Производная от ненависти

Начало января, а погода всё ещё стояла отвратительная и беспросветная, такая, что плакать хотелось от одного взгляда в окно, и казалось, что этой серой и промозглой тоске не будет конца. Небо низко и тяжело давило на плечи какой-то бесконечной серой и мутной хренью, которая не была ни снегом, ни дождём, а чем-то средним и самым мерзким из возможных вариантов, и в лицо то и дело летела ледяная и колючая жижа, перемешанная с порывами пронизывающего ветра. Под ногами же вместо нормального белого снега, какой рисуют на новогодних открытках, раскинулось сплошное коричневое и чавкающее месиво из грязи, дерьма и бог знает чего ещё, пройти по улице, не запачкав обувь, было невозможно. Впрочем, всё это было вполне типично и привычно для России, не так ли? Я даже почти перестала удивляться этому безобразию спустя несколько месяцев такой жизни. Прошло две недели с того самого момента, как мы разъехались на каникулы и разбрелись кто куда, завтра должно было наступить начало нового семестра и возвращение в скучные аудитории. За эти две недели нельзя было сказать, что многое кардинально изменилось в моей жизни, но кое-что всё же перевернулось с ног на голову. Новый год мы большой и шумной компанией отпраздновали в квартире у Серёжи, благо его родители уехали в Таиланд, оставили ему ключи и полную свободу действий, вот он и пригласил нас всех к себе и ещё парочку наших одногруппников для массовости. Дима тоже пришёл и весь вечер не отходил от меня ни на шаг, а под бой курантов, когда все орали и взрывали хлопушки, он отвёл меня в сторону и признался, сказал, что хочет со мной серьёзных отношений, по-настоящему и надолго, а не просто так. Я согласилась и ответила ему взаимностью. Возможно, если разобраться и посмотреть правде в глаза, это было в корне неправильно и нечестно по отношению к Диме и к самой себе, но именно так я попыталась хоть немного отвлечься от своей больной и изматывающей привязанности к нацистке, которая не давала мне покоя и отравляла каждую свободную минуту. Точнее будет сказать, что мне помогла Настя, которая в очередной раз выступила в роли моего личного психолога и единственного трезвого голоса в этом хаосе. Мы с ней вместе долго и обстоятельно сидели на кухне и взвешивали все мыслимые и немыслимые "за" и "против", раскладывая мои чувства по полочкам и в итоге пришли к удобному для меня выводу, что всё-таки это никакая не любовь и не влюблённость, а просто глупая и мимолётная привязанность, возникшая на почве стресса и недосыпа. Я ведь действительно проводила с ней достаточно много времени на дополнительных занятиях и посиделках за чаем, торчала у неё в кабинете до позднего вечера, делилась с ней тем, чем не делилась ни с кем другим, вот и получилось так, что мой измученный и недополучивший тепла мозг принял обычную благодарность и уважение за нечто большее. Да она ведь мне почти что в матери годится со своими тридцатью четырьмя годами и со своим колоссальным жизненным опытом, у неё муж есть и карьера, и своя собственная сложившаяся жизнь, в которой для меня просто нет и не может быть места. Всё это в корне и изначально неправильно и нездорово. Лучше просто забить на эти дурацкие мысли и перестать себя накручивать, выкинуть из головы как ненужный хлам и забыть. Простая и ни к чему не обязывающая материнская привязанность, возникшая на пустом месте, временное помешательство, не более того, я сама себе это придумала от скуки и от нехватки внимания. Все долгие и бестолковые зимние каникулы мы практически безвылазно провели в просторной и пустой квартире Серёжи, пользуясь отсутствием его родителей и редкой возможностью пожить по-настоящему взрослой и свободной жизнью, пили всё, что попадалось под руку, курили в открытую форточку, не боясь быть застуканными, и танцевали до упаду под громкую музыку, которая не выключалась ни днём ни ночью. Сегодня мы наконец собрали свои разбросанные по углам вещи и вернулись обратно в нашу родную и привычную общагу, стены которой успели соскучиться по нам не меньше, чем мы по ним, а завтра предстояло снова окунуться в учебную рутину и увидеть всех тех, от кого мы так старательно отдыхали все эти две недели. — Ну чё, готова к парам с нацисткой? — с энтузиазмом поинтересовалась Настя. — Не знаю. Наверное. Две недели без её лица на удивление спокойно прошли. — Ну вот, видишь. Я ж говорю, это привязанность обычная была. Такое конечно не быстро проходит, но проходит. — Я молча кивнула ей в ответ и принялась методично раскладывать свои вещи по полкам, попутно удивляясь и поражаясь тому, как сильно изменился мой гардероб за прошедшие несколько месяцев. Все мои привычные яркие и кричащие вещи, которые я так любила и таскала с собой ещё с родного города, незаметно сменились строгими и сдержанными кофтами с аккуратными воротничками, прямыми классическими брюками и водолазками нейтральных тёмных оттенков, и я даже не сразу заметила эту подмену. Никаких больше дурацких футболок с сердечками и вызывающих принтов, никаких нелепых аксессуаров и браслетов, ничего лишнего, всё по делу и по минимуму. Москва и правда меняет людей до неузнаваемости и выбивает из них всю ту детскую непосредственность и показную индивидуальность, с которой они сюда приезжают, да? На тумбочке завибрировал телефон и высветил новое уведомление, это был Дима, который, видимо, уже успел соскучиться за те несколько часов, что мы не виделись после возвращения с каникул. Он звал меня в небольшую и уютную кофейню недалеко от общаги этим самым вечером, обещал угостить горячим шоколадом и какими-то новыми десертами, которые недавно появились в их меню. Честно говоря, если бы я слушала только себя и свои собственные желания, мне гораздо больше хотелось просто пролежать весь оставшийся вечер в общаге, закутавшись в одеяло, спокойно подготовиться к завтрашним парам, разложить новые тетради и конспекты, настроиться на учебный лад после долгих праздников. Но обижать парня своим отказом мне совершенно не хотелось, он ведь так старался и так искренне звал, и я не имела права отвечать ему чёрствостью на его заботу и внимание. Я быстро набрала ему короткое и тёплое сообщение, соглашаясь на эту встречу и обещая быть вовремя. — Дима пишет? — Ага. — Ты его вообще хоть немного любишь, я надеюсь, а не просто так встречаешься с ним ради галочки и чтобы отвлечься? — ехидно и с лёгким прищуром спросила подруга, явно догадываясь о том, что я и сама боялась себе признать. Не знаю, честное слово не знаю и не могу точно ответить, я сама ещё не разобралась в своих чувствах. Он безусловно хороший и добрый парень, заботливый и внимательный, всегда умеет поднять мне настроение шуткой или просто своим присутствием, обнимает меня при встрече и целует на прощание, делает это всегда очень нежно и бережно, но идти с ним на каждую новую встречу мне иногда бывает откровенно в тягость и приходится пересиливать себя. Однако прихожу я после этих встреч почти всегда весёлая, лёгкая и окрылённая, это ли не самая настоящая радость в чистом виде? Мама про наши отношения знала с самого начала и полностью одобряла мой выбор, считая Диму перспективным и надёжным молодым человеком, чего нельзя было сказать об отце, который с самого начала заладил свою старую песню о том, что я во что бы то ни стало должна выйти замуж за человека своей национальности и не позорить семью чужими. Хотя я никогда не могла понять его логики и он сам себе противоречил в этом вопросе, ведь он когда-то взял и женился на моей маме, которая является чистокровной русской и никогда не скрывала этого, ничего страшного ведь не случилось. Я никогда не смогу понять его до конца, сколько бы ни пыталась и сколько бы ни спорила с ним на эту тему, наверное, уже просто не стоит даже пробовать. Конечно, я безумно скучала по своим родителям всё то время, что мы провели в разлуке, и скучаю до сих пор, очень сильно и порой до слёз по ночам. Но здесь, в этой серой и холодной Москве, я была гораздо счастливее и гораздо свободнее дышала полной грудью, чем когда-либо в родном городе под крылом у строгих родителей, и я буду топить дальше, идти до победного конца, несмотря ни на что, я обязательно защищу этот чёртов диплом и буду работать по специальности. — Да. — Настя лишь нахмурилась, а потом просто легла на кровать достав телефон. Прошёл примерно час с того момента, как я вышла из общежития и пешком добралась до набережной, чтобы немного проветрить голову перед встречей с Димой. Я стояла у холодного каменного парапета, кутаясь в высокий воротник своего пальто и пряча в нём замёрзший нос, а мягкая и колючая шерсть свитера неприятно царапала шею при каждом движении, но мне всё равно было тепло и уютно. Фонари вдоль всей набережной горели тёплым и густым жёлтым светом, который красиво растекался, отражаясь по мокрому и блестящему асфальту. В голове у меня творилась полная каша из обрывков мыслей о расписании на новый семестр, о предстоящих зачётах и о том, что нужно не забыть купить новые тетради. Но между всеми этими строчками, между всеми этими тревожными и практичными мыслями о парах и будущих экзаменах, неизменно и упрямо всплывала она — Эвелина Карловна, её низкий и слегка картавый голос, который я узнала бы из тысячи других, её привычка поправлять сползающие на кончик носа очки, эта её странная и едва заметная улыбка, от которой у меня каждый раз внутри всё сжималось в тугой и горячий комок. Дура я, сто раз дура и никак иначе, ругала я саму себя и ничего не могла с собой поделать. Она ведь просто мой преподаватель и больше никто, просто взрослая и красивая женщина, каких в Москве тысячи, ничего особенного между нами нет и быть не может. Но почему тогда в любой толпе и в любом скоплении людей мой взгляд всегда первым делом выискивает именно её силуэт и отказывается замечать кого-либо ещё. Почему мое глупое сердце каждый раз предательски ёкает и замирает на долю секунды, когда она просто проходит мимо меня по коридору и даже не смотрит в мою сторону. Ветер с реки рванул полы пальто, бросил в лицо холодом. Я глубоко вздохнула, затянулась горьким воздухом января и пошла дальше вдоль воды, вдоль огней, неся в груди это тёплое, липкое, запретное чувство. Просто привязанность. Дима стоял на другом берегу и радостно махал руками словно ребёнок. Я улыбнулась. Он был таким милым. Подбежав ко мне, он тут же обнял меня. Крепко. Мы виделись вчера, но его тактильность не имела границ. Я чувствовала на себе его тёплое дыхание, его крепкие руки что обнимали меня. — Не замёрзла? Извини, опоздал, — наконец отпуская меня. — Нет. Все в порядке. — Знаешь. Я всё ещё помню нашу первую встречу, ты тогда была одета в кожанку, такую шоколадного цвета. Я как тебя увидел, так сразу в сердце ёкнуло. Его зелёные глаза внимательно следили за каждым движением моего лица. Я вновь улыбнулась. — Мило. — Ага. Ты как? Не переживаешь что деканша тебя сожрёт? Вы ведь сейчас в хороших отношениях вроде как? — Я остановилась. — Что такое? Не хочешь говорить об этом? — Нет, все нормально. Просто волнительно, — я взяла его за руку и мы пошли вперёд в пекарню неподалёку. — Войдя в уютное заведение в нос тут же вдарил запах кофейных зёрен. Я не любила кофе, а Дима любил. Это была маленькая забегаловка с приятными ценами, людей здесь было всегда много, но тем не менее мы любили сюда ходить. — Нам один каппучино, чёрный чай и... — парень взглянул на меня, — круассаны? — с улыбкой спросил он уже зная ответ. Мы наконец присели за свободный столик у самого окна и стряхнули с плеч остатки уличного холода. Уже через пару минут нам принесли горячие напитки и два свежих, хрустящих круассана с шоколадом, мои самые любимые, которые я могла есть в неограниченных количествах. Я молча смотрела в окно на серую и слякотную погоду за стеклом и на прохожих, которые спешили по своим делам, а Дима тем временем что-то увлечённо и оживлённо рассказывал мне о своих друзьях и об их последних приключениях. Мне, если честно, было не особо интересно слушать его истории, поэтому я просто рассеянно кивала и вежливо улыбалась в нужных местах, делая вид, что слушаю. Как это всё глупо и по-дурацки получалось с моей стороны, сидеть с хорошим парнем и думать совершенно о другом. Колокольчик над входной дверью вдруг раздражающе и пронзительно зазвенел, впуская в кофейню очередного замёрзшего клиента, я машинально и совершенно невольно перевела взгляд на кассовую стойку, куда направился вошедший. До боли и до дрожи знакомый женский силуэт, до боли знакомое чёрное пальто с идеально сидящим поясом на талии, тёмно-русые волосы, собранные в строгий и неизменный пучок на затылке. — Ты слушаешь? — озадаченно спросил Дима, замечая, что мой взгляд устремлён куда-то не туда. — А, да. Дима проследил за моим взглядом и равнодушно обернулся, даже не подозревая о той буре, которая только что разразилась у меня внутри. — Смотри, у той женщины пальто почти такое же, как у тебя, тот же фасон и цвет, может вы в одном магазине покупали. — Это была она, сомнений больше не оставалось. Эвелина Карловна собственной персоной, сегодня она выглядела совершенно иначе, чем я привыкла видеть её в университете: как-то устало и измученно, без своего привычного идеального макияжа, её тёмно-русые волосы были слегка растрёпаны ветром и выбивались из пучка. — Дим, подожди меня здесь, я сейчас вернусь, — бросила я, даже не оборачиваясь на своего парня, уже не обращая на него совершенно никакого внимания, и тут же вскочила со стула и поплелась за женщиной, которая уже взяла свой заказ, покинув тёплые стены кофейни. В нос мне тут же резко и больно вдарил морозный январский холод, от которого перехватило дыхание и заслезились глаза, но я продолжала идти вперёд. Я видела только её удаляющуюся прямую спину в чёрном пальто, невольно замечая в её руках скромный полупрозрачный пакет с хлебом и ещё какими-то продуктами, видимо она просто вышла в магазин рядом с домом, потому что живёт где-то неподалёку от этой кофейни. Нет, я вовсе не должна была идти за ней следом как привязанная и бросать Диму одного в кофейне, это было глупо и неправильно. Я сейчас сижу со своим парнем и должна быть рядом с ним и слушать его рассказы, а не бегать по морозным улицам за собственной преподавательницей.

***

В общежитие я вернулась только спустя полтора часа после всей этой неожиданной и выбившей меня из колеи встречи. За это время я успела продрогнуть до самых костей и окончательно потерять всякое душевное равновесие. Я чувствовала себя совершенно разбитой и опустошённой, вся никакая и выжатая досуха, будто отсидела подряд десять изматывающих пар по высшей математике без перерыва на обед и без надежды на спасение, а потом ещё и сходила на дополнительную консультацию к самой Эвелине Карловне. — Чё с тобой? Обычно весёлая после Димы уходила, — сразу подметила Настя. Я лишь жалобно застонала, снимая с себя одежду. — Насть, я походу её видела. — Нацистку? — Ага. Она как то устало выглядела, будто постарела на пять лет. — Ну может в семье проблемы. — Может. — Но проблемы были видимо не только у нее, но и у меня, только вот, не семейные. Мне хватило двух минут, чтоб чувства, которые я так старательно пыталась закопать куда поглубже, нахлынули новой волной. Я ведь даже не видела полноценно и в деталях её лица, лишь мельком и сбоку, как обычная случайная прохожая, которую обгоняешь на улице и тут же забываешь. Тогда почему моё сердце до сих пор так сильно и неровно колотится в груди и никак не может успокоиться, почему мне так важно и необходимо знать, что с ней происходит прямо сейчас и всё ли у неё в порядке. Почему она выглядела такой уставшей и измученной, будто не спала несколько ночей подряд и тащила на себе непосильную ношу, что вообще могло довести её до такого состояния? Проблемы с мужем дома и очередная ссора, которая вымотала ее или неприятности в университете, или всё вместе взятое и она просто нуждается в помощи и поддержке, о которой никогда не попросит? В мою голову лезли бесконечные и навязчивые вопросы, которые я просто не могла отогнать от себя. Я беспокойно ворочалась по скрипучей общежитской кровати с боку на бок, пытаясь найти хоть какую-то удобную позу и хоть немного задремать, но из всего удобного и приятного, что у меня сейчас было, оставались лишь мысли о том, что завтра я снова увижу её и смогу убедиться, что с ней всё хорошо. Может быть мне даже удастся завязать с ней лёгкий и непринуждённый диалог и спросить как у неё дела и как прошли выходные. Хотя какой там к чёрту диалог и кто бы мне его дал, у меня ведь теперь не будет с ней никаких дополнительных занятий и поводов для общения. В математике я наконец более-менее разобралась и подтянула хвосты, и теперь, когда она знает о моих семейных проблемах и о том, через что я прошла, она вряд ли будет до меня докапываться и цепляться как раньше. Почему я вообще ищу и жажду её внимания с такой нездоровой озабоченностью, почему меня так тянет к ней вопреки всем доводам рассудка. Я снова и снова вспоминаю слова Насти о том, что возможно я вижу в Карловне просто отсутствующую и недостающую мне материнскую фигуру, которую ищу и пытаюсь восполнить таким странным и нелогичным способом, вот и всё объяснение. Да, это звучит гораздо реалистичнее и правдоподобнее, чем все мои панические и сумбурные теории. Я просто маленькая и запутавшаяся в себе девочка, которая до сих пор особо не разбирается в собственных чувствах и принимает благодарность и уважение за нечто большее. Да и вообще, хватит уже об этом думать и забивать себе голову ерундой, у меня ведь Дима есть и он меня любит, мы с ним целуемся и обнимаемся, хорошо и весело проводим свободное время вместе, ходим в кино и в кофейни, что мне ещё для полного счастья нужно? Правильно. Ответ очевиден сам собой: мне нужны тёплые, близкие и доверительные отношения с Эвелиной Карловной. Но только не в том смысле, который может показаться и который я боюсь даже произнести вслух, а просто в самом обычном и дружеском смысле, как между двумя близкими людьми, которые могут поговорить обо всём на свете за чашкой чая. Так я и уснула под утро, глядя в заляпанное напротив окно. Утром меня разбудил не будильник, а Настя, которая уже стояла вовсю одетая. — Ками, мы сейчас опоздаем, если не встанешь. Не думаю, что нацистка обрадуется, — на этих словах тут же подскакиваю, больно ударяясь об железные перила, но игнорирую. Подбегаю к туалетному столику, глядя в зеркало. Выгляжу ужасно. Тени бессонницы под глазами, волосы взъерошены. Полное дерьмо. — Не спала всю ночь что ли? — лениво интересуется Настя, зашнуровывая кроссовки. — Да не спалось, — кидаю я и тут же принимаюсь одевать футболку, поверх пиджак, а на низ широкие брюки, не такие как прежде "вычурные", скорее классические. Беру из ящика пасту и щётку, выбегая из комнаты под язвительный смешок Насти. Знает же, что всю ночь о ней думала. Но наверное я этими своими мыслями ее конкретно задолбала, даже стыдно говорить что-то. Спустя минут десять быстрых сборов, я наконец выхожу из нашей общажной комнаты и мельком смотрю на время, которое высвечивается на экране телефона: ровно 7:53 утра. До начала первой пары оставалось ещё чуть больше получаса, так что я вполне успевала дойти без спешки. Настя, как я и ожидала, уже давно убежала в университет одна и даже не стала меня дожидаться, но я на неё за это ни капли не обижалась и была даже немного благодарна за несколько минут одиночества. Одно я заметила точно: собираться по утрам, полностью пропуская этап нанесения макияжа и не тратя на него драгоценное время — это было самое лучшее и освобождающее решение, которое только могло со мной произойти. Да и в принципе, краситься я особо не умела, эти полчаса были скорее жалкой попыткой выглядеть нормально. Перестала я это делать как раз-таки из-за Эвелины Карловны и её небрежно брошенных когда-то слов о том, что я могу выглядеть достойно и без макияжа, но прилюдно и открыто об этом я никому и никогда не рассказывала и не признавалась, храня эту маленькую тайну глубоко в себе. Просто говорила всем интересующимся, что мне лень вставать на полчаса раньше и тратить время на такую ерунду, эта отмазка вроде как работала на ура, ни у кого не вызывая подозрений. Я быстро и привычно заколола волосы той самой заколкой, которую когда-то похвалила Карловна, проверила наличие всех необходимых тетрадей и конспектов в своей потрёпанной сумке и, накинув пальто, тут же выбежала в сторону университета. Он находился буквально через дорогу от общежития, я прекрасно знала, что успею вовремя, даже если буду идти ленивым и неспешным шагом, но мне отчаянно хотелось прийти сегодня чуть пораньше, хотя бы на пару минут, чтобы немного подготовиться. А целая толпа таких же студентов, которые выходили из общаги следом за мной, видимо, даже не парилась и не заморачивалась насчёт возможного опоздания и шла медленно, что-то весело и громко обсуждая на ходу. Всё-таки эта железная и непробиваемая деканша очень сильно повлияла на меня за эти несколько месяцев, даже моя собственная мать теперь с удивлением и одобрением говорит по телефону, что я изменилась в лучшую сторону и стала серьёзнее. Думаю, это действительно к лучшему и это хорошо, раз всем вокруг так нравится и всем удобно. Однако мои старые красные и разбитые вдребезги очки, с которыми я приехала поступать, всё ещё хранились в самом дальнем и пыльном ящичке прикроватного столика как тихое напоминание о моей прежней и беззаботной жизни. Иногда я даже украдкой подглядывала на них, глупо и ностальгически улыбаясь своим воспоминаниям. Вспоминала как Эвелина Карловна в самый первый учебный день так едко и безжалостно подметила их ущербность и полное отсутствие диоптрий, и, признаться честно, я бы их наверное больше никогда в жизни не надела, по крайней мере сейчас. Они реально выглядели слишком специфично и вызывающе, ну или экстравагантно, как любила выражаться сама Карловна. И вот я уже подхожу к знакомым дверям нужной аудитории, полностью и целиком погружённая в свои беспорядочные мысли и внутренние переживания. Я даже пропустила и не заметила тот момент, когда зашла в здание университета и проделала весь путь по коридорам до кабинета, просто шла как запрограммированный робот на автопилоте, не глядя по сторонам и ни с кем не здороваясь. А теперь я стою перед дверью и сверлю её напряжённым и невидящим взглядом, моё сердце при этом бьётся так сильно и хаотично, что позавидует любой больной с хронической аритмией и тахикардией в придачу. Такого дикого и неконтролируемого волнения не было у меня даже в самые первые дни, когда я только начала ходить на дополнительные занятия к нацистке и ещё боялась её до дрожи в коленях, так что же сейчас так кардинально изменилось с тех пор и почему меня так трясёт? Я уже протянула руку вперёд и приготовилась открыть дверь и войти, но в этот самый момент ко мне со спины бесшумно подошла до боли знакомая фигура и, полностью и демонстративно игнорируя моё существование, даже не взглянув в мою сторону, самостоятельно и резко открыла дверь, даже не подумав придержать её для меня. Просто молча вошла внутрь. Идеальная и прямая осанка, строгий и затянутый до скрипа пучок на затылке, классический тёмный костюм, сидящий безупречно и подчёркивающий все достоинства фигуры. Ну да, кто бы мог подумать и кто бы сомневался, Эвелина Карловна фон Берг собственной персоной, её появление было столь же внезапным, сколь и ожидаемым. Я улыбаюсь ей вслед широко и открыто, даже не пытаясь скрыть эту дурацкую и неуместную улыбку, иду следом за ней в аудиторию, попутно обводя взглядом ряды парт и выискивая знакомые лица. Вижу Настю, которая уже заняла нам места и машет мне рукой, вижу Серёжу, который, пользуясь тем, что пара ещё не началась, вовсю спит, уронив голову на сложенные руки. Я подхожу к кафедре, останавливаясь напротив женщины, которая уже деловито и сосредоточенно копошится в своих бумагах и раскладывает конспекты. — Здравствуйте, — как-то неестественно и слишком возбуждённо здороваюсь я, внимательно и почти бесцеремонно разглядывая её лицо и пытаясь найти на нём следы вчерашней усталости и измождённости, каждую новую морщинку и каждую чёрточку, которые вчера так меня встревожили. Однако она в ответ лишь сухо и коротко кивает мне с тем же самым невозмутимым и ничего не выражающим лицом, что и всегда, даже не отрываясь от своих документов. Я ничего ей не отвечаю, не настаиваю на продолжении разговора, а просто молча иду вперёд к своей парте и тяжело плюхаюсь на стул рядом с Настей. — Чего это с ней сегодня такое и почему она даже не взглянула на тебя, вы что поругались? — тут же заговорщицким шёпотом спрашивает Настя, наклоняясь ко мне поближе. — Не знаю. Перешла в свой обычный режим, — как то грустно проговариваю я, достав из сумки тетрадь. Лениво и безвольно облокачиваюсь на локоть и подпираю щёку ладонью, вновь принимаясь сверлить взглядом каждое действие и каждое движение этой непонятной и непредсказуемой женщины, а она назло мне даже не смотрит в мою сторону, ни разу не обернувшись. Да что же это такое творится и почему она так жестко и демонстративно меня игнорирует, будто я пустое место и меня не существует в природе. Даже не поздоровалась по-человечески и не кивнула, просто прошла мимо как мимо стенки и даже не заметила моего присутствия, а я ведь так старалась и так ждала этой встречи. Хотя погодите, а здоровалась ли она вообще со мной когда-нибудь по доброй воле и без моего навязчивого приветствия, хоть раз за все эти месяцы. Я пытаюсь напрячь память и вспомнить, но не могу, всё как в тумане. — Поздравляю с началом нового учебного семестра, студенты. — Проговаривает она в своей типичной манере речи, оглядывая аудиторию. Всё-таки после первой сессии народу много вылетело, человек восемь точно. Кто бы мог подумать что нацистка не шутит с отчислением? — Итак. От лишнего груза мы избавились, — она претенциозно обошла кафедру, держа в руках какие-то бумаги. — Я возлагаю на вас большие надежды, — её взгляд пал на Серёжу, который тут же вздёрнулся. — Даже на тебя, Архипов. — она прошла вперед, раздавая те самые бумаги, каждому по листку. — Два варианта на парту. Проверка знаний после длительного отдыха. Так, чтобы я понимала на каком уровне находятся ваши знания. — Она остановилась возле нашей парты, слегка задержав взгляд на мне. — Это не проверочная. Считайте, что это контрольная, оценки будут выставлены. — Положив лист на середину, она поправила и без того идеальный пиджак и прошла дальше. Настя захлопала глазами и с сосредоточенным видом вчитывалась в каждую цифру на выданном нам листке с заданиями, пытаясь сразу прикинуть план решения. Я же, словно загипнотизированная и впавшая в какой-то странный транс, всё так же бессовестно и открыто пялилась на идеальную прямую спину женщины, которая стояла у доски и что-то записывала в своём журнале, не оборачиваясь ко мне. Почему она так упорно и демонстративно игнорирует меня сегодня и делает вид, что меня не существует, или мне это всё только кажется и я сама себя накручиваю на пустом месте? Краем уха я слышала недовольные и приглушённые возгласы одногруппников, разглядывавших свои варианты и больше похожих на какие-то заговоры и проклятия в адрес преподавательницы, но мне было всё равно. Наконец я с огромным усилием заставила себя отвернуться от неё и повернуться к своему листку, вчитываясь в условия задач. Мои некогда любимые и такие понятные производные, которые сейчас у меня совсем не было ни малейшего желания решать и которые вызывали лишь глухое раздражение. Со мной определённо творилось что-то неладное и неправильное, я чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Хотя что вообще может быть не так и на что я жалуюсь, она ведь больше не унижает меня перед всей группой и не цепляется ко мне на каждой перемене, теперь у меня с ней самые обычные и нормальные рабочие отношения преподавателя и студентки, без лишних эмоций и сближений. Так что же меня так гложет и почему мне от этого так паршиво на душе...? Я гипнотизирую свой пустой лист, ручка так и застыла в моих пальцах над тетрадью и отказывается двигаться дальше, пока Настя тем временем яростно и быстро наяривает что-то в своей тетради, исписывая страницу за страницей ровным и аккуратным почерком. Ловлю себя на ужасной и пугающей мысли, что я напрочь и полностью забыла всё, что мы с таким трудом и усердием решали на дополнительных занятиях с фон Берг и что, казалось, уже отложилось в моей голове навсегда. Нет, нужно срочно брать себя в руки и собираться с мыслями, нельзя так тупить и позориться на первой же контрольной в новом семестре. Спустя двадцать мучительных и тягучих минут все контрольные работы были наконец собраны и сданы на проверку. Мой собственный лист в тетради больше походил на каракули психически больного, нежели на нормальное и аккуратное оформление. Я прекрасно знала, как фон Берг ненавидела и презирала, когда я исписываю тетрадь так, будто я трёхлетний ребёнок, который впервые в жизни увидел листок бумаги и карандаш. Мне точно и безоговорочно конец. С тяжёлым и горьким комом в горле я молча протягиваю свою жалкую тетрадь и зарываюсь головой в руки, не в силах смотреть ей в глаза после такого позора. Что со мной не так и почему мой мозг отказывается работать в самый ответственный момент? Я ведь проходила эту лёгкую тему миллион раз и зубрила её до беспамятства, а сейчас что случилось и куда всё делось? Затупила на самой элементарной и простой контрольной, которую раньше щёлкала не задумываясь, да она теперь на мне живого места не оставит и сожрёт с потрохами. Прошло ещё сорок томительных минут ожидания, в аудитории стояла такая кромешная и звенящая тишина, что было слышно, как скрипит чья-то ручка на последнем ряду. Похоже, что все студенты ещё с первого семестра хорошо и намертво усвоили золотое правило: если нацистка сказала сидеть тихо, значит нужно сидеть тихо и даже не дышать лишний раз. Я изредка поглядывала на скучающую Настю, которая откровенно тупила в своём телефоне и листала ленту, но в основном всё моё внимание было приковано к фон Берг, которая то и дело хмурилась и недовольно поджимала губы с каждым следующим проверенным листом. Спустя ещё минуту она наконец отложила последнюю тетрадь в сторону и поднялась из-за стола, готовясь вынести свой пламенный и уничтожающий вердикт всей группе. — Результаты контрольной, — объявила она. — В целом группа написала удовлетворительно, некоторые даже хорошо. Она начала называть фамилии и оценки. Настя — пять, Серёжа — три (он удивился, что не два). Дальше неважно. — Рахимова, — голос женщины стал стальным. — К доске. — Я поднялась, чувствуя как во мне все рвётся. Узнаю этот тон, он точно не к добру. — Выйдите. — Я вышла, нервно пройдя вперед. Встала у доски, чувствуя, как горят уши. — Покажите нам свою работу, — фон Берг протянула лист. — И объясните, что здесь написано. — Я взяла лист. На нём были какие-то каракули, цифры, не связанные друг с другом и в конце жирная двойка, обведённая красной ручкой. Ну, хотя бы не с/м. — Я... — Вы, Рахимова, — перебила женщина, — написали полную чушь. Здесь нет ни одного правильного решения. Здесь вообще нет решения. Это даже не попытка. Это... — она взяла лист, повертев в руках, — это просто набор символов. Как будто обезьяна наступила на калькулятор. — В аудитории кто-то хихикнул. Снова это сравнение с обезьяной. Неужели я так похожа на нее? — Две недели каникул, — продолжала Карловна, расхаживая перед доской. — Две недели отдыха. И что вы делали? Совсем головой тронулись? Забыли, где интеграл, а где производная? — Я смотрела в пол и чувствовала, как к горлу подступают слёзы. Не от обиды, от злости на себя. Потому что я реально две недели не открывала учебник. Я думала о другом, снова чувствуя себя той сентябрьской девчонкой. — Я спрашиваю, Рахимова, — голос Карловны стал тише, а значит дальше будет пиздец. — Чем вы занимались на каникулах? Что вы делали вместо того, чтобы учить математику? Я подняла голову, уставившись в её темно серые глаза. Тоналка под ними как то выделялась при близком расстоянии, видимо, она плохо спит. — Я думала, — пробурчала я тихо. — О чём же? — О жизни. — В аудитории повисла тишина. Карловна смотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то странное, то ли злость, то ли понимание. — О жизни, — повторила она. — Прекрасно. А о пределах вы думали? Об интегралах? О том, что вам через месяц сдавать экзамен? — Думала. — Врёте. — Не вру. — Я смотрела на неё в упор. — Я думала о пределах. И о производных. И о том, как всё это связано. — Нифига я не думала, но выкрутиться надо. — Связано с чем? — С жизнью, — выдохнула я. — С тем, как всё меняется. С тем, что у всего есть предел. И что иногда, чтобы что-то получить, нужно продифференцировать себя до основания. — Прикрываю глаза, медленно понимая какой бред я сморозила, в аудитории кто-то присвистнул, а Настя делала "рука-лицо". Я определенно облажалась. Женщина молчала, но через несколько секунд всё-таки усмехнулась уголками губ. — Поэтично, Рахимова. Но поэзия и математика разные вещи. Садитесь. Два. — Я села так быстро как только могла, уши горели, руки дрожали, будто я вновь вернулась в первый учебный день. — И чтобы к концу недели вы принесли мне переписанную контрольную. Нормальную. Без философии. — Хорошо. — Женщина продолжила урок как ни в чём не бывало, пока я, словно психованная перебирала сотню мыслей в голове. Все последующие пары в этот бесконечно длинный и выматывающий день прошли словно в каком-то густом и непроглядном тумане, а их, надо признаться, было сегодня совсем немало по расписанию, целых четыре штуки подряд без нормального перерыва на обед. За окном аудитории уже давно и окончательно стемнело, город за стеклом погрузился в привычную январскую мглу, а здесь, в душном и тускло освещённом помещении, всё ещё сидело человек пять самых стойких и упрямых студентов, вынужденных слушать нудную и монотонную лекцию по информатике, которая была сейчас совсем не кстати и абсолютно не лезла в голову. Всё это время я неподвижно сидела за своей партой, низко склонившись над злосчастной контрольной по матану, раз за разом прокручивая в голове каждую допущенную ошибку и каждый неверный шаг, пытаясь понять, где именно я свернула не туда и в какой момент всё пошло наперекосяк. Самое глупое и обидное во всей этой ситуации было то, что я реально и искренне не понимала, какое решение здесь должно быть и как вообще подступиться к этим примерам, которые ещё две недели назад не вызывали у меня ни малейших затруднений. Неужели за какие-то жалкие две недели праздного безделья и каникул мои мозги так основательно и безнадёжно проветрились, оттого весь выученный материал просто испарился без следа. И ещё эти её странные слова, которые она бросила мне, когда отдавала тетрадь, она что, приглашает меня снова прийти к ней на дополнительные занятия или мне это просто показалось и я выдаю желаемое за действительное? В пятницу, к шести вечера, думаю. Краем глаза я замечаю, как на экран телефона одно за другим приходят бесчисленные и настойчивые сообщения от Димы, который явно волнуется и не понимает, почему я не отвечаю ему уже несколько часов, но сейчас мне было совершенно не до него и не до наших отношений. Да вообще ни до кого на свете мне не было дела, потому что передо мной снова лежали эти проклятые производные, от которых у меня башка шла кругом и кипела в прямом смысле этого слова, и я ничего не могла с этим поделать. Ну как так можно было опозориться, Камилла? Как ты вообще могла так глупо и бездарно протупить на ровном месте и допустить столько ляпов в элементарной контрольной. Она ведь на тебя столько своего личного времени потратила, сидела с тобой до ночи и разжёвывала каждую тему, а ты вот так по-свински ей отплатила за всю её заботу и терпение, теперь она наверняка думает, что всё было впустую. Так дальше не пойдёт и я не могу оставить всё как есть. Наконец я слышу долгожданный и спасительный звонок с последней пары, мои одногруппники тут же оживлённо и радостно прощаются друг с другом, выходя из аудитории. Я быстро смотрю на время в телефоне: 17:59, сердце тут же пропускает удар, потому что обычно именно в это самое время у нас с ней проходили наши дополнительные занятия, я привыкла к этому как к неизменному ритуалу. Может мне стоит попробовать сходить к ней прямо сейчас и проверить, не ждёт ли она меня? Я ведь этого её несексуального напряжения, которое повисло между нами после сегодняшнего унизительного игнорирования, просто не выдержу. Будь что будет и пусть она меня хоть убьёт на месте за наглость, но я хотя бы попытаюсь. Я быстро и нервно собираю разбросанные по парте тетради и кидаю их как попало в сумку, поправляю съехавшие на нос очки и уже буквально через минуту стою перед массивной дверью кабинета декана, чувствуя, как бешено колотится сердце. В горле застрял тяжёлый и противный ком, который никак не хотел рассасываться и не поддавался никаким попыткам сохранить спокойствие, но я всё равно заставляю себя поднять руку и осторожно постучаться в холодную деревянную дверь. — Войдите, — устало произносится за дверью. Киваю и аккуратно вхожу, будто боясь нарушить стойкую идиллию в кабинете. — Что вам, Рахимова? — Здравствуйте ещё раз Эвелина Карловна. Я хотела извиниться за сегодняшнюю контрольную... — смотрю на неё, а на лице ноль эмоций, будто она вообще не понимает о чём я. — И хотела спросить когда именно мне подойти... — Ну, раз вы подошли сейчас, значит вам есть что показать? — сурово спрашивает женщина не отрываясь от кипы бумаг. А я тупо стою, мнусь, потому что в тетради ничего нет. — Эм... Честно говоря нет. — Почти бесстрашно подхожу ближе, садясь на стул напротив, а она все еще не поднимает на меня взгляд. — Тогда зачем вы пришли, если знаете ответ на свой вопрос? В пятницу, к шести, Рахимова. — Вновь этот категоричный тон, будто бы пропасть ненависти вновь образовалась между нами. Сижу, не в силах двинуться, а она ничего не говорит. Можно остаться? Потому что я бы просидела так вечность просто глядя на то как она разбирает эту кипу бумаг. — Может быть вам помочь Эвелина Карловна? — глупо спрашиваю я, ложно надеясь, что женщина предложит мне выпить чашечку чая и мы будем разговаривать, словно старые знакомые. Наконец она поднимает на меня взгляд. В полумраке отчётливо вижу мешки под глазами. Тональник смылся? Она смотрит на меня прямо, даже как то твёрдо, с какой-то непреклонностью. — Чего вы хотите, Рахимова? — Эм... Да просто я заметила, что вы выглядите уставшей, — без разбора ляпаю я и тут же жалею, виновато опустив глаза. — А вы считаете, что у меня нет личной жизни? Что я живу и дышу университетом? — как то саркастично ответила она, отчего я еще больше поёжилась, сотню раз жалея, что вообще зашла сюда. — Нет... Просто... Я думала может у вас накопилось много работы, может я смогу помочь с ведомостью? — на автомате ответила я, вновь встречаясь с её томным взглядом. Она действительно выглядела уставшей и даже косметика не могла это скрыть. Не от меня. Карловна тяжело вздохнула, вновь перебирая бумаги. Из под стопки тетрадей она достала журнал и протянула его мне. — Внутри есть бумажка, там оценки. Думаю, понятно? — Да, понятно, — тут же тянусь к ручке на столе, на что получаю неодобрительный кивок. А затем её холодная ладонь ложится на мою руку, от чего по моему телу будто проходит ток. — Нет, Рахимова. Возьмите карандаш, — всё-таки она мне не доверяет и понять ее можно. — Оживлённо киваю, ставлю сумку рядом, внимательно разглядываю записи. — Не горбитесь, — делая замечание проговаривает фон Берг, от чего я машинально выпрямляюсь, получая одобрительный кивок. Проходит час, а за ним следом и второй, стопка листков с оценками и ведомостями даже не планирует заканчиваться, продолжая угрожающе возвышаться на краю её стола, вызывая во мне тихий ужас и сочувствие одновременно. Неужели у неё всегда столько непосильной и монотонной бумажной работы, которую она вынуждена терпеть в одиночку, сидя здесь до поздней ночи и забывая о нормальном отдыхе? Я перевожу задумчивый взгляд на кожаный диван, который стоит позади меня, на нем я провела столько бессонных вечеров за решением задач, и думаю, что лёжа на нем заполнять эту бесконечную ведомость было бы куда удобнее и приятнее для спины. Я решаю немного разрядить обстановку и поднять настроение нам обеим, с лёгкой и игривой улыбкой поднимаю взгляд на женщину, но вместо ответа вижу, что она, уронив голову на руку и тихо дыша носом, просто спит на своём рабочем месте. Я поражённо застываю на месте и сижу с приоткрытым от удивления ртом, боясь пошевелиться и нарушить эту хрупкую идиллию. Она выглядела в этот момент такой уязвимой, такой живой и по-настоящему настоящей, без своей привычной маски и брони, не грозный декан и не строгий преподаватель по математике, которого боится весь факультет, а просто смертельно уставшая женщина, уснувшая от переутомления. Её тёмно-русые локоны слегка выбились из вечного пучка и мягко закрывали половину лица, а подкрашенные ресницы чуть заметно подрагивали и вздымались в такт дыханию, в одной руке у неё всё ещё была зажата ручка, которая ещё чуть-чуть и грозилась выскользнуть из ослабевших пальцев, с грохотом упав на стол. Я наконец решаюсь и тихо, почти бесшумно ложусь на прохладную поверхность стола прямо напротив неё, внимательно и жадно разглядывая её спокойное, расслабленное лицо с такого близкого расстояния, которое раньше было мне недоступно. Такое невероятно красивое и такое одновременно измученное, и кажется, что ближе друг к другу мы были только в тот самый момент на лестнице, когда она прикуривала мне сигарету, смотря на меня с той непонятной смесью раздражения и заботы. Я бы никогда в жизни и подумать не могла, что окажусь с ней в такой интимной ситуации и буду смотреть на неё спящую. Я осторожно и медленно, стараясь не разбудить и не потревожить её сон, поддеваю ручку из её тёплых и расслабленных пальцев и кладу её на стол, а сама тем временем заворожённо смотрю на её красиво подкрашенные губы. Ума не приложу, что это за красивая помада, но она ей чертовски шла. Проходит ещё минуты две, три, а может быть и все пять, я уже сбилась со счёта и потеряла ход времени. Я всё ещё неподвижно лежу на столе и бессовестно, не отрываясь, пялюсь на неё, совершенно позабыв про эту несчастную кипу бумаг, и про ведомости, и про все свои проблемы. Сама того не осознавая и не контролируя свои действия, я медленно и невесомо тянусь дрожащей рукой к её лицу и самым кончиком указательного пальца слегка, почти неощутимо притрагиваюсь к её тёплой щеке. Кожа мягкая и нежная, такая горячая от сна, что мои собственные ледяные пальцы начинают приятно покалывать. И как у неё только голова не болит и не разрывается от того, что она каждый день так туго и безжалостно затягивает свои густые волосы в этот бесконечный пучок, почему она никогда не ходит с распущенными волосами, ей ведь так потрясающе идёт, делая её гораздо живее. Я отчаянно и чёрной завистью завидую её мужу, который наверняка видит её вот такой каждый день и каждую ночь, не только лицо в непосредственной близости, но и всё остальное. Нет, Камилла, немедленно прекрати, запрети себе думать о таком, это уже называется пубертат, возьми себя в руки и успокойся. Я аккуратно и беззвучно приподнимаюсь со стола, стараясь не потревожить её сон, начиная искать глазами телефон, оставленный где-то среди бумажного хаоса. Нахожу его почти сразу на краю стола и с удивлением разглядываю новенький и блестящий раскладушечный Самсунг последней модели, который я видела в рекламе. Когда-то я и сама засматривалась на такие телефоны и мечтала себе такой же, пока не осознала, что, скорее всего, просто разобью его в первый же месяц своей неаккуратной жизни, а денег на дорогостоящий ремонт у меня никогда не будет и родители мне их не дадут, поэтому мне в итоге купили обычный и практичный Айфон, который хотя бы выдерживал мои постоянные падения. Я заворожённо смотрю на строку уведомлений на маленьком внешнем экране и не сразу понимаю, как посмотреть их в закрытом режиме на этой незнакомой мне модели, поэтому просто беспомощно верчу пальцем туда-сюда и пытаюсь сообразить, куда тут нужно нажимать. А правильно ли я вообще поступаю и имею ли хоть какое-то моральное право врываться вот так нагло и бесцеремонно в чужие личные границы, бессовестно читая чужую переписку без спроса и без малейшего разрешения? Конечно, нет. Но интерес всё равно не останавливает меня и перевешивает все доводы проснувшейся совести, потому что мне до жути и до дрожи интересно, что там на самом деле происходит в жизни этой стальной и непробиваемой нацистки за закрытыми дверями её идеального кабинета. Наконец я разбираюсь с кнопками и открываю режим просмотра недавних сообщений, быстро и лихорадочно читая их глазами, то и дело нервно поглядывая то на спящую женщину, то обратно в телефон, готовая в любой момент бросить его на место и сделать вид, что ничего не было. Эвелина, так больше не может продолжаться и ты сама это прекрасно знаешь. Нам нужно развестись и поставить точку в этой затянувшейся истории. Просто подпиши бумаги добровольно и по-хорошему, чтобы не было никаких лишних хлопот и судебных разбирательств. Эти сообщения были от какого-то Павла, я тут же поняла, что это, наверняка, её муж. Они разводятся и он требует от неё подписать бумаги, но почему и что между ними произошло, и связано ли это как-то с её погибшей дочерью? Я быстро и испуганно отключаю телефон и ставлю его обратно на то же самое место, попутно оглядывая спокойное и безмятежное лицо спящей женщины, которая даже не подозревает о моём вторжении в её личное пространство. Спит как ребёнок и так тихо дышит, что мне становится невыносимо стыдно за свой поступок. Но время уже позднее и за окном давно темно, она ведь не может остаться здесь на ночь и спать на стуле до самого утра? Я осторожно убираю со стола разбросанные повсюду стопки бумаг и бесконечные ведомости, стараясь складывать их в одну аккуратную и ровную кучу, чтобы ничего не помялось и не потерялось, попутно думая о том, что нужно обязательно разбудить её и отправить домой, пока она не заработала себе больную спину и ноющую шею от сна в неудобной позе. Нужно разбудить её и растолкать, нужно хоть что-то сделать. Моя рука медленно и нерешительно тянется к плечу женщины, слегка подрагивая в воздухе, я наконец осторожно касаюсь его и легко надавливаю сквозь плотную ткань её идеального пиджака. — Эвелина Карловна, проснитесь пожалуйста, — тихо зову я её, но она совершенно не откликается и не реагирует на мой голос, только продолжает что-то невнятное и бессвязное бормотать себе под нос и хмуриться во сне. — Эвелина Карловна! — срываюсь уже практически на крик и настойчиво трясу её за плечо, тогда-то женщина наконец с огромным трудом и видимой неохотой устало разлепляет свои серые глаза и мутным, расфокусированным взглядом смотрит куда-то сквозь меня на стол. — Извините меня ради бога за такую дерзость, но вы заснули прямо на рабочем месте и проспали, наверное, около часа, а то и больше. Уже очень поздно и за окном давно темно, и вам, наверное, нужно срочно домой. Она лишь коротко и устало вздыхает, берёт в руки свой телефон и смотрит на светящийся в темноте экран, проверяя время и, видимо, пропущенные уведомления. Девять часов вечера, а она проспала в своём кабинете битый час, теперь ей наверняка предстоит долгая дорога домой. — И правда уже пора закругляться на сегодня, — она принимается лихорадочно и торопливо поправлять разбросанные бумаги на столе, пытаясь придать им хоть какой-то порядок перед уходом, а затем тянется к своему чёрному пальто. Я стояла рядом как зачарованная, смотря на её полусонное и непривычно расслабленное состояние, на лёгкую растрёпанность волос и на то, как она медленно и немного неуклюже просовывает руки в рукава. Накинув пальто и поправив воротник, она наконец поворачивается ко мне и обращается своим обычным ровным голосом, который сейчас звучал немного мягче и тише обычного. — Тебя, может быть, довезти до дома на машине? — А, нет, спасибо большое за заботу, но я в общежитии живу, а оно совсем рядом с корпусом, я пешком дойду и не замёрзну, — быстро и немного сбивчиво отвечаю я, надеясь, что она не заметит моего предательского румянца в полумраке кабинета. Женщина лишь коротко и понимающе кивает мне, а затем подходит к своему столу и открывает верхний ящик, но почему-то задерживает там своё внимание и медлит, будто раздумывая над чем-то важным. Я решаю её не смущать и не давить своим присутствием, и так же подхожу к вешалке, накидывая на плечи своё пальто. Уже тянусь к выходу, готовясь попрощаться, как вдруг слышу её голос за своей спиной. — Держи, Рахимова, это тебе, — она протягивает мне большую и яркую шоколадку Милка с клубничным вкусом, отчего я застываю на месте как вкопанная и не могу найти слов, потому что это мой самый любимый вкус с детства. А она просто берёт мою руку и вручает мне в неё эту самую шоколадку. — За помощь и за то, что не дала мне проспать здесь до утра и разбудила. Пошли, я закрываю кабинет, — она слегка и почти незаметно притрагивается к моей талии, мягко подводя меня к выходу и направляя в нужную сторону. Я лишь молча и ошеломлённо смотрю с этой дурацкой шоколадкой в дрожащих руках на то, как она закрывает дверь кабинета на ключ и проверяет замок. — До завтра, Рахимова, и смотри мне, не опаздывай на первую пару. — Я ничего не отвечаю ей и продолжаю стоять посреди коридора, провожая взглядом её прямую спину, которая постепенно и незаметно скрывается за поворотом и растворяется в тусклом свете универских ламп. Что это сейчас было и как мне вообще реагировать на подобный жест от неё?