Производная от ненависти

Прошло уже два дня, а завтра наступала пятница, а Камилла всё ещё продолжала сверлить взглядом эту большую и совершенно обыкновенную с виду шоколадку, на которую за это время уже раз десять покусилась голодная Настя, не понимавшая, что такого особенного в этом несчастном лакомстве. — Ты её что, до конца жизни теперь хранить собралась как музейный экспонат, или всё-таки когда-нибудь съешь и успокоишься? — язвила Настя, крутя шоколадку в руках и рассматривая её со всех сторон с таким видом, будто там был спрятан какой-то скрытый шифр или тайное послание, которое она никак не могла разгадать. — Нет, не хочу я её сейчас есть и не надо меня торопить, это моя шоколадка и я сама решу, когда её открыть! Настя лишь закатила глаза к потолку и демонстративно положила шоколадку обратно на тумбочку, отодвигая от греха подальше. — Да кому ты чешешь и кого пытаешься обмануть, я тебя сто лет знаю и знаю, что ты без сладостей жить не можешь и трескаешь всё, что попадётся под руку. Просто оставь обёртку себе на память и храни её сколько влезет, а саму шоколадку съешь и перестань мучить меня своими голодными взглядами. — Нет. И вообще, — она взглянула на тетрадь, — мне надо переделать контрольную, завтра уже сдавать. — Ну, переделывай. — Кинула Настя, выходя из комнаты, оставляя меня наедине со своими мыслями, с шоколадкой... Почему она никак не могла заставить себя съесть эту несчастную шоколадку и почему её так тянуло смотреть на неё снова и снова, хотя в ней не было совершенно ничего особенного и это была самая обычная плитка молочного шоколада из супермаркета у метро. Ну, кроме одного маленького и почти незаметного нюанса, о котором Камилла никому и никогда не рассказывала: шоколадка слегка и едва уловимо попахивала парфюмом самой Эвелины Карловны, тем самым холодным и строгим ароматом, который, казалось, навсегда въелся в стены её кабинета и преследовал Камиллу даже за его пределами. Она что, в ящики своего стола специальные ароматизаторы раскладывает или это её духи так сильно пропитывают всё вокруг и остаются на вещах, которых она хотя бы мельком касается. Камилла встала со стула и взяла шоколадку в руки, поднося её чуть ближе к лицу, потому что это была её любимая марка и её любимый вкус с самого детства, но сейчас это обстоятельство не имело ровным счётом никакого значения. Она чуть наклонилась и снова осторожно вдохнула этот самый холодный и едва различимый аромат, от которого у неё внутри всё странно сжималось, переворачивалось и замирало на несколько долгих секунд, и с внезапной пугающей ясностью поняла, что ещё чуть-чуть и она, кажется, начнёт таскать эту дурацкую шоколадку с собой повсюду как какой-то персональный талисман удачи или как молчаливое напоминание о том, что эта женщина существует в её жизни далеко не только в качестве безжалостного и беспощадного мучителя. Коридор университета сегодня был более оживлённым, чем когда-либо, наверное потому что студенты предпочитают игнорировать такой день недели как суббота и судорожно собираются уезжать домой. В какие-то моменты Камилла завидовала им. Завидовала, что им есть куда вернуться, что они живут не за тысячу километров отсюда. Тем не менее, контрольную она вчера с горем пополам решила, а шоколадка... Шоколадка покоилась в сумке, словно талисман. Камилла подумывала предложить попить чай Карловне на допах, но пока еще не до конца была уверена. Первая пара математика. Привычная 409 аудитория встречает с распростёртыми объятиями, а Настя и Серёжа будто на автомате махают подруге руками. И всё же Камилла злилась. Злилась, что фон Берг поставила даже Серёже три, а ей два. Вот даже ни на капелюшечку не пожалела, у Камиллы даже зародилась внутренняя обида, но не на преподавательницу, а на друга. Камилла присела за парту рядом с Настей как обычно, достала тетрадь и принялась записывать значения с доски. Деканша стояла на своем привычном месте за кафедрой. Все в том же строгом чёрном костюме, волосы в пучке, на лице очки. Тут, впрочем, ничего не меняется. — Архипов, — произнесла она, словно читая выговор. — К доске. — Камилла тут же сочувствующе взглянула на Серёжу, пока тот с огромным нехотением потянулся на парте. Пройдя к доске, он обвил женщину скептическим взглядом, но та похоже не заметила, или сделала вид что не заметила? Карловна дала ему задания, от чего лицо парня тут же помрачнело. Тогда на контрольной ему удалось скатать у Насти, а сейчас ему конец. Он, естественно, написал полную ересь и стоял красный как рак что-то бормоча себе под нос. Женщина подходит ближе к доске, внимательно осматривая решение, однако ей хватает минуты понять, что это бред шизофреника. — Функция стремится к бесконечности. Как количество ваших долгов по моему предмету. И предела этому, судя по всему, нет. — Эвелина Карловна, какие долги? — опешил парень. — Архипов, — голос фон Берг звучал ледяным спокойствием, — я просмотрела ваши прошлые работы. Все четыре. — Парень нервно сглотнул, недоумённо хлопая глазами.— И знаете, что я обнаружила? — Что? — с трудом выдавил он. — Что они идентичны работам Смирновой. До запятой. До ошибки. До дурацкого росчерка в конце. — В аудитории повисла тишина. Настя виновно вжала голову в плечи. — Я... я просто... — Вы списывали, Архипов. — Фон Берг сложила листы в стопку. — Систематически. Нагло. Даже не пытаясь изменить порядок слов. — Эвелина Карловна, я... — Молчать. — Она посмотрела на него в упор. — Ваши прошлые работы аннулированы. Все четыре. Вместо них у вас теперь четыре долга. Четыре темы, которые вы должны сдать лично мне. Устно. Без шпаргалок. Без помощи. — Вновь смертоносная тишина. Камилла даже сосредоточиться на решении Сережи не могла, её взгляд то и дело скочил по недовольному лицу женщины. Почему-то внутри она почувствовала какое-то облегчение? Почему? Она ведь его друга открыто унизила. Так, как унижала её все это время, она не должна радоваться. — Садитесь, Архипов, — вздохнула Карловна. — Два. И если вы думаете, что списывание доведёт вас до ума, то ошибаетесь. — женщина претенциозно поправила очки, обвив взглядом аудиторию и остановилась на Камилле, что так завороженно поглядывала на нее. — А вот Рахимова, — сказала она неожиданно, — приходит ко мне на допы, решает, ошибается, злится, но пытается. И знаете что? Я лучше буду учить ту, которая пашет и тупит, чем того, кто даже не пробует. Потому что из первой хотя бы может что-то выйти. А из второго не выйдет ничего. — Камилла тут же вжалась головой в парту, пытаясь скрыть свое смущение. Щёки горели. Приятно горели. — Продолжаем, — бросила фон Берг, невольно замечая, что её уголки губ приподнялись.

***

— Блять, пошла она нахер, стерва старая! — рвал и метал Серёжа, пытаясь успокоиться. — Компания друзей сидели втроём под лестницей запасного выхода, того самого, который когда-то показала фон Берг. Здесь совсем не было камер и освещение хромало, что было просто идеально для курилки. Настя стояла под лестницей, а Камилла сидела на корточках с сигаретой в руках. Половина ругательств Серёжи пролетало насквозь, Камилла лишь думала о том, что Карловна открыто похвалила её, сделала комплимент, хоть даже и в таком унизительном ключе, но сделала. Настя наклонилась над ней, внимательно глядя в околдованные глаза, будто девушка сейчас была не с ними, а где-то там на небесах. — Камилла, — со строгостью в голосе пробормотала подруга, слегка толкая её. — Ты чё совсем? А у Камиллы чуть из рук сигарета не выпала, от чего она мгновенно выпрямилась. — А? Что ты там говорил Серёж? Парень недовольно вздохнул. — Я говорю, что эта тварь совсем охренела в край! Да как вообще можно учиться с таким преподом? — Ну, так ты не учился, — ловко подметила Настя, слыша в ответ одобрительный смешок. — Да потому что с такими преподами никак! Вон, посмотри на Камиллу, она этот матан дрючила, получила пятёрку и сейчас снова подсела на двойки. Хотя старается ведь! У этой нацистки совсем сердца нет, могла бы поблажки делать. Настя вновь попыталась объяснить другу, что тот был не прав и что ему действительно стоило хоть чуть-чуть поднапрячься. А Камилла... Она задумалась над словами друга. "Совсем сердца нет"— нет. Это было не про Эвелину Карловну. У неё есть сердце, иначе бы она не выглядела такой измотанной, не вспоминала бы свою дочь, не переживала бы развод. Девушка даже хотела открыто возразить, но ей помешала Настя, которая лицом показывала что сейчас не время. Впереди было ещё одна пара по математике, которая для Сергея была испытанием. Если вначале фон Берг срывалась на Камиллу, то теперь она нашла новую игрушку для битья. Сотни явзительных комментариев сыпались на голову парня. — Архипов, ваше присутствие на моих парах — это акт садизма с вашей стороны. Потому что смотреть на ваши попытки что-то понять — это больно. — Часы идут, Архипов. И ваше время на этом факультете тоже. Камилла поморщилась. — И что за хрень? — пронеслось в голове. — Почему меня бесит, когда она ругается на Серёжу? Он мой друг, но она же права, в последнее время он действительно расслабился. Как и я... — Архипов, если вы продолжите в том же духе, ваше будущее будет светлым. Таким светлым, что вы ослепнете от блеска перспективы работать грузчиком. Там хотя бы списывать не надо, только таскать. — Снова и снова. Одногруппники уже даже не стали скрывать свой смех, просто смеялись, словно аплодисменты, были даже те кто записывал остроумные фразочки деканши в словарик. И каждый раз Камилла чувствовала лёгкое раздражение, смешанное с чем-то ещё. С чем-то, что она боялась признать даже себе. Наконец все пары подошли к долгожданному концу, последнюю лекцию, к огромному счастью измученных студентов, и вовсе отменили, и время уже близилось к вечеру, окрашивая коридоры университета в тусклые оранжевые тона заходящего солнца. До окончания пар у самой Эвелины Карловны оставался ещё примерно час, а Камилла уже сидела на корточках подле двери её кабинета, словно брошенная и преданная собака, которая терпеливо ждёт возвращения хозяина, и сжимала в похолодевших пальцах свой контрольный листок, который у неё уже не было сил перепроверять даже в сотый раз. Весь этот день выдался странно выматывающим и опустошающим, и она сама до конца не понимала, с чего вдруг на неё навалилась такая беспросветная тоска и почему внутри поселилось это противное и липкое чувство уныния, от которого не получалось избавиться. Её ведь ни разу за всю пару не вызвали к доске, ни разу не оскорбили и даже не взглянули в её сторону, и она просидела все два часа в полной и абсолютной тишине, предоставленная самой себе, так откуда же тогда взялось это ощущение, будто её обделили чем-то очень важным и необходимым. Я что, настолько привыкла быть униженной? Или... — Боже, — прошептала она. — Я что, ревную? К Сережё? Ко всем, кого она оскорбляет? Ей начало нравиться то, как Эвелина оскорбляла её при каждом удобном случае, и это было не просто странное и нездоровое удовольствие, а нечто гораздо более глубокое и пугающее своей откровенностью, потому что именно в эти короткие моменты унижения та наконец обращала на неё всё своё внимание без остатка. Уж лучше пусть поливает её ядом и проходится своими колкими фразами по всем её недостаткам, чем проходит мимо и делает вид, что она пустое место, как это случилось вчера на консультации, когда она за целых два часа ни разу не взглянула в её сторону. Пусть смотрит только на неё и ни на кого больше, пусть тратит свои слова и свою энергию исключительно на неё, и даже если это будут самые отвратительные и обидные гадости, это всё равно будут её гадости, адресованные лично Камилле и больше никому во всей аудитории. — Я больная, — сказала себе Камилла. — Просто больная на голову. — Но легче не стало. Потому что наконец она почувствовала возвышающуюся тень над собой. Медленно подняв голову, она встретилась с этим проницательным взглядом тёмно-серых глаз. — Ну и что ты тут сидишь на полу? — недовольно пробурчала женщина, открывая дверь кабинета. — Вас ждала. Женщина тут же обернулась, смотря на студентку продолговатым взглядом. — Рахимова, — сказала она ровно. — Вы, я смотрю, пришли как на праздник. — А что? — Камилла сбросила пальто, повесила на вешалку, плюхнулась за столик. — Я же на доп. Исправлять свои ошибки. Это ведь хорошо, что вы взялись за меня. — Это не хорошо. — Фон Берг встала, подошла к ней. — Это ваша последняя возможность не вылететь с факультета. Вы думаете, что если смотреть на меня этими своими карими глазами, то я смягчусь? Не смягчусь. Я декан, а не кролик. — Я ничего такого не думаю. — Думаете. — женщина села напротив, положила перед ней стопку листов. — Я вижу по вашей роже. Вы думаете, что раз я согласилась, то теперь буду сюсюкать и объяснять на пальцах. Не буду. Я буду гонять вас так, что мало не покажется и если вы не будете пахать — вылетите. Всё понятно? — Понятно, — подавленно выдавила девушка. — Тогда приступим. Спустя каких-то двадцать минут тщательной и беспощадной проверки фон Берг выявила в её работе целый позорный столбик ошибок, причём ошибок в наилегчайшей контрольной, с которой справился бы даже самый отстающий студент при минимальной подготовке, и Камилла невольно поёжилась на стуле от осознания масштабов собственного непроходимого тупизма. Она прямо-таки кожей чувствовала, как в воздухе кабинета сгущается и нарастает то самое знакомое напряжение, которое всегда предшествовало очередной порции уничтожительных комментариев, и от этого предчувствия у неё предательски вспотели ладони. Почему так вышло и почему именно сегодня, когда вчера на дополнительном занятии всё было совершенно нормально и она щёлкала подобные задачки одну за другой без малейших затруднений. Будто она подсознательно и специально напортачила в этой контрольной ровно настолько, чтобы у Карловны появился законный повод задержать её после пар подольше. — А можно чай? У вас тут так холодно. — наконец решает выдавить Камилла, пытаясь намекнуть на шоколадку, которая покоится на дне сумки. Как то раз они пили чай вместе, это было давно, но тем не менее. — Рахимова, послушайте меня внимательно и постарайтесь осознать. Я трачу на вас своё личное время, вечером, после долгого рабочего дня, когда могла бы давно быть дома с семьёй и спокойно отдыхать, а не сидеть в этом душном кабинете. А вы просите у меня чай, как будто мы с вами старые подруги и собрались на дружеские посиделки. — Камилла потупила взгляд в пол и уставилась на носки своих кед, чувствуя, как внутри поднимается волна стыда пополам с глухим раздражением. С семьёй? А какая у неё теперь семья и что от неё вообще осталось после того, что случилось с дочерью два года назад. — Рахимова, — женщина устало сняла очки и потёрла переносицу двумя пальцами, и этот простой и совершенно человеческий жест вдруг сделал её на несколько лет старше и уязвимее. — Что с вами происходит? — Ничего со мной не происходит, всё в полном порядке. — Не врите мне, я же вижу, что вы врёте, это выглядит жалко. — А вы тогда в мою душу не лезьте, раз сами не разрешаете лезть в вашу, я же к вам в семью не лезу. — Я декан этого факультета и ваш преподаватель, поэтому мне по должности положено лезть в ваши дела и интересоваться вашим состоянием. — А мне тогда положено тупить и делать ошибки, вы же сами так сказали на прошлой паре перед всей группой, что я безнадёжна и бесперспективна. Женщина прищурилась и подалась чуть вперёд, в её серых глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Вы просто обиделись на меня за то, что я перестала обращать на вас хоть какое-то внимание, и теперь сидите здесь с таким лицом, будто я вас предала. Камилла покраснела до самых корней волос мгновенно и так густо, что это невозможно было скрыть даже в тусклом свете настольной лампы. — Нет, ничего подобного, вы всё выдумываете. — Да, и я это прекрасно вижу по вашему лицу, которое вы совершенно не умеете контролировать, — женщина усмехнулась с той самой неприятной, понимающей улыбкой, от которой хотелось провалиться сквозь землю. — Рахимова, вы единственный человек на всём этом факультете и, пожалуй, во всём моём многолетнем опыте, который действительно хочет и ждёт, чтобы его унижали. — Ничего я не хочу и не жду, вы всё неправильно поняли. — Хотите, ещё как хотите, и не надо меня убеждать в обратном. И знаете что, Рахимова? Это даже по-своему мило и трогательно, но только не в те моменты, когда я трачу на вас своё личное и невосполнимое время. — Камилла остепенилась и замерла на стуле, её губы застыли в невысказанном полуслове, потому что она поняла, что эта женщина видит её насквозь и не оставляет ей ни единого шанса на притворство. И почему она так хорошо её знает, почему читает как открытую книгу, в которой даже страницы переворачивать не надо. — Но всё-таки скажите мне честно, Рахимова. Я, по-вашему, что должна чувствовать, когда ко мне приходят студенты, которым откровенно плевать на мой предмет и на мои усилия, которые не готовятся дома и не тратят ни минуты на самостоятельную работу, которые свято считают, что если они просто физически пришли на дополнительное занятие и уселись на этот диван, то они уже большие молодцы и заслуживают похвалы? — Я готовлюсь, честное слово, каждый день до поздна. — Готовитесь? И это вы называете подготовкой? — женщина резко ткнула пальцем в раскрытую тетрадь с таким выражением лица, будто прикасалась к чему-то заразному. — Вы за сегодняшний вечер не решили ни одного примера правильно от начала и до конца, ни одного, Рахимова. Вы просто плюнули на всё то время, которое я вам уделяла все эти недели, и пришли сюда с пустой головой. Поймите наконец простую вещь: я могу объяснять материал, могу показывать решение, могу разжёвывать каждую мелочь до посинения, но решать за вас и вместо вас я никогда не буду и не собираюсь. — Я и не прошу вас решать за меня, я просто не понимаю некоторые моменты... — Просите, и ещё как просите, всем своим видом просите, даже без слов. — Карловна принялась мерить шагами кабинет, и её каблуки снова застучали по полу тем самым раздражающим похоронным ритмом. — Вы пришли сюда сегодня с выражением лица "ну вот я тут и пришла, делайте со мной что-то, исправляйте меня и творите чудо". А я не волшебник, Рахимова, у меня нет волшебной палочки, которая сделает вас умнее за один вечер. Я всего лишь декан, моё время, поверьте, стоит очень дорого. — Я всё поняла и больше не буду тратить ваше время зря, — тихо и почти беззвучно сказала Камилла, опуская голову. — Извините меня, пожалуйста. — Рахимова, вы когда-нибудь слышали такую историю, чтобы от одних извинений и пустых слов волшебным образом поднималась чья-то успеваемость и решались нерешённые задачи? — Нет, наверное... — И я нет, представьте себе, не слышала о таких чудесах ни разу за всю свою карьеру, — женщина устало села обратно за стол. — Давайте продолжим занятие и не будем больше тратить время на лишние разговоры. И если вы ещё хоть раз за сегодня спросите меня про чай, я немедленно вас выгоню из кабинета и закончу занятие. Вы меня поняли? Так и прошёл этот бесконечно долгий час, мучительно медленно и почти невыносимо, под строгим и неотрывным контролем Эвелины Карловны, которая стояла за спиной и сверлила взглядом каждый прочерк, каждую цифру и каждый знак, не позволяя расслабиться ни на секунду. И это было совершенно бесполезно, потому что Камилла каким-то необъяснимым образом решала всё правильно и без единой ошибки, даже в оформлении, в котором она прежде допускала помарки абсолютно всегда и при любых обстоятельствах. Её карие глаза были то и дело прикованы к бесконечным иксам и интегралам на бумаге, за весь прошедший час она не проронила ни единого слова и даже не подняла головы, чтобы встретиться взглядом с преподавательницей. Фон Берг, разумеется, заметила эту разительную перемену в поведении своей обычно шумной и взбалмошной студентки, и нельзя сказать, чтобы она была этому рада или испытала хоть какое-то удовлетворение, потому что её лицо по привычке выражало ровно ноль эмоций и оставалось абсолютно бесстрастным, но где-то глубоко внутри у неё неприятно кололо и саднило от этого подчёркнутого и демонстративного молчания. — Достаточно, — прервала её женщина, вставая со стула. — Сделаем перерыв. — Камилла всё так же не поднимая взгляда, просто кивнула сама себе и положив ручку, вышла из кабинета, направляясь в туалет. В кабинете было тихо, только настенные часы мерно отсчитывали секунды своим монотонным тиканьем, и настольная лампа с оранжевым абажуром освещала стол, заваленный бумагами и проверенными контрольными. Всё остальное пространство тонуло в мягком полумраке: высокие шкафы с книгами, вешалка с чёрным пальто, какой-то старый портрет на стене. Эвелина неподвижно стояла у окна и смотрела на тёмный город за стеклом, на далёкие огни фонарей и мокрую слякоть декабрьских улиц, думая о чём-то своём и далёком. А здесь, в этом маленьком и замкнутом островке света посреди огромного тёмного здания, пахло старой бумагой и въевшимся в стены одиночеством, от которого никуда не деться. Она тяжело откинулась на спинку стула и случайно бросила взгляд на чёрную кожаную сумку студентки, которая небрежно висела на спинке соседнего стула, а на её ремешке болтался какой-то глупый маленький пушистый уродец непонятной породы. Женщина невольно усмехнулась про себя, потянулась к сумке и вдруг заметила внутри неё что-то продолговатое и фиолетового цвета, едва различимое в полумраке. Конечно, она вовсе не собиралась лезть в сумку своей ученицы и рыться в её вещах, подобное поведение было совершенно неприемлемо для декана, поэтому она просто пыталась разглядеть странный предмет с того места, где сидела. Это была та самая шоколадка, которую она подарила ей сколько же дней назад, два, нет, кажется, уже три дня. Зачем она до сих пор носит её с собой в сумке и не съела до сих пор? Перед глазами сами собой всплыли отрывки того самого вечера, когда она тогда внезапно уснула прямо за столом, а потом резко проснулась и, пытаясь хоть как-то скрыть свою жуткую неловкость перед студенткой, вспомнила про шоколадку, которую буквально накануне подарил ей один из самых бестолковых студентов. Нет, не подарил, поправила она себя мысленно, а навязчиво и без спроса всучил прямо в руки, надеясь хоть на какую-то поблажку на экзамене. Поблажку он, разумеется, не получил и не получит никогда при всём своём старании. За дверью внезапно раздались знакомые шаги, и женщина тут же аккуратно отложила сумку обратно. Эвелина всегда знала заранее, когда идёт именно Камилла, и вовсе не потому, что ждала её или прислушивалась специально, а просто потому, что эти шаги было абсолютно невозможно не узнать и невозможно спутать ни с чьими другими. Они были громкими, наглыми и до смешного уверенными. Ритмично, быстро и без единой остановки, словно маршировал целый оркестр. Никто больше на всём факультете так не ходил, этим она разительно отличалась от остальных. Студенты обычно шмыгали тихо и незаметно, стараясь лишний раз не привлекать к себе внимания, преподаватели стучали ровно и устало, едва волоча ноги после долгого дня. А эта девчонка маршировала по коридорам так, будто они принадлежали лично ей и всем остальным здесь не было места. Она безошибочно могла определить, с какого именно этажа идёт сейчас эта несносная ученица, в каком она настроении и даже с кем она идёт. С компанией шаги становились громче и размашистее, вперемешку с тяжёлым топотом вечного Архипова и лёгким цоканьем каблучков Смирновой. Если Камилла шла одна, то слышался чёткий и уверенный ритм без единой запинки и заминки. Если она была злая и чем-то расстроенная, шаги делались тяжёлыми и грузными, будто она вбивала каждый шаг в старый деревянный пол с особым остервенением. Если довольная и радостная, то она почти танцевала на ходу, сбивалась с привычного ритма и тут же снова его подхватывала. Когда Камилла пробегала мимо открытой двери деканата, лёгкий ветерок от её стремительного движения всегда шевелил бумаги на столе, и они разлетались в стороны. Эвелина никогда не поднимала головы и никогда не смотрела ей вслед слишком откровенно, но всегда про себя считала её шаги, это вошло в привычку. ...тридцать девять, сорок, сорок один... Шаги наконец стихли где-то за поворотом коридора, и она перевела дыхание, сама не заметив, что всё это время задерживала его и не дышала в полную силу. Глупо, по-детски глупо и совершенно необъяснимо для неё самой. Она снова бросила взгляд на сумку, на ту самую фиолетовую шоколадку, которая предательски торчала из неё как немое и неудобное напоминание о том вечере, когда она позволила себе слишком много лишнего и показала этой девчонке то, чего не показывала никому. Шаги внезапно вернулись, она насчитала ровно сорок семь, именно столько, сколько требовалось, чтобы быстрым шагом дойти от туалета до двери её кабинета. Дверь открылась без стука, Камилла как ни в чём не бывало вошла внутрь, молча села за свой столик, взяла ручку и продолжила решать с того самого места, на котором остановилась. Женщина смотрела на неё из-за своего стола, и внутри неё медленно нарастало раздражение, но вовсе не потому, что Камилла допускала ошибки и тупила на ровном месте, а потому что она не делала их совсем и сидела с таким видом, будто пришла сюда не за знаниями. — Рахимова, — сказала она наконец, откладывая ручку в сторону. Камилла тут же подняла голову и встретилась с ней взглядом. — Что такое? — Вы зачем сейчас пришли ко мне? — В смысле? — Камилла нахмурилась и непонимающе заморгала, явно не ожидая такого вопроса. — Доп же, как обычно, контрольную переписывать и материал закреплять. — Контрольную, которую вы только что решили правильно с первого раза, причём только здесь и нигде больше, без единой ошибки и помарки. — Женщина выразительно указала на раскрытую тетрадь и подвинула её к себе. — Я уже всё проверила, всё решено верно и даже оформление более-менее приличное, что для вас вообще редкость. — И что в этом такого плохого? — непринуждённо задалась вопросом девушка и пожала плечами. — И то, Рахимова, — фон Берг резко встала со своего места и принялась мерить шагами кабинет, и по тому, как нервно стучали её каблуки, Камилла поняла, что спокойствие даётся этой женщине с огромным трудом. — Вы пришли сюда после пар, просидели у меня в кабинете почти два часа, решили абсолютно всё идеально и без единой помарки, чего с вами никогда раньше не случалось. Зачем вы это сделали и какова ваша истинная цель? — Вы же сами сказали прийти и переписать эту контрольную, вот я и пришла, как вы велели... — Я сказала переписать контрольную и только, я не говорила вам приходить и сидеть тут битый час молча, глядя в одну точку и не произнося ни единого звука. Я не говорила вам решать те примеры, которые я вам не задавала и которые мы ещё даже не проходили по программе. Я не говорила... — она резко остановилась посреди кабинета и посмотрела на Камиллу в упор, и от этого пронизывающего взгляда захотелось немедленно исчезнуть и испариться. — Чего вы на самом деле добиваетесь, Рахимова, и почему вы ведёте себя так странно последние дни? — Камилла лишь молча смотрела в свою тетрадь, не в силах поднять глаза и встретиться с ней взглядом, а её пальцы сжимали несчастную ручку с такой нечеловеческой силой, что костяшки побелели и грозились прорвать тонкую кожу. — Я просто, — она запнулась на полуслове и судорожно пыталась подобрать хоть какие-то слова, чтобы объяснить то, чего она и сама до конца не понимала и боялась признать. — Просто что? Договаривайте, раз уж начали, я слушаю. — Не знаю я, правда не знаю, что вы хотите от меня услышать. — Карловна стояла напротив и выжидающе смотрела на неё, не отводя своих тёмно-серых глаз ни на секунду и явно ожидая совершенно другого ответа, и тогда Камилла наконец набралась смелости и медленно подняла глаза, в которых смешалось всё сразу и в равных пропорциях: тоска и надежда, страх и что-то ещё, чему она сама пока не могла дать названия и не решалась даже думать об этом всерьёз. — Можно я скажу вам кое-что, только вы, пожалуйста, не перебивайте меня и дослушайте до конца? — спросила она почти шёпотом. — Говори. — Я... — Камилла запнулась на полуслове, чувствуя, как предательски дрожит голос, но отступать было уже поздно и некуда. — Я знаю, что туплю иногда и не оправдываю ваших ожиданий, знаю, что бешу вас одним своим присутствием на парах, знаю, что могла бы уже давно всё выучить и просто ходить на занятия как все нормальные люди и не привлекать к себе лишнего внимания. Но я... — она судорожно сглотнула и набрала побольше воздуха в лёгкие, прежде чем продолжить. — Мне нравится здесь находиться и нравится быть рядом с вами, даже когда вы орёте на меня и называете безнадёжной. Я не знаю, как это правильно объяснить, чтобы вы поняли и не выгнали меня сразу же за такие слова, — продолжала Камилла, глядя куда-то в стол и не решаясь поднять глаза. — Просто когда я здесь, в этом кабинете, всё остальное исчезает и перестаёт иметь значение. Домашние проблемы и бесконечные ссоры с родителями, Дима с его непонятными отношениями, всякие дурацкие мысли, которые лезут в голову по ночам. Есть только математика и есть вы, и больше ничего не существует за этими стенами. И я хочу, чтобы так было как можно дольше, поэтому я иногда специально решаю у доски неправильно и делаю глупые ошибки, поэтому я прихожу на допы, даже когда меня не звали и когда мне это не нужно. — Рахимова, — голос Эвелины прозвучал глухо и почти безжизненно, — вы хоть отдалённо понимаете, что вы сейчас говорите и кому вы это говорите? — Понимаю, прекрасно всё понимаю, — выдохнула Камилла и наконец заставила себя посмотреть женщине прямо в глаза. — И именно поэтому я говорю всё это вам, а не в подушку перед сном. Потому что вы единственная, кто меня действительно слушает и слышит, даже когда я несу полную чушь и откровенно туплю. Мама звонит мне каждый вечер, мы подолгу разговариваем, но это совершенно не то и вы ни капли на неё не похожи. Её поддержка с вашими унижениями и оскорблениями даже рядом не стояла, я не понимаю, почему так вышло, но это факт. Я не прошу у вас ничего взамен и ничего от вас не жду. Просто хочу, чтобы вы знали, что происходит у меня внутри и почему я веду себя как полная идиотка. Потому что если я не скажу этого сейчас и продолжу держать в себе, я просто... взорвусь В кабинете повисла такая густая тишина, что было слышно, как на первом этаже хлопнула входная дверь. Внутри у Эвелины всё переворачивалось и рушилось, но лицо оставалось всё таким же спокойным и ничего не выражало, как и всегда. — Знаете, Рахимова, — сказала она наконец, медленно и почти задумчиво, — вы, пожалуй, самая странная и непонятная студентка за всю мою многолетнюю практику и я не знаю, что мне с вами делать. — А можно задать вам ещё один вопрос, пока вы меня не выгнали? — Какой именно вопрос? — Можно я иногда буду приходить к вам просто так, без всякого дела и без математики? Не по учёбе, а просто чай попить, сплетни рассказать про то, что творится в общаге, выговориться. — Чай? — переспросила Карловна с явным недоумением, её брови слегка поползли вверх. — Ну да, у вас тут очень уютно и спокойно как нигде больше, а я... — Камилла вдруг осеклась на полуслове и покраснела. — Ладно, это была глупость и я не должна была такое предлагать, извините меня пожалуйста. — Она тут же уткнулась обратно в тетрадь, пряча глаза и мечтая провалиться сквозь землю, пока Эвелина стояла и молча смотрела на неё сверху вниз. На эту нелепую дуру со щенячьими карими глазами, которая пришла чёрт знает зачем и решила все примеры правильно, которая до сих пор носит в своей сумке шоколадку, подаренную три дня назад и даже не надкусанную, которая смотрит на неё с таким неприкрытым обожанием, будто она центр всей её вселенной. — Приходи, — сказала она вдруг, и голос прозвучал так тихо и едва различимо, что Камилла сначала решила, что ей послышалось. Она резко вскинула голову и уставилась на женщину широко раскрытыми глазами. — Что вы сейчас сказали? — Чай будешь, Рахимова, или так и будешь сидеть и смотреть на меня? — У Камиллы внутри всё одновременно оборвалось и запело, будто сотни живых бабочек внезапно ожили в её животе и начали щекотать изнутри своими крыльями. — Буду, конечно буду, — выдохнула она, всё ещё не веря в происходящее. Женщина коротко кивнула, подошла к старому деревянному шкафу, достала оттуда маленький электрический чайник, две простые белые кружки, которые аккуратно поставила на стол перед собой. — Только без глупостей и без лишних иллюзий, Рахимова, — сказала она, не оборачиваясь и продолжая разливать кипяток по кружкам. — Чай это всего лишь чай, ничего больше за этим не стоит. — Конечно, просто чай и ничего такого, — быстро и с готовностью ответила Камилла, хотя её улыбка говорила об обратном. — Просто чай между деканом и безнадёжной студенткой. Чай пах мятой и чем-то ещё, почти неуловимым, в кабинете было тепло и уютно, за окном раскинулся ночной декабрьский город в огнях, и это было уже почти счастье в чистом виде, ради которого стоило пережить все унижения и оскорбления последних месяцев.