Производная от ненависти

Днями ранее… Я не знаю, что со мной. — Блять, блять… — тихо материлась я, сбежав с пар. Перед глазами стояло ее лицо. Её темно-серые глаза, которые будто бы читали меня насквозь. Знали даже то, что я сама не могла себе признать, представить… Почему это случается со мной? Почему мое сердце пропускает бешеные удары, когда я вижу, когда разговариваю с ней? Почему я не испытываю такого чувства к Диме? Даже вчера, когда мы целовались, когда я сидела на его бедрах, кусала его кожу… Всё казалось таким неправильным, будто это не я, а моя вторая версия, которая привыкла подстраиваться к ожиданиям общества. Ожиданиям матери, которая вообще не в курсе что со мной происходит в этом гребанном универе. Когда я вообще стала такой? Стала утаивать от матери настолько важные для меня вещи в жизни? Она звонит. Конечно, я рассказываю ей как у меня дела, но только поверхностно, будто она не моя мать, а просто дальняя родственница. Нет. Даже не родственница, а просто… Знакомая. Что бы она сказала? Она бы поддержала меня? Сказала бы что я должна следовать зову сердца? Или то, что сейчас не время для романтики, надо погрузиться в учебу. Наверное второе. Да я порой, и сама так думаю, но, когда слышу ее голос, вижу ее фигуру, которую могу узнать из толпы, все не имеет значения. В мире только она и моя… Моя глупая одержимость ее вниманием. А она? Что чувствует она по отношению ко мне? Я видела, как она обижается на мои тупые шутки, касающиеся ее возраста, видела ее мешки под глазами, которые просто невозможно не заметить. Она женщина. Ей тридцать четыре. За спиной у нее мертвая дочь, развод. Что ей думать? Точно не о каких-то там чувствах девятнадцатилетней девочки, которая сама не знает что хочет от жизни. Ей просто меня жаль, вот и все, поэтому она возится со мной. Она ведь даже меня по имени не называет, соблюдает "субординацию". А я… Я просто мразь, раз позволяю себе такие мысли. У нее нелегкий период, а я хочу нагрузить ее какими-то непонятными чувствами. Она взрослая сформированная личность. И даже если я ей когда-то признаюсь, она скажет, что я просто сочла ее уважение и заботу не в том свете, вот и придёт сказочке конец. Я ей даже после этого в глаза не смогу смотреть, переведусь нахрен. Просто закопаю свои чувства глубоко в яму. Дима злился. Злился, что тогда я прервала наш совместный "кайф". В полутьме я видела его синие глаза, которые разбивались о мое вечное непостоянство. — Я не готова, извини. — Сказала я, неловко слезая с его бедер, во рту все еще стоял морской привкус холодных духов. Он сидел на диване, пристально смотря на меня. Я была готова поспорить, что наши отношения закончатся прямо здесь и сейчас, но… Он аккуратно слез, приобнимая меня. Как же я этого не хотела, лучше бы он просто выгнал меня. Зачем он терпит меня? Мы встречаемся не три дня, а почти месяц, он готов терпеть дальше? И как далеко это зайдет? Год, два? Было бы легче если бы он сам бросил меня, потому что я… Я не смогу. — Всё хорошо, Милла, я понимаю. Давай тогда поедим, ладно? Не зря же я готовил. — он неловко отшутился и повёл меня к кухонному столу. Я смотрела на эти свечи, на треск, который они издавали и бесилась. Хотела домой. В общагу. Или… К ней в кабинет. Снова подступили слёзы. Ну сколько можно? Я никогда не была плаксой, я ненавидела эту черту, медленно проявляющуюся во мне. Это было признаком слабости, а я… Я не хочу быть слабой. Сегодня Дима подарил мне шарф. Синий, большой, красивый, он согревал меня как никто другой. Я ловила на себе ее взгляды, которые почему-то казались мне не такими как раньше. Когда я сидела у нее в кабинете на диване, она редко поднимала на меня взгляд, а если и делала, то с максимальной отстраненностью. А я… Я тогда просто сидела и таяла от любого действия. Как-то я попросила у нее номер, чтобы мы могли общаться по мобиле, так как иногда я не успевала делать домашку, а делать домашку в ее кабинете казалось мне не лучшей идеей. Номер она мне не дала, я расстроилась, сильно. Но потом вспомнила, что совсем недавно в разговорах со мной она употребляла лишь саркастичные или унизительные фразы. Да, она делала это и сейчас, но реже. Она никогда о себе ничего не рассказывала, ее эмоции были на нуле, а я хотела узнать о ней больше. Хотела запомнить каждую мышцу на ее прекрасном лице, которое она считала старым и некрасивым. Я начала догадываться про этот ее комплекс, когда она прямо спросила меня считаю ли ее старой. Тогда мне стало так плохо, что я хотела просто вылететь из кабинета и больше не появляться на ее глазах. Мне была невыносима мысль, что я как-то обижаю ее или, что еще хуже, пробуждаю новые комплексы. — Эвелина Карловна. — как-то сказала я. — Что вы хотите сделать этой весной? — Оставить те вещи, которые радуют меня. — Ответила она, не отрываясь от ноутбука. Тогда я подумала… Лучше плохо начинать, чем хорошо бездействовать, верно? — Меня оставите? — я смотрела пристально в сторону стола, за котором сидела она. В крышку ноутбука, за которой будто пыталась скрыться. — В кабинете повисло молчание, прерывающееся звуком заводящихся машин за окном. Преподаватели начали уезжать, а она… Она будто специально тянет часы своей работы. Не может же у нее быть ее так много? — Ты не вещь, — наконец ответила женщина. Я не знала радоваться мне или нет, ведь, по сути, меня считают человеком, но при этом она избежала ответа. Я не стала продолжать. Я избегала её три дня подряд. Делала вид, что не замечаю, на парах сидела отвернувшись, не поднимала и взгляда на доску. Потому что знала, что если подниму — увижу то, что не должна. С Димой начали встречаться чаще, он ждал меня после пар и мы ехали к нему домой. Так, эти дни я провела не в общаге с Настей, а с ним в квартире. Мы смотрели фильмы, ели вместе, смеялись — все было прекрасно. Жаль, что только поверхностно. — Ками, — шепнул Дима, обнимая меня сзади. Его рука лежала на моём бедре, нежно поглаживая. — Я тебя люблю. — Я чувствовала его дыхание на затылке, но оно было далеко не сравнимо с прикосновениями её холодных пальцев. Квартира, охваченная тёплыми оттенками свечей казалась самым студёным местом на земле, а его прикосновения были подобно манекену в магазине. Чужие, словно с другой планеты. Каждое утро превращалось в самую настоящую пытку без права на передышку, и я просыпалась в холодном и липком поту от того всепоглощающего страха за своё настоящее, который не отпускал меня даже во сне. Едва разлепив глаза, я сразу выбегала на балкон, дрожащими пальцами хваталась за спасительную пачку и закуривала одну сигарету, а за ней следом ещё одну, и ещё, пока голова не начинала кружиться. Я ведь почти перестала курить и продержалась целую неделю, ровно с того самого момента, как стала ходить к Карловне пить чай после пар и просиживать у неё в кабинете до самого вечера. Я искренне думала и надеялась, что наконец избавилась от этой вредной и мерзкой привычки и что больше никогда к ней не вернусь, но не тут-то было и реальность снова ударила меня под дых. Январский холод неприятно и безжалостно обжимал голые плечи сквозь тонкую ткань футболки, а старая зажигалка с истершимся колёсиком чиркала лишь через раз, на короткое мгновение разрывая ледяную мглу тёмного утра своей крошечной искрой. Горячий и горький дым с силой врывался в истосковавшиеся лёгкие, чтобы уже через секунду выскользнуть обратно наружу белыми и призрачными кольцами и растаять в воздухе. В голове не было совершенно никаких мыслей, только горький пепел на самом кончике языка и абсолютно пустая и безлюдная улица далеко внизу, утопающая в серой предрассветной дымке. Дима просыпается обычно через час после меня, подходит неслышно со спины и замирает за моей спиной, вдыхая запах дешёвых ягодных духов, которые я купила ещё осенью, а теперь этот запах смешался с липким и въедливым сигаретным дымом. — Не кури, тебе такое не идёт. — отчитывает меня в десятый раз, не зная что его забота для меня не более чем просто ветер, неприятно режущий уши.   — Постараюсь. — Мне нужно уехать на неделю к родителям. Я оставлю тебе ключи, ладно? Можешь остаться здесь, я люблю твое присутствие. — Хорошо. — Он целует меня в щёку, слегка трепля по волосам. Ненавижу когда мои волосы трогают, особенно так. И плевать, что сейчас утро, плевать, что я встала недавно. Я вернусь обратно в общагу, но ему об этом ничего не скажу и сделаю вид, что ничего не изменилось и всё осталось по-прежнему, так будет гораздо спокойнее и для меня, и для него, и для всех нас. Я вдруг с удивительной ясностью поняла, как сильно соскучилась по Насте и по её вечному понимающему взгляду, соскучилась по Серёже, который вечно творит какую-то дичь и втягивает нас в сомнительные авантюры, без которых жизнь была бы пресной и скучной. В голове невольно пролетают обрывочные воспоминания о том, как он буквально несколько дней назад снова предлагал мне насолить Эвелине Карловне, устроить ей какую-то мелкую и глупую пакость в отместку за все её придирки, и я тогда, конечно же, отказалась без малейших колебаний. Он что, совсем ещё ребёнок малый, раз до сих пор занимается подобной ерундой и не понимает, что это ни к чему хорошему не приведёт. Думаю, что дальше пустых и безобидных слов у него дело всё равно не зайдёт и он остынет так же быстро, как и загорелся этой идеей. Плохо я думала и слишком сильно недооценивала упрямство своего друга, который слов на ветер бросать не привык и привык доводить начатое до конца. — О, какие люди, — Настя встретила меня на пороге, готовая идти на пару. — Я уже думала, ты с Димой и останешься. Я слабо улыбнулась, кинув рюкзак на кровать. Подошла к подруге и крепко обняла, зарываясь лицом в её волосы. — Это какой-то пиздец, Насть. — Видимо реально пиздец, раз ты меня обнимаешь так, — она обняла меня в ответ, утешающе поглаживая по спине. — Что случилось? С Димой поругались? — Да нет, — чувствую вишнёвый вкус её духов, — к родителям на неделю уехал. Сказал, что могу остаться у него в квартире, но боюсь, что так просто сгнию. — Аа, ну понятно, — она отстранилась, поправляя мои волосы, потерявшиеся в капюшоне толстовки. — Ты давай тогда, собирайся. У нас вот-вот пара начнётся, а у нацистки продолжение марафона по дрючке Серёжи. Он мне вчера весь вечер мозг делал что рано или поздно организует подставу. Эвелина Карловна в последнее время сделалась до невыносимости категоричной по отношению ко всей нашей группе, её придирки докатились даже до всегда безупречной Насти, но только не до меня, я заметила это далеко не сразу. В какой-то степени я была этому рада и чувствовала себя особенной и неуязвимой, но в какой-то другой степени внутри было мучительно пусто и холодно, потому что я больше не получала от неё того внимания, к которому успела привыкнуть и которое стало для меня чем-то вроде наркотика. Я достала из шкафа свою старую кожаную сумку с дурацким пушистым брелком, которого Карловна, по-моему, немного побаивалась, и быстро переложила туда все вещи из рюкзака, которые могли мне понадобиться на парах. Переодеваться я не стала и даже не пыталась, потому что приукрашиваться сейчас было всё равно не для кого и мой единственный зритель сидел где-то в деканате и даже не смотрел в мою сторону. Спустя десять минут мы уже сидели в аудитории и всё шло как обычно, за исключением одного подозрительного момента: Серёжа как-то слишком широко и загадочно лыбился, глядя в сторону окна, это не предвещало ничего хорошего. Что на этот раз творится у него в голове и какую очередную гениальную идею он вынашивает. Потом в аудиторию вошла сама Эвелина Карловна своей привычной и размашистой кошачьей походкой, я успела заметить, что она опоздала на целых несколько минут, что для неё было совсем нехарактерно. Она что, опоздала на собственную пару, с ней точно всё в порядке и не случилось ли чего? Впрочем, это было совершенно неважно и не должно было меня волновать. Я тут же отвела взгляд в сторону и уткнулась в тетрадь, делая вид, что сосредоточенно что-то переписываю и мне нет до неё абсолютно никакого дела. Эту маленькую уловку я повторяла на протяжении трёх дней подряд, а сегодня уже четвёртый, думаю, что ещё немного и все эти формулы вскоре просто отпечатаются на моём лице от долгого лежания на парте, прямо как это было в самом начале сентября. Пара тянулась мучительно долго и почти невыносимо, я не могла дождаться её окончания и постоянно поглядывала на часы над доской. Мне хотелось есть и притом очень сильно, а это означало, что надо было обязательно сбегать в магазин за углом и успеть вернуться за тот короткий пятнадцатиминутный перерыв между парами. Я без сил лежала на парте и смотрела на Настю, которая так старательно и самозабвенно чиркала что-то в своей идеально аккуратной тетради, не поднимая головы и не отвлекаясь ни на что вокруг. На математику я, естественно, тоже забила и даже не пыталась делать вид, что слушаю или записываю, потому что у меня совсем не было нужного настроя и желания. Да и думаю, что за все мои предыдущие старания и успехи мне такое простительно и Карловна не станет меня трогать без крайней необходимости. Наконец мои многострадальные уши пронзил противный и дребезжащий звонок, возвещавший об окончании этой бесконечной пары, и я на полном автомате собрала разбросанные по парте вещи и мигом рванула из аудитории, едва не сбив с ног кого-то из одногруппников. Настя давно уже привыкла к моим подобным выкидонам и внезапным исчезновениям сразу после звонка, так что я знала, она не обидится и поймёт всё без лишних слов и объяснений. Магазин находился всего в пяти минутах быстрой ходьбы от нашего корпуса, и ценники там были совершенно дикие и безбожно завышенные для обычных студентов, но есть хотелось настолько сильно и невыносимо, что я была готова отдать последние деньги, лишь бы утолить этот голод. Еда в университетской столовой меня категорически не устраивала и вызывала стойкое отвращение, она была какой-то подозрительно мутной и совершенно безвкусной, совсем не насыщала и оставляла после себя только тяжесть в желудке, а вот какой-нибудь горячий и жирный беляш, набитый до самых краёв сочным мясом и только что вынутый из печи, был сейчас в самый раз и удовлетворил бы любые мои гастрономические потребности. Я остановилась у контейнеров с мучными изделиями, не будь я такой голодной ни за что бы не купила такой маленький пирожок за две сотки. Всё-таки, я вообще не ценила деньги, мама бы определённо отчитала меня. Пройдя дальше, взгляд остановился на выкладке с коробочками чая, именно на мятном. Честно говоря, мятный чай в последнее время вызывал лишь дискомфорт, ментол обжигал язык, хотелось выплюнуть его. Однако когда я пила его в компании с Карловной, такого чувства не возникало. Не зря говорят, что любой чай будет казаться вкусным с правильным человеком. Понятия не имею зачем, но беру самую дорогую пачку с мятой и иду на кассу. Чек вышел на полторы тысячи рублей. Скромным шагом плетусь в универ, наворачивая пресный пирожок. Вот же, знают как со студентов деньги сдирать. Я быстро забегаю в аудиторию к Семёну Ильичу, который уже начал раскладывать свои пожелтевшие конспекты на кафедре и готовиться к лекции. Он, конечно, в отличие от большинства наших преподавателей, редко когда всерьёз ругался за опоздания и обычно лишь добродушно ворчал себе под нос, но мне всё равно было до дрожи страшно заходить последней и ловить на себе его укоризненный взгляд поверх очков. А если ещё прибавить к этому те назойливые слухи, которые упорно ходили среди старшекурсников о том, что он часто и подолгу общается с Эвелиной Карловной в неформальной обстановке за закрытыми дверями деканата, мне становилось ещё тревожнее на душе и я не могла отделаться от неприятного и липкого чувства. А ещё некоторые особо болтливые старшекурсники пускали идиотские и совершенно необоснованные шутки о том, что Семён Ильич якобы тайно и безнадёжно влюблён в неё и все эти годы только и ждёт своего шанса. Да что за несусветный бред они несут и кто вообще придумывает подобные мерзости на пустом месте. Ему же уже под семьдесят лет и он годится ей в отцы, а то и в дедушки, а ей самой всего тридцать четыре и она полна жизни и энергии. Мерзость какая и почему меня это так сильно задевает и выбивает из колеи. Мне, конечно, иногда и самой ужасно хотелось расспросить об этом лично её и узнать всю правду из первых рук, но я прекрасно понимала, что за такой дерзкий и бестактный вопрос она бы просто прибила меня на месте и даже глазом не моргнула.

***

Я смотрела на неё исподтишка, прикрываясь экраном телефона и делая вид, что читаю что-то важное, а на самом деле не могла оторвать глаз от её лица, которое в мягком свете настольной лампы казалось каким-то нереальным и почти неземным. Идеальный и безупречный макияж, длинные и пушистые ресницы, которые чуть заметно подрагивали, когда она моргала, губы, подкрашенные ровно настолько, чтобы выглядеть естественно и в то же время выразительно, и этот чёткий и благородный контур лица, который я могла разглядывать бесконечно долго и не уставать. — Эвелина Карловна, — вдруг вырвалось у меня совершенно неожиданно для самой себя, я даже не сразу поняла, что произнесла это вслух, а не просто подумала про себя. — Что такое, Рахимова? — она оторвалась от проверки тетрадей и подняла на меня свои серые глаза, в которых читалось лёгкое недоумение. — А как у вас получается так невероятно красиво краситься каждое утро и выглядеть так, будто вы только что сошли с обложки журнала? Я вот смотрю на вас и думаю, у вас там личный визажист дома живёт и по утрам колдует над вашим лицом или вы сами всё это делаете, потому что у вас всегда всё идеально и ни одной помарки. — Практика, Рахимова, многолетняя практика и ничего больше, — коротко и сухо ответила она, но уголки её губ едва заметно дрогнули. — И много лет этой практики у вас за плечами, если не секрет? Женщина на секунду задумалась, прикидывая что-то в уме, а потом спокойно произнесла: — Пожалуй, уже около двадцати лет, если считать с самого первого неудачного опыта. — Это получается, что вы тогда ещё в школе были и красились на школьные дискотеки или просто ради интереса, и как, получалось у вас с первого раза так же хорошо, как сейчас? — Нет, разумеется, с первого раза не получалось, я выглядела просто ужасно и пугала окружающих своим видом. — Правда, что ли? — я мечтательно подпёрла щёку рукой и попыталась представить, как Эвелина Карловна фон Берг выглядела в школьные годы и какой нелепой и угловатой она, должно быть, была в том возрасте. Наверняка у неё было целая толпа ухажёров, которые бегали за ней на переменах и не давали прохода. — Чистейшая правда, — она вдруг горько и почти незаметно усмехнулась своим собственным воспоминаниям, и от этой усмешки у меня внутри что-то сжалось. — В твои годы я так жутко и неестественно красила глаза тенями, что мои одногруппники в ужасе шарахались от меня по всему коридору и боялись приближаться. — Не верю ни единому вашему слову, вы всегда такая дотошно идеальная и безупречная, будто родились с этим умением, это просто у вас в крови и никак иначе. — А зря не веришь, я тебя не обманываю, и у меня даже где-то оставались те страшные фотографии с тех времён, можешь сама убедиться, если вдруг найдёшь их. Я тут же подскочила с дивана как ужаленная и чуть не опрокинула кружку с чаем. — Покажите мне их, пожалуйста, ну покажите, я очень прошу! — Нет, Рахимова, даже не надейся. — Ну пожалуйста, ну что вам стоит, я одним глазком взгляну и всё! — Рахимова, — снова прозвучал этот хорошо знакомый и не терпящий возражений железный тон, которым она обычно отчитывала всю группу. — Ну мне всего три секунды хватит, я даже комментировать ничего не буду, честное слово! — Нет, я сказала. — Я до сих пор прекрасно помню, как надула тогда губы подобно маленькому и обиженному ребёнку, которому не дали желанную игрушку, и попыталась сразить её своим самым жалостливым и щенячьим взглядом, но она была как лёд, который совершенно не поддавался никакому огню и не реагировал на мои уловки. — А сколько времени у вас обычно уходит на весь этот макияж, если не секрет, конечно? — Пятнадцать минут, не больше и не меньше. — Всего пятнадцать минут?! — возмущённо переспросила я, снова принимаясь в упор рассматривать её лицо уже с каким-то новым, оценивающим прищуром. Ну не может такого быть, чтобы за такое короткое время получалась такая красота, это просто невозможно и не укладывается в голове. — А у меня обычно на всё про всё уходит целый час, а то и больше, и всё равно в итоге выходит криво и неаккуратно, руки постоянно дрожат и ничего не слушаются, я потом в злости стираю всё мицелляркой и просто подкрашиваю губы блеском. — Значит, ты просто не тому учишься и тратишь время впустую, вместо того чтобы тренировать нужные навыки. — А чему тогда надо учиться в первую очередь, чтобы получалось так же, как у вас? — Терпению, Рахимова, обычному терпению, — я непроизвольно закатила глаза к потолку, потому что она говорила в точности как моя бабушка на родине, которая вечно поучала меня и давала мудрые советы, от этих нахлынувших воспоминаний я даже чуть не всплакнула прямо у неё в кабинете. — А можно вы меня когда-нибудь научите этому вашему мастерству, ну хотя бы самым основам и азам? — И практически сразу после этих неосторожных слов я вылетела из кабинета пинком под зад, ну или почти пинком, потому что в прямом смысле меня, конечно, никто не пинал и не выталкивал за дверь, но по взгляду было понятно всё без лишних объяснений. Эвелина Карловна явно не любила такие интимные и личные вещи и старалась держать меня на расстоянии вытянутой руки, впрочем, я и сама не особо жаловала подобные сближения и никогда раньше к ним не стремилась. Но когда я находилась рядом с ней и чувствовала её присутствие, мне вдруг хотелось сделать абсолютно всё, что только в голову придёт, и ни одна даже самая безумная и отчаянная идея не казалась мне слишком глупой или неуместной.

***

Я совершенно не помню, как оказалась обратно в общаге и каким маршрутом добиралась до своей комнаты, потому что все мои мысли были заняты совсем другим и я двигалась на автопилоте, не замечая ничего вокруг. Время было уже поздним и вечерним, за окном стемнело и зажглись фонари, а моя домашняя работа всё никак не шла и не двигалась с мёртвой точки, сколько бы я ни пыталась заставить себя сосредоточиться на этих бесконечных формулах и примерах. Я снова думала о ней, думала без остановки и не могла переключиться, думала о том, чем она сейчас занимается в эту самую минуту и где находится, всё ещё сидит в своём кабинете над кипой непроверенных контрольных или уже уехала домой в свою пустую и холодную квартиру. А если она всё-таки уехала домой, то поела ли она нормально перед сном или снова ограничилась одним лишь кофе и парой сигарет, как это часто с ней бывало в период загруженности на работе. Я заметила, что в последнее время она выглядела какой-то особенно истощённой и измождённой, будто человек, который только что пересёк безжизненную и выжженную пустыню в полном одиночестве и без капли воды. И есть ли вообще у неё кто-то рядом, кто мог бы её по-человечески отчитать и заставить позаботиться о себе, отчитать точно так же строго и бескомпромиссно, как она сама отчитывала меня каждый раз, когда узнавала, что мой ежедневный рацион состоит исключительно из лапши быстрого приготовления и пакетированного чая с ароматом химии. — Ты понимаешь, что это не еда? — говорила она, когда в очередной раз видела в моей сумке краешек коробки лапши. — Это еда, просто быстрая. — Это химия. — Ну и что? Вкусно же. — Это не вкусно, это вредно, — она покачала головой. — Рахимова, ты худая как палка. Тебе когда-то говорили об этом? — Ну да, говорили. Моя мать постоянно говорила. Каждый раз когда я заказывала одежду на маркетплейсах, она оказывалась мне на два-три размера больше. Выглядело так, будто на швабру повесили одежду — так говорила моя мама. — Это сейчас модно, никто не любит толстых. — Не надо стараться быть модной, надо стараться быть здоровой. И почему я вспоминаю всё это именно сейчас и никак не могу выкинуть её образ из головы, хотя проще было бы просто закрыть глаза и забыться. Я ведь сама приняла это сложное и мучительное решение отдалиться от неё, сама поставила эту невидимую стену между нами и убедила себя, что так будет лучше для всех и что это единственно правильный выход из сложившейся ситуации. Так будет лучше для неё, потому что я перестану отвлекать её от работы и тратить её драгоценное время, которое она могла бы потратить на себя. Так будет лучше для меня, потому что я наконец перестану зависеть от её настроения, от её редких и скупых улыбок и от этого проклятого холодного взгляда серых глаз, который преследует меня даже во сне и не даёт спокойно дышать. Так будет лучше для всех, убеждала я себя снова и снова, но легче от этих мыслей почему-то не становилось. — Ками, ты слышала? — вдруг сказала Настя, входящая в комнату. — Что? — Серёжа походу нацистке дверь залил суперклеем, она все утро мучалась, вот и опоздала на пару. Я тут же вскочила с кровати. — Чего? В смысле залил? — Ну... — блондинка замялась, — говорят, они с завхозом все утро провозились. Она еще после пар Серёжу оставила чтобы поговорить. — О боже. Она ведь не подумала что это мои проделки? Не подумала ведь, да? Я бы ни за что не опустилась до такой глупости... — Ты не знаешь, она еще в шараге? — лихорадочно спросила я, накидывая на себя пальто. — Да не знаю, может быть. А что? Хочешь пойти к ней спустя четыре дня игнора? — Я уже не слышала что говорила подруга, просто взяла прозрачный пакет с чаем и метнулась из комнаты, а потом из общаги. Время показывало девять часов вечера, она все еще могла быть там. Я не должна чувствовать этого и не имею права даже думать об этом, но каждое чёртово утро я просыпаюсь с одной и той же навязчивой мыслью, которая въелась в меня намертво и не желает уходить. Я открываю глаза, смотрю в облупившийся общажный потолок и беззвучно читаю как спасительную мантру: всё это неправильно и грешно, это обязательно пройдёт и со временем отпустит меня. Но ничего не проходит и не отпускает, а становится только хуже и тяжелее с каждым днём. В исламе это считается страшным грехом и мне не нужно никому объяснять это, потому что я и сама всё прекрасно знаю с самого детства и мне вдолбили это в голову задолго до того, как я вообще начала понимать значение этих слов. Мама с самого раннего возраста учила меня тому, что правильно и что неправильно, что разрешено и что запрещено, я послушно впитывала каждое её слово как губка и не смела перечить ей или подвергать сомнению её правоту. В детстве мы вместе ходили в мечеть каждую пятницу, я внимательно слушала того заумного дядьку с длинной бородой, который вещал что-то о праведной жизни и о спасении души после смерти, я кивала в такт его словам и искренне думала, что мне всё понятно и что со мной никогда не случится ничего подобного. Но правда заключалась в том, что мне было совершенно ничего непонятно и я даже не догадывалась о том, что меня ждёт в будущем. Там никогда и никто не рассказывал о том, что делать и куда бежать, если твоё глупое сердце замирает и трепещет при одном лишь виде взрослой и красивой женщины, если тебе отчаянно хочется касаться её рук и её лица, обнимать её и прижиматься к ней всем телом, целовать её в губы и чувствовать ответную дрожь, если тонкий шлейф её холодных духов преследует тебя повсюду и мерещится в каждой проходящей мимо незнакомке, если даже целуя своего собственного парня и закрывая глаза, ты думаешь только о ней и ни о ком больше. Вместо ответов на все эти мучающие меня вопросы в мечети говорили одно и то же заученными и пустыми фразами: это неправильно и отвратительно, это идёт против самой природы человека и против всех законов нашей религии, и люди, которые испытывают такое, либо больны и нуждаются в срочном лечении, либо одержимы злыми духами. Но тогда почему с ней, в её маленьком и душном кабинете, заставленном книгами и пропахшем её парфюмом, я ощущаю это разливающееся по всему телу невыносимое и спасительное тепло, почему меня так тянет к ней и почему я не могу и не хочу сопротивляться этому притяжению. Я ощущаю себя дома и на своём месте, ощущаю себя в полной безопасности и в покое, которых у меня никогда не было нигде и ни с кем другим. Разве настоящий дом, то единственное место на земле, где тебя принимают и ждут, может быть грехом и преступлением против веры. Я продолжаю держаться за наши недоотношения с Димой и за его тёплые руки, которые он так нежно кладёт мне на плечи каждое утро, как утопающий держится за последнюю спасительную соломинку, потому что если я отпущу его и признаюсь самой себе во всём, пути назад уже не будет. А признать всё это вслух страшно, очень страшно и почти невыносимо, до дрожи в коленях и до холодного пота на спине. Что я смогу сказать своей матери и как я вообще посмею открыть рот и произнести эти слова после всего, что она для меня сделала и чем пожертвовала. — Мама, я кажется влюбилась в женщину, она мой декан и преподаватель математики, ей тридцать четыре года и она старше меня почти вдвое, и я ничего не могу с собой поделать. — Она горько и безутешно заплачет прямо в трубку, и я услышу её сдавленные рыдания сквозь треск помех, она скажет мне, что я тяжело и неизлечимо больна и что мне немедленно необходима помощь и консультация у муллы или у психиатра, она скажет, что я опозорила всю нашу семью перед родственниками и соседями и что лучше бы я вообще не рождалась. А дядя, этот грозный и суровый дядя, который никогда не отличался особой терпимостью к чужим недостаткам, прилетит в Москву ближайшим же рейсом и устроит нам всем такой скандал и такой разнос, что мало никому не покажется, отец после этого навсегда перестанет называть меня своей дочерью и вычеркнет из своей жизни как пустое место. Я потеряю абсолютно всё и всех, кто мне дорог, и моя жизнь покатится в пропасть, из которой я уже никогда не смогу выбраться. И ради чего всё это, ответьте мне кто-нибудь, ради женщины, которая даже не смотрит на меня так, как мне бы того хотелось, и которая ни разу не дала мне ни единого намёка на то, что я ей хоть сколько-нибудь небезразлична. Она ведь совсем не добрая со всеми остальными и может быть жестокой до бесчеловечности, но только со мной она иногда позволяет себе эту непривычную мягкость и заботу, которую я храню в своём сердце как величайшую драгоценность. Она чёрствая и холодная снаружи для всех остальных, но для меня она может быть заботливой и почти нежной. А что если это всё лишь её обычная работа и её преподавательский долг, если она видит во мне всего лишь нерадивого и трудного ребёнка, которого надо довести до экзамена, сдать с рук на руки следующему наставнику. Что если она видит во мне просто свою покойную дочь и пытается исправить те ошибки, которые совершила с ней, я для неё лишь заменяющая фигура, пустое и бледное напоминание о той, кого она потеряла. Я, честно говоря, ничего уже не знаю и ни в чём не уверена. Страх разъедает меня изнутри день за днём, как кислота, медленно и неумолимо. Иногда, когда я сидела напротив неё в её тёмном кабинете и пила горячий чай, я смотрела на неё в сотый раз и думала: она такая невероятно красивая и такая взрослая, такая умная и начитанная, такая спокойная и уверенная в себе, а если бы я была парнем, всё было бы намного проще и понятнее для всех. Если бы я была хоть немного старше своих лет и опытнее в делах любви. Если бы я была совсем другой, не такой сложной и проблемной, какой являюсь сейчас и какой меня привыкли видеть все окружающие. Но проблема вовсе не в разнице в возрасте и не в том, какого я пола, проблема исключительно во мне самой и больше ни в ком. Я не должна чувствовать всего того, что я чувствую каждый грёбаный день, но я продолжаю чувствовать это и не могу перестать. Как мне остановить этот бесконечный и изматывающий поток мыслей и куда мне бежать от самой себя. По ночам я иногда украдкой читаю тематические форумы, те самые, на которых обычно сидят женщины лет сорока и старше, делятся своими переживаниями и опытом. Я осознанно и целенаправленно ищу истории таких же как я, которые запутались в себе и не знают, как выбраться из этого замкнутого круга самообмана и отрицания. Многие из них пишут о своём страхе и об осуждении со стороны родных и близких, о своих попытках стать нормальной, вписаться в общепринятые рамки, я плачу над этими чужими текстами, потому что узнаю в них саму себя и совсем ничего не могу с собой поделать и изменить. Январский морозный холод неприятно и остро резал по раскрасневшимся щекам, а потливость по всему телу растекалась новой горячей волной и пробирала до самых костей, я чувствовала себя отвратительно и неправильно. И вот я стою перед знакомой дверью её кабинета, за которой, возможно, уже никого нет и она давно уехала домой. Тишина пустого вечернего коридора сдавливала грудь и давила на виски, и я слышала лишь свои собственные рваные и нервные вздохи и бешеный стук сердца, который отдавался в ушах. Я всё-таки постучала и услышала из-за двери её заветный голос, который заставил меня вздрогнуть. — Войдите. — Ни думая и минуты, я толкнула дверь, встречаясь с взглядом тёмно-серых глаз. Её лицо не выражало никаких эмоций, как всегда. Но почему я так старательно пыталась вообразить обеспокоенность? — Я... Я не знала, — начала я. — Честно. Серёжа сказал только сегодня утром. Я не думала, что он правда это сделает. Он просто болтал, я не... — Я чувствовала как мои губы нервно дергались, язык судорожно пытался связать слова, а колени и вовсе затряслись. — Знала. По глазам вижу. — Не знала! — я шагнула вперед. — Я бы никогда... если бы знала, я бы пришла. Предупредила, остановила. — Да. Я знала, но я правда не думала, что он всё-таки решится. — Но ты не пришла. — голос женщины был непреклонным, отчего по спине пробежали мурашки. — Я... Я думала, вы не захотите меня видеть. — А сейчас захочу? — Её безразличие было острее бритвы и беспощаднее меча. Я виновато смотрела в пол, сканируя каждое подрагивание колен. — Я принесла это, — почти шёпотом. — Чтобы вы знали... Я всё помню. — Помню совместные поздние вечера, помню каждое ваше слово, помню каждое недовольство на лице. И не хочу забывать. — Камилла, — будто током ударило. Она назвала меня по имени. Не по фамилии, по имени! Дёргано я попятилась назад, ища убежище в собственной тени. — Ч-что? — Ты где была три дня? — Она меня отчитывает? Но она ведь сама сказала не приходить... Игнорировать было лишним — соглашусь, но разве её не бесила моя настырность? — С Димой. — Он... Он требует внимания, он мой парень, я не могу просто... — Можешь. — Не могу! — вспылила я. — Если я перестану с ним встречаться, все поймут... С-серёжа, он, я... — Что поймут? — Придётся признаться, а я... Я не готова. — Не сейчас. Потом... Потом буду готова, наверное. — Я не прошу тебя признавать, я прошу не исчезать. — Вы простите меня? — А ты что-то сделала? — Я не остановила Серёжу, — не смогу врать. — Ты не знала. — Знала. Чуть-чуть. Слышала краем уха, могла бы подумать... — Но не подумала. — Не подумала, — закусила губу. — Ты дурочка, Рахимова. — Я знаю. — Иди сюда. — Подойти? Куда? К ней?! Замявшись, все же я подошла. Очень медленно. Как улитка. Я ожидала все, но только не её руки, смыкающиеся у меня на спине. Сначала просто замерла, непонимающе хлопая глазами. Тело на мгновение стало ватным от неожиданности, мысли оборвались, оставив после себя только звонкую пустоту. А потом до меня дошло: меня обнимают. Искренне, тепло. Где-то внутри разлилось приятное удивление, и я, все еще находясь в легком ступоре, несмело уткнулась носом ей в плечо. — Если он ещё раз что-то сделает, я его отчислю. — Я скажу ему, — наору, обматерю, язык оторву. — Скажи. И если Дима будет тебя обижать тоже приходи. — Приду. — Обещаешь? — Обещаю. — Она стала моим единственным настоящим домом, тем самым местом, куда меня тянет всей душой и где я наконец чувствую себя в безопасности и в тепле, а дом не может быть грехом и не может быть чем-то запретным и неправильным, он просто не имеет на это права и я отказываюсь в это верить. Не может и точка.

***

— Что?! Снова? — жалобно простонала я, смотря на сообщение в телефоне. — Насть, мы снова без воды. — Знаю. Чем только администрация занимается? У меня волосы жирнющие, — брезгливо отзывалась девушка, накручивая прядь волос на палец. Я подошла к зеркалу, смотря на макушку головы. Грязная, жирная и уродская. — Может холодной помыть? — Ага, а потом заболеть, тебя твоя нацистка угробит. — А ведь правда угробит. Она, в последнее время, чересчур заботливая. Вчера целую лекцию прочитала о том, чтобы я всегда носила шапку. Зачем? Мне тут пройти ведь минутки три. Горячую воду в общежитии отключили ещё три дня назад, дали всего на день и сразу отключили. Дима уже вернулся в квартиру, поэтому идти к нему не вариант, к Серёже — тоже не охота. После того инцидента с дверью мы сильно повздорили. До сих пор не общаемся. — Тогда придётся с грязной головой ходить, — сказала я, накидывая на себя капюшон толстовки. — А у тебя разве нет к кому сходить?— Настя одарила меня таким взглядом, будто я обозвала ее представительницей древнейшей профессии. — Поняла-поняла. — У нас новый препод по английскому, знала? — Неа, бабка какая-нибудь? Блондинка засмеялась. — Да нет, молодая. Даже наверное моложе нацистки. — Да ну? — Ну щас сама увидишь, — она накинула на себя куртку, — Пошли, опоздаем. Аудитория где проходил английский была чуть больше, чем по математике. Она была светлой, на стенах висели таблицы, а посередине в конце был проектор. По английскому у меня было все не ахти, но прошлой преподше Ольге Станиславовне было нормально. Многие говорят, что молодые преподаватели гораздо лояльнее, но мне так никогда не казалось — Эвелина Карловна тому доказательство. Через некоторое время вошла прекрасная незнакомка, светлые длинные волосы до лопаток, миловидное лицо, приятная улыбка. На вид ну просто чудо, само очарование. И к тому же невероятно красивая, я даже слюни пускать начала по такой красоте. Она была одета в белые брюки в сочетании с голубой рубашкой, а еще у нее были просто охренительно красивые серьги. Правда, они были золотыми, а золото я не люблю. Оно мне кажется каким-то дешевым, нежели дорогим, но на ней оно выглядело гармонично. По общим впечатлениям, она была полной противоположностью баронессы. — Влюбилась? — ехидно шепнула Настя, сидящая рядом. — Ага, у нее просто офигенные волосы. — Смотря на свои, мне хотелось только плакать, я совсем не умела ухаживать за ними. Настя обидчиво надула губы, закручивая прядь волос на пальцах. — Обижаешь, подруга. Самая красивая блондинка в этом универе сидит перед тобой. — Конечно-конечно. — Здравствуйте, — сказала преподаватель мягко, стоя у кафедры. — Меня зовут Александра Викторовна Фролова. Мне двадцать девять лет, не замужем, дабы сразу все вопросы отпали. — Кто-то из парней на задней парте противно свистнул. Как прямолинейно. — И да, я знаю, что симпатичная, но это не повод расслабляться. — О как, пришла сюда пацанов цеплять? — с предвзятостью подметила подруга. А я вовсе расслабилась. Ну, новая англичанка, молодая, красивая, с юмором. Ничего не предвещает беды, верно? — Мы с вами будем изучать профессиональный английский для IT-специалистов, — продолжала Александра Викторовна. — Программа серьёзная. Кто не готов — лучше сразу предупредить. — Она оценивающе обвела взглядом аудиторию. — Но для начала давайте проверим, что вы помните со школы, — ее взгляд скользнул по журналу, лежащему рядом. — Камилла Рахимова, — прокатилось подобно грому средь ясного неба. Ну почему? Я лениво встала, поправляя капюшон на голове. Жирные пряди волос неприятно липли ко лбу, но лучше так, чем выставлять целиком. Она лукаво улыбнулась. — Хорошо, но прежде чем ты выйдешь к доске, попрошу снять тебя капюшон. Мы находимся в помещении, а не на улице. — Вот же. Ангелочек называется. Не ей ли пофиг? — Я вам говорю, Рахимова. Снимите капюшон. — навязчиво требовала она. — У меня голова грязная, в общежитии нет воды. Не хочу, чтобы видели. — В аудитории на время повисла тишина, я смотрела на Настю, которая пыталась скрыть свой смех, но факт был в том, что волосы у нее тоже не из чистых. Александра Викторовна медленно обошла стол, подойдя ближе. Вот теперь я вижу, что она далеко не высокого роста, какой казалась у кафедры. Скорее среднего, чуть выше меня. — Воды нет? — переспросила она, будто готовясь словесно унизить меня. Прямо как Эвелина Карловна в сентябре. Ну что ж, мне не привыкать. — Да. Третий день, горячей нет, холодная еле течёт. — Она чуть наклонилась, тогда я разглядела её глаза, светло зелёные, напоминающие минералы. — Камилла, то, что у вас в общежитии нет воды — не твоя вина. Ты не должна стесняться естественных вещей. — Но волосы... — Волосы можно помыть, воду рано или поздно дадут, а стеснение останется. — Я молчала, задумавшись над ее словами. Почему она не пошла преподавать на филфак? — Камилла, — вновь повторила она, сладко растягивая мое имя. — Сними капюшон, пожалуйста. — Я медленно стянула капюшон чёрной толстовки, ощущая как волосы неприятно липнут друг об друга. Хотелось провалиться сквозь землю. Ну не могла я так. Не сказать что была прям чистюлей всегда, но я точно никогда не забивала на мытье головы. Видимо, всё-таки придётся сходить к Диме, перетерпеть его нежности. — Спасибо, — кивнула Александра Викторовна, вернувшись к кафедре. — А теперь к доске. — Вот чёрт, я уже забыла, что она меня к доске вызывала. Могла бы уже кого другого. — На негнущихся ногах, я встала у доски. И если сидя на парте мне казалось, что я что-то да знаю, то здесь всё иначе. — Напишите мне слово "процессор". — Сказала англичанка, пристально смотря на меня. Серьёзно? Ну ладно, тогда я не настолько тупая. — Взяв мел, я быстро чиркнула на доске: Processor. — Хорошо, а теперь прочитайте вслух. — Процессор, — ровно произнесла я. Женщина молчала почти минуту, сверля меня взглядом, а затем резко рассмеялась. — По английски, Камилла, это же английский язык. — Наконец пояснила она, а я вжала голову в плечи. Вот надо ж было так опозориться. Была бы это Эвелина Карловна, она бы точно не упустила момента поиздеваться надо мной. — Processor. Александра Викторовна улыбнулась всё той же мягкой, ангельской улыбкой. — Камилла, милая, ты знаешь, как звучит английская "r"? — Ну... как "р"? — Как "р", но не как наша "р". — Александра Викторовна подошла ближе. — Давай вместе. Repeat after me: Processor. — Processor, — повторила я. — Нет, язык назад, чтоб не дрожал. Processor. — Processor. — Лучше, но всё ещё не то. — Александра Викторовна вздохнула. — Ты когда-нибудь слышала, как говорят носители? — Ну... В фильмах. — И что, похоже на твое произношение? — Ну... Не очень. — Вот именно. Садитесь, Рахимова. Два. — Чего? Готова поспорить, у меня глаза рефлекторно на лоб полезли от такого заявления, в смысле два? Разве это не проверка была? — Два? За одно слово? — За произношение, Камилла. Это база. Если ты не умеешь правильно произносить базовые термины, как ты будешь общаться с коллегами? Как будешь проходить собеседования? — Но... Вы сказали, что это проверка. — Именно поэтому я ставлю тебе два сейчас. Карандашом, — Александра Викторовна улыбнулась. — Чтобы не только ты, но и остальные поняли: расслабляться не стоит. Садись. — Я села обратно, чувствуя как полыхают щёки, то ли от злости, то ли от смущения. Правильно говорят, что блондинки чаще всего оказываются лицемерными стервами. — Следующий, — Александра Викторовна пробежалась по списку. — Сергей Архипов. — Парень поднялся, весь бледный. Я даже не могла сказать однозначно, рада ли? Ведь по сути его Эвелина Карловна после того инцидента каждую пару кошмарит, а сейчас будет убийство с двух сторон.— Напишите слово "память" в контексте компьютерной памяти. — Невольно я подметила, что к нему она обращается на "вы", так почему ко мне было на "ты"?. Он подошёл к доске и, не думая, быстро черкнул: "Memory". — Прочитайте. — Мемори, — выдавил Серёжа. — Мемори? — Александра Викторовна приподняла бровь. — Архипов, вы серьёзно? — А что не так? — Ударение. В английском языке ударение падает на первый слог — memory, а не "мемо́ри". — Серёжа стоял и молчал, прямо как я, видимо сгорая со стыда. — Садитесь, Архипов. Два. — Но я же написал правильно. — Написали — да, произнесли — нет. На собеседовании вас будут слушать, а не читать. Садитесь. Дорогие мои, я понимаю, что английский не самый любимый предмет. В школе вас учили читать, а не говорить. Вам может казаться, что произношение это мелочь, — она выдержала паузу. — Но это не мелочь. Это первое, что видят работодатели. Я говорю это, потому что знаю, что многие здесь не заинтересованы закреплять техническое наследие в стране. Не стоит забывать, что если не можете правильно сказать "processor", вам не простят даже блестящих знаний алгоритмов. — Каждое её слово как то неприятно отдавало в рёбрах, она точно была требовательной личностью. — Поэтому, — продолжала Александра Викторовна, — на моих парах мы будем много говорить. Много слушать. Много повторять. И тем, кто не готов стараться, лучше уйти сразу. Так и прошла пара. Мучительно медленно. Прозвенел звонок и мы с Настей тут же вылетели из аудитории, пытаясь забыть этот словесный ужас. — Она меня с первого раза завалила! — набросилась я на подругу. Моей злости не было предела. — Я знаю, меня тоже. — она хмыкнула. — Но мне три поставила. — Ага, а Серёже два. Почти всей группе два. — У Серёжи всегда два. — Ну как так то? Она казалась такой милой, ласковой, а в итоге... — В итоге нацистка два точка ноль. — Я хотела возразить, но не стала. Однако если подумать, Эвелина Карловна была куда жёстче, но она хотя бы не скрывала свою натуру под маской "очарования". Бесит. — Камилла, — неожиданно вклинилось в разговор. Я резко обернулась, слегка впечатываясь в шею женщины. А она в ответ просто улыбнулась, поправляя прядь моих волос. — Я насчёт воды в общежитии, это правда? — Я покосилась назад, чтобы взглянуть на Настю, а от той след простыл. Впрочем, как всегда. — Правда. — Это безобразие. — Александра Викторовна покачала головой. — Слушай, если совсем припрёт, можешь ко мне прийти. Я замерла, пытаясь переварить ее слова. Она что, приглашает меня к себе домой? — Что? — Прийти, помыться. — она улыбнулась. — У меня дома вода есть и ванна. Я понимаю, каково это жить без удобств, поэтому предлагаю такой вариант. — Что-то тут совсем не чисто. Поставила мне двойку, выразила конкретное "недовольство" касательно моих знаний, а тут такое. Я ей понравилась что ли? — Я... я не знаю... — Никаких обязательств, — мягко добавила женщина, взяв меня за руку. Что ж она такая занозистая? — Просто помощь. А я ведь даже не знаю что думать. С одной стороны, я дико хочу помыться, понежиться в тёплой ванне, а с другой, я эту тётку знаю только один день. Да и Эвелина Карловна не предупреждала, что у нас будет новый препод, вдруг подстава тут какая? И вдруг, о, счастье! В коридоре раздался знакомый, такой родной стук каблуков, от которого замирало сердце. Я ощутила тень, нависшую сзади, заметила неряшливый взгляд Фроловой, но даже так, руку мою отпускать она не собиралась. — Александра Викторовна, — спокойно произнесла Эвелина Карловна. — Можно вас на минутку? И какое же облегчение, что она наконец отпустила мою руку. Я тут же обернулась, встречаясь с холодным взглядом своей фаворитки. Как же я была рада ее видеть. После того случая мы, конечно, начали пить чай почти каждый день, но мне все равно не хватало её. К сожалению, номер она мне совсем не торопилась давать. — Конечно, Эвелина Карловна. Я как раз заканчивала. — Рахимова, иди, — бросила мне фон Берг. Ну вот, снова эта фамильярность. Я начинаю уже ненавидеть свою фамилию. Ну конечно же я просто не могла оставить этих двоих наедине. Проскользнув за угол коридора, я напрягла слух, старательно пытаясь игнорировать шум угорелых студентов. — Александра Викторовна, я, кажется ослышалась. Вы только что пригласили мою студентку к себе домой? — Пригласила, — голос англичанки оставался спокойным. — В общежитии проблемы с водой. И, по всему видимому, администрация не решает этот вопрос три дня. Я предложила помощь. По-человечески. Я не видела Эвелину Карловну, но была готова поспорить, что она усмехнулась всей своей напыщенностью. — В таком случае, вы и остальных студентов, проживающих в общежитии позовёте? Человеческая помощь. — Эвелина Карловна, вы хотите, чтобы я пригласила всё общежитие? Я могу, но у меня, честно говоря, не так много шампуня. — Остроумно. — Стараюсь. Их голоса затихли. Закончили? А я уже в голове картину представила, как они и дальше устраивают войну великих умов. Только вот победитель очевиден. — Александра Викторовна, — снова заговорила Эвелина Карловна, в голосе появились нотки усталости, — вы здесь первый день. Вы не знаете наших порядков, не знаете студентов, не знаете... — Я знаю, что такое отсутствие горячей воды, — перебила англичанка. — Я знаю, каково это — мыться в тазике, ходить с грязной головой, прячась под капюшоном. И если я могу помочь хотя бы одному человеку, я помогу. — Рахимова — моя подопечная. — Я чуть не заорала от радости. Она правда считает меня своей подопечной? Боже, я готова пойти к этой Александре Викторовне в квартиру, если услышу ещё что-то такое. В голове всплыли воспоминания как Эвелина Карловна говорила быть осторожной с Надеждой Петровной. Надежда Петровна как то "отрицательно" отзывалась обо мне? Интересно, что в голове у фон Берг подразумевается под отрицательным? — Она не ваша собственность. — Я совершенно не против быть ею. — Рахимова — не просто студентка, — нарывисто отвечала Карловна. — Она... И тут прозвучал звонок. Блять. Я совсем забыла, что у меня есть еще пары. А что насчет их разговора? Самое интересное началось ведь...  Накинув капюшон, я уже хотела уходить, как вдруг из угла вышла Эвелина Карловна, одарив меня презрительным взглядом. Удача сегодня точно не на моей стороне. — Почему не на паре? — Эм... Я... Женщина тяжело вздохнула. — Пошли. — И я пошла точно заворожённая, будь у меня хвост он бы вилял. Через минуту мы остановились у кабинета деканата, который за это время стал мне домом. Если бы ещё была душевая кабинка, я бы жила тут. Я смотрела на спину Эвелины Карловны и, почему-то, она казалась мне напряжённой. Это её так разговор с англичанкой вывел? Или мне просто кажется? Наверное, кажется. Женщина закрыла дверь и села за стол, а мне даже не предложила. Мне стоять тогда? Или на диван сесть? Я осталась стоять, готовая к расстрелу. — Ты слышала? — Да. — И что думаешь? — Я... Не знаю. — Она предлагала тебе помощь, а я отказала. Ты злишься? — Нет. — Почему? — Потому что я сама хотела отказать, но не знала как... — Я смотрела на нее, сидящую за своим "троном", такая непроницаемая... А ведь я даже и подумать не могла, что она так вцепится в бедную англичанку. Хотя какая тут бедная? Она чистой воды лицемерка. — Вечером поедем ко мне, помоешься. — Я опешила. Как это? К ней домой? На её машине? В её ванную? — Эвелина Карловна... — Возражения не принимаются, — она осмотрела меня снизу вверх. — Выглядишь как улитка в панцире. — женщина медленно встала, подходя ко мне. Сняла мой капюшон. — Воду дадут нескоро, а продолжать ходить так, своего рода мазохизм, — она усмехнулась. — Ты, конечно, любишь подобное, но это уже слишком. Кажется, меня только что не просто пристыдили за немытые волосы, а еще и приплели диагноз. И, что было хуже всего, так это то, что она права.