этим ещё раз окинула её взглядом. — Хороший выбор. Вам идёт. — Спасибо. — А красные выкинули? — Нет, лежат, на память. Карловна кивнула и открыла тетрадь. — Итак, интегралы. Готовы? — Готова. Но готова она не была. Потому что весь доп пока преподаватель объясняла, Камилла ловила себя на том, что смотрит на неё, на то, как двигаются её губы, как она поправляет прядь волос, как хмурится, когда студентка тупит, как ее идеально крашенные брови забавно выгинаются. И внутри всё переворачивалось. — Рахимова, — голос женщины выдернул её из транса. — Вы меня слушаете? — Да! — Камилла покраснела. — То есть... можно повторить последнее? Карловна вздохнула — сдержанно, но с откровенным раздражением, и повторила. А когда время подошло к концу, закрыла тетрадь и посмотрела на Камиллу достаточно затянутым взглядом. Так, что у той мурашки побежали по спине. — С вами что-то происходит, Рахимова. Вы сами замечаете? — В смысле? — Вы изменились. Очки, одежда... и взгляд какой-то другой, раньше вы... — она замялась. — Не важно. Идите. Завтра в это же время. Камилла встала, надев пальто и уже взялась за ручку двери, но в последний момент всё же обернулась и, набрав в лёгкие побольше воздуха, решилась на вопрос, который мучил её все эти недели: — Эвелина Карловна, можно спросить у вас кое-что? — Да, спрашивай, — ответила та, отрываясь от бумаг и поднимая на неё свои серые, внимательные глаза. — Почему вы мне помогаете, реально, вот зачем вам это надо? Вы же могли просто забить на меня, как на всех остальных, забыть о моём существовании, у вас таких как я целые потоки. — Потому что я вижу в вас себя, ту самую меня, какой я была много лет назад, молодую, злую на весь мир и безумно упрямую, — голос Эвелины звучал непривычно мягко, почти задумчиво. — Которая совершенно не знала, чего хочет от жизни, но зато точно знала, чего не хочет и от чего готова бежать без оглядки. И потому что, — она на секунду отвела взгляд, посмотрев куда-то в сторону, будто раздумывая, стоит ли договаривать до конца, — потому что вы не сдаётесь, Рахимова, а это большая редкость в наше время это достойно уважения. Камилла вышла в коридор и долго стояла, прижавшись горячим лбом к холодной стене, пытаясь переварить услышанное и собрать мысли в кучу. Она совершенно не понимала эту женщину, её логику и её мотивы, потому что в самом начале она ведь откровенно презирала её, не упускала ни единой возможности унизить и выставить дурой перед всей группой, а теперь вдруг такие слова и такая неожиданная, почти нежная откровенность. Это ей просто жаль стало, когда она узнала про то, что её собираются насильно выдать замуж, включилась какая-то женская солидарность или тут что-то другое? — Вижу в вас себя, — повторила Камилла мысленно и попыталась представить Карловну молодой, злой и упрямой, но у неё не получалось, картинка не складывалась и рассыпалась на части. Не придумала ли она всё это, не выдумала ли на пустом месте какую-то особую связь, которой на самом деле не существует. — Боже, — прошептала она в пустоту коридора. — Что со мной вообще происходит и почему я не могу перестать о ней думать. Ночью Камилла снова не спала, лежала с открытыми глазами и бесконечно прокручивала в голове всё случившееся за последние дни: каждое её слово, каждый взгляд, каждую редкую, но такую ценную улыбку, которая доставалась ей будто в награду за старания. Внутри разрасталось что-то тёплое и приятное, но одновременно с этим настолько пугающее, что хотелось зажмуриться и никогда больше об этом не думать. Она достала телефон, открыла браузер и долго смотрела на пустую строку поиска, не решаясь ввести то, что вертелось в голове, а потом всё-таки набрала дрожащими пальцами самый тупой и отчаянный запрос в мире: как понять что ты лесбиянка. Ознакомилась с несколькими статьями, закрыла вкладку, открыла снова, перечитала ещё раз, а потом в панике удалила всю историю браузера, будто это могло стереть и сами мысли из её головы. — Это не я, — шептала она в подушку. — Этого не может быть, это не про меня, я не такая, у меня парень был, я целовалась с Димой и мне нравилось, я же помню, что мне нравилось. Но внутри кто-то ехидный и беспощадный тут же подал голос и спросил с издёвкой: Нравилось? Или просто было нормально и ты не видела разницы? — Заткнись, — прошипела она сама себе и зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги. Она вскочила с кровати, вышла на лестничную клетку и привычно закурила, но пальцы дрожали так сильно, что сигарета ходила ходуном и пепел сыпался на пол мимо банки. — Моя семья меня убьёт, если узнает, — сказала она вслух в пустоту лестничного пролёта, звук собственного голоса показался ей чужим. — Мама, папа, дядя, все до единого, они скажут, что я позор семьи и что я больная на голову и что меня лечить надо в психушке. А может, с ужасом подумала она, и лечить не надо, может, это не лечится вообще, и тогда что ей делать со своей жизнью дальше. Слёзы потекли сами собой, против её воли, она пыталась вытирать их рукавом домашней кофты, но они текли и текли, не останавливаясь, заливая лицо и оставляя мокрые дорожки на раскрасневшихся щеках. — Я не хочу быть такой и не выбирала быть такой, я не просила этого и не хотела, зачем мне это всё, зачем она вообще появилась в моей жизни. Она сползла по стене на холодный бетонный пол, обхватила колени руками, сжалась в маленький дрожащий комок и заплакала в голос, громко и отчаянно, как плачут только дети, столкнувшиеся с чем-то непонятным и пугающим. Это были слёзы не от обиды и не от накопившейся усталости, а от чистого, концентрированного страха перед самой собой и перед тем, кем она, кажется, становилась вопреки собственной воле. — Дерьмо, — только и смогла выдавить она сквозь рыдания. Утром Настя вошла в комнату и застала подругу спящей прямо поверх одеяла, с мокрым от высохших слёз лицом и тлеющей сигаретой, зажатой между ослабевших пальцев, которую та, видимо, так и не донесла до губ, прежде чем провалиться в тревожный, тяжёлый сон. — Камилла, — тихо позвала Настя, осторожно вынимая сигарету из её руки и туша её в стоявшей на подоконнике банке. — Ты чего, что случилось ночью? С огромным усилием разлепив веки и сфокусировав мутный, расфокусированный взгляд на встревоженном лице подруги, Камилла ответила не сразу, а когда заговорила, её голос прозвучал непривычно глухо и обречённо: — Настя, кажется, я влюбилась. — В кого? — спросила Настя, хотя ответ уже был ей очевиден, и она задала этот вопрос скорее для того, чтобы дать подруге возможность произнести это вслух. — В неё, в Эвелину Карловну, в нашу нацистку, в декана, — выдохнула Камилла и сама ужаснулась тому, как просто и одновременно чудовищно это прозвучало. Настя молча села рядом на край кровати и привычным, сестринским жестом обняла подругу за плечи, притягивая к себе. — Я знаю, я давно уже всё поняла, можешь мне ничего не объяснять. — И что мне теперь делать, Насть, скажи, как дальше жить с этим? — Не знаю, — честно ответила Настя и тяжело вздохнула, поглаживая её по спутанным волосам. — Может, это просто привязанность такая, потому что она тебе помогла и стала для тебя кем-то важным, а может, и нет. Может, тебе реально стоит попробовать, вдруг это оно самое и есть. — А если я не хочу такую жизнь, если я хочу нормальную жизнь, как у всех нормальных людей, замуж, дети, семья, и чтобы никто пальцем не тыкал и не шептался за спиной? Настя немного смолчала, подбирая слова, а потом спросила тихо и очень серьёзно: — А если это и есть твоя нормальность и другой у тебя не будет, сколько ни пытайся её из себя выдавить? Камилла закрыла глаза и сжалась в комок, становясь похожей на маленького испуганного ребёнка, который не знает, куда бежать и у кого просить защиты. — Я боюсь, Настя, мне очень страшно, если родаки узнают, они меня живьём закопают и слова доброго не скажут. — Я рядом, — просто сказала Настя и прижала её к себе крепче, не добавляя больше ни единого слова, потому что всё остальное сейчас было бы лишним и ненужным.

***

Экзамен по математическому анализу был назначен на двадцать пятое декабря, все остальные дисциплины к этому моменту уже остались позади, сданные где-то на твёрдую четвёрку, а где-то, совершенно неожиданно для самой Камиллы, даже на пятерку. Она зашла в аудиторию самой последней из всей группы, когда переступила порог, несколько одногруппников обернулись и удивлённо уставились на неё, не сразу узнав в этой строгой фигуре привычную Камиллу. На ней были новые чёрные очки с диоптриями, строгий чёрный свитер без единого принта, а волосы были аккуратно собраны заколкой, той самой, которую когда-то похвалила Карловна. Она молча села за парту и мысленно сказала себе, что это самый важный день во всей её жизни и она не имеет права подвести саму себя, не после всего, через что она прошла ради этого момента. От этого экзамена зависело абсолютно всё, что имело для неё значение: её дальнейшая жизнь в Москве, её свобода, её будущее и её странные, запутанные отношения с женщиной, которая сейчас сидела за преподавательским столом. Эвелина Карловна сидела в центре, а по бокам от неё расположились Семён Ильич и Мария Геннадьевна, весь их вид не предвещал студентам никаких поблажек. С тяжёлой, сковывающей движения душой Камилла вытянула билет и развернула его дрожащими пальцами, а пробежав глазами по строчкам, едва не рассмеялась в голос от облегчения. Производные, интегралы, пределы, всё то, что они с Карловной разбирали на дополнительных занятиях до полного отупения, всё то, что она знала теперь как свои пять пальцев. Она писала целых три часа без перерыва, ни разу не подняла головы от листов, ни разу не отвлеклась на шум в аудитории и не бросила взгляд в сторону преподавательского стола, просто строчила, строчила и строчила, исписывая страницу за страницей своим угловатым почерком. Когда она наконец дописала последнее слово и поставила точку, то медленно поднялась из-за парты, подошла к столу и положила свою работу перед Эвелиной Карловной, стараясь не встречаться с ней глазами. Фон Берг взяла исписанные листы своими, бегло пробегаясь по ним глазами, переворачивая страницы одну за другой, на её обычно бесстрастном лице на короткое мгновение мелькнуло что-то, что Камилла никогда раньше не видела и что было очень похоже на искреннее удивление, смешанное с чем-то ещё, чему она пока не могла подобрать название. — Подождите у двери. Она отошла, встала у двери, нервно перебирая пальцы. Сердце колотилось. Почему она так на нее посмотрела? Неужели все хреново? Неужели у неё твёрдый трояк? А еще хуже, неуд... Через пять минут её позвали. — Рахимова, — начала Карловна. — У вас... всё верно. Все пять заданий. Оформление хромает, но решение правильное. Пять. Камилла замерла, будто возносясь на небо. — Что? — Пять, Рахимова. Отлично. Поздравляю. В аудитории кто-то захлопал. Камилла подняла взгляд, Серёжа с Настей давили глупую лыбу. — Спасибо, — выдохнула она. — Спасибо вам. — Я тут ни при чём. Это вы учили. — Нет, это вы... вы мне помогли. Вы поверили. Женщина задержала на ней взгляд. Долгий, изучающий, а потом в глубине её глаз, обычно холодных и колючих, мелькнуло что-то тёплое. Совсем на миг, будто луч солнца пробился сквозь тучи и тут же спрятался. — Идите, Рахимова. Отдыхайте. С наступающим. Камилла вылетела из университета, сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Очки привычно сползли на нос, но она поправила их рассеянным жестом. С неба сыпалась лёгкая крупа. Не снег, а просто намёк на него, холодный и свежий, оседающий на ресницах и дарящий странное чувство невесомости. Впереди Новый год, новый семестр, новые отношения с Эвелиной Карловной, которые ещё не понятно как назвать, но они точно другие. Камилла запрокинула голову, вглядываясь в самую глубину неба. Оно было пасмурным, тяжёлым, но где-то там, за этой серой ватой, уже теплился свет. Студенты вылазили из универа, ликуя и обсуждая как будут напиваться до упаду. Девушка достала телефон и дрожащими от напряжения пальцами набрала короткое сообщение матери, то самое, которое она прокручивала в голове тысячи раз за последние недели и которое теперь наконец-то имела полное право отправить: — Мам, я сдала, я не вернусь обратно, прости меня, — она широко улыбнулась, чувствуя, как с плеч падает невидимая многотонная плита, давившая на неё все эти месяцы, однако где-то глубоко в душе вместе с радостью поселилась неясная, непонятно откуда взявшаяся печаль. Почему ей тоскливо и почему ликование вышло каким-то неполным, с горьковатым привкусом, она и сама не могла до конца объяснить. Грозная математичка ведь больше никогда не будет унижать её перед всей группой, может даже начнёт хвалить, сессия сдана и проходной балл получен, её никто не заберёт обратно в ту деревню, которую она ненавидела всей душой, так откуда же эта щемящая пустота внутри. Тогда почему так тоскливо и почему праздник ощущается лишь наполовину. Она машинально обернулась к запасному выходу, зачем-то бросив взгляд в ту сторону, куда обычно никто не смотрел, её сердце снова пропустило удар, а потом забилось где-то совсем близко к горлу. Там стояла Эвелина и Камилла не была готова к тому, что увидела. Чёрное пальто, почти такое же, как у самой Камиллы, только сидело оно на ней идеальнее и изящнее, но дело было совершенно не в пальто и не в том, как оно облегало её фигуру. Волосы, вот что заставило Камиллу замереть на месте и забыть, как дышать, потому что впервые за всё время она видела их распущенными, длинные и тёмно-русые, они мягкими волнами спадали на плечи и обрамляли лицо, делая его совершенно иным. Без своего привычного надоедливого пучка, который Камилла раньше находила признаком занудства, она казалась другой: живее и проще, обычнее и одновременно с этим до невозможности красивее прежней. Эвелина поймала её взгляд, тот самый заворожённый и глупо распахнутый взгляд, в котором, наверное, читалось всё, что Камилла так старательно прятала от самой себя, уголки её губ едва заметно дрогнули в слабой, почти неуловимой улыбке. Забавно вышло, подумала Камилла краем сознания, если бы не эти новые очки с правильными диоптриями, она бы никогда в жизни эту улыбку не разглядела и пропустила бы мимо, а так она увидела её во всех деталях, такую тёплую и по-своему особенную, предназначенную будто бы только ей одной.