Производная от ненависти

— Эвелина Карловна, — неуверенно протянула я, обнаружив на уголке губ женщины мелкие крошки от съеденного бутерброда. Она выглядела такой... небрежной. Я не смогла сдержать смешок, тут же обратив на себя внимание. Её брови были так забавно изогнуты, прямо как у котёнка. — Что? — недовольно ответила женщина, поправляя выбившие кудри волос, но нет, дело не в них. — У вас, — показывая на губы, — Тут. — Она тут же привстала, собираясь подойти к зеркалу, но я, удивив саму себя, перехватила её за запястье. Тонкое, горячее. Что со мной? Ловлю на себе её растерянный взгляд, но останавливаться не собираюсь. — Подождите. — Медленно, словно в полусне, я придвинулась ближе, сокращая расстояние дозволенного. Воздух между нами стал ощутимо тягуч. Я видела, как слегка расширяются её зрачки. Кончик моего указательного пальца невесомо скользнул по бархатистой поверхности нижней губы, смахивая несчастную крошку. На одно бесконечное мгновение я задержалась, почти надавливая, проникаясь её легкой дрожью под подушечкой пальца. Вместо того, чтобы убрать руку, я провела пальцем вдоль линии её подкрашенных губ, чётко очерчивая их контур. — Спасибо, — с деланным безразличием выдавила женщина, явно ошеломлённая моим действиям. Да что тут сказать, я была не в меньшем шоке. Я смущённо отдёрнула руку, которая, на мгновение, будто бы прилипла к её лицу. — Кхм, — откашлявшись, она все же встала, сев за ноутбук. — У тебя нет домашнего задания? — А... Есть, — разочарованно вздохнув, я вспомнила о том самом задании по английскому, которое пообещала сдать завтра, несмотря на то, что пары не стояло. И кто ж меня за язык тянул? Надо было сказать, на следующую пару притащу, а тут вот как. Не буду же я делать домашку перед Эвелиной Карловной? Она ж как детектор лжи, сразу закопает меня. — Я в общаге сделаю. — А я-то думала, ты будешь просить о помощи, — усмехнувшись, она открыла ноутбук, машинально царапая что-то по клавиатуре, иногда она действительно походила на робота. — А можно? — украдкой поинтересовалась я. Помощь мне бы действительно не помешала, например на следующие задания по английскому. И, наверное, разговорную речь нужно подкачать. А знает ли Карловна английский? — Эвелина Карловна, а вы умеете разговаривать по английски? — Умею. — Вот это выдала. Я готова поставить сотню, что в этом мире нет ничего, что она не умеет. Надеюсь, к тридцати годам, я стану такой же. — А можете со мной попрактиковать английский? Александра Викторовна очень придирается к произношению, а оно у меня никакое. Будто с огромным нехотением, она наконец подняла на меня взгляд. В серых глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение, отчего я тут же пожалела, что попросила об этом. Ну явно же, Фролова ей не нравится, как бы не отрицала. — И как же она придирается? — с нескрываемым интересом поинтересовалась женщина. Это ее так Александра Викторовна заинтересовала? — Ну, она сказала, что с моим акцентом, меня даже на работу в заграничный макдональдс не примут. — В ответ на мои слова, она издала смешок, словно издеваясь. Это что, коллективный буллинг начнётся теперь? — Садись. — Куда? Вместо того чтобы произнести хоть слово или как-то прокомментировать мой вопрос, она просто молча и выразительно опустила взгляд на свои собственные колени, обтянутые строгой тканью костюма. Моя челюсть, кажется, в этот момент осталась валяться где-то на полу, а душа тем временем отделилась от тела и улетела праздновать этот неожиданный триумф прямиком в райские острова, даже не спросив у меня разрешения. Я чуть ли не соскочила со своего стула и на ватных, непослушных ногах медленно поплелась к ней, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то в горле и как предательски дрожат колени при каждом шаге. Она смотрела на меня снизу вверх с какой-то совершенно новой и непривычной загадочностью в своих серых глазах, а я, всё ещё до конца не веря в реальность происходящего и думая, что это всё мне снится, нерешительно указала дрожащим пальцем на её колени, как бы беззвучно и робко спрашивая разрешения: "Сюда что ли мне можно присесть, вы серьёзно сейчас и это не шутка?" — Чего стоишь и смотришь на меня с таким лицом, будто я тебя сейчас пристрелю? Принеси пока стул и сядь уже нормально, — обломически выдала она своим ровным голосом, и по едва заметной усмешке в уголках губ я поняла, что она явно и беззастенчиво издевается над моим невидимым ликованием и наслаждается произведённым эффектом. Я же в свою очередь так и застыла на месте и тупо замерла, переваривая услышанное и не в силах поверить в такое жестокое крушение надежд. Стул, она сказала мне принести обычный стул, какой стул, когда у неё такие мягкие и удобные колени. — А как же колени, на которые вы только что показывали и которые вы мне только что пообещали? — переспросила я срывающимся и полным надежды голосом, всё ещё рассчитывая, что мне перепадёт хоть что-то и что она сжалится надо мной. — Ты о чём говоришь, Рахимова? — Вы мне на них показывали только что, вот этими самыми глазами и вот этой самой рукой, я всё видела и ничего мне не показалось! — я готова была топать ногами по полу и рычать от возмущения и отчаяния, пусть видит, как я разочарована и зла на неё за этот обман. — Я показывала тебе на свободное место рядом с моими коленями, а это, согласись, две совершенно разные вещи и разные понятия, — спокойно и почти ласково поправила она меня, ничуть не смутившись, продолжая сохранять невозмутимое выражение лица. — У тебя, Камилла, слишком бурная и необузданная фантазия, я уже начинаю за неё беспокоиться и переживать за твоё душевное здоровье. Я готова была немедленно и без лишних разбирательств провалиться сквозь землю прямо в этом кабинете, и плевать, что этажом ниже сидит бухгалтерия и у них там важные документы, пусть сами разбираются. Мои щёки пылали так яростно и неудержимо, что следом за ними загорелись и уши, и я чувствовала, как краснею вся целиком от кончиков пальцев на ногах до самой макушки. Не глядя на неё и старательно отводя взгляд в сторону, я поплелась за этим проклятым стулом, каждой клеточкой спины ощущая её насмешливый и довольный взгляд, который так и норовил прожечь во мне аккуратную дыру навылет. Поставив злосчастный стул на место с максимально возможным грохотом и звоном, от которого сама же чуть не оглохла, я недовольно и тяжело плюхнулась на него всем своим весом, сложив руки на груди и изображая глубочайшую и смертельную обиду. — Эвелина Карловна, вы это всё сейчас специально подстроили и разыграли передо мной этот спектакль, чтобы лишний раз понаблюдать за моей реакцией и посмеяться надо мной, признавайтесь честно. — Не понимаю, о чём ты сейчас говоришь и на что ты так бурно и эмоционально реагируешь, — она продолжала невозмутимо и сосредоточенно клацать что-то по клавиатуре, даже не поднимая на меня глаз, в то время как я в свою очередь с головой зарылась в свои беспорядочные и скачущие мысли и попыталась хоть как-то проанализировать её странное поведение. Если так подумать и разложить всё по полочкам, ещё вчера вечером я самым наглым и бессовестным образом спала у неё на коленях, а она мне это позволила и даже гладила по голове, так почему же теперь вдруг такой резкий откат назад и такая показная холодность. Логично предположить, что и просто посидеть на этих же коленях я бы тоже не отказалась, но раз она так демонстративно и жёстко меня обломала, значит у неё была на это какая-то своя скрытая причина, которую она мне никогда не озвучит. Или это у неё такая изощрённая и продуманная месть, которую она затаила на меня ещё с того самого дня. За тот случай с Александрой Викторовной и за то, что я тогда стряхнула крошку с её до ужаса идеального и красивого лица, тем самым неосознанно указав на её маленькую и мимолётную неидеальность, чего она терпеть не могла и никому не прощала. Ну да, конечно, как я могла забыть и упустить из виду, она же совершенно не выносит и бесится, когда кто-то замечает и показывает на её пусть даже крошечные недостатки и несовершенства. С теми дурацкими шнурками, которые я тогда поправляла, была ровно та же самая история, и её реакция была такой же острой и неадекватной. Вся она такая сложная и противоречивая, что понять её до конца не представляется возможным, и от этого я одновременно и схожу с ума от раздражения, и ещё сильнее хочу узнать её настоящую. — Камилла, — вырвав меня из мыслей. — Ты меня слышишь? — она наклонилась чуть ближе дозволенного, отчего я моментально дёрнулась. — Д-да, — в ответ женщина одобрительно кивнула, указав глазами на ноутбук. Там был какой-то заумный текст с супер сложными словами, от которых, чувствую, мой язык попросту сломается. Я по-русски иногда мимо букв попадаю, а тут английский, да ещё и такой, что хочется провалиться. Время позора настало. — Читай, — пододвинув ноутбук ближе. Только вот никакого связного чтения у меня не получилось и все буквы на экране слились в одну неразборчивую серую кашу, потому что в этот самый момент женщина вдруг прижалась ко мне своим плечом, обжигая меня даже через тонкую ткань моей кофты, я почувствовала это тепло каждой клеточкой своего тела. Она сосредоточенно и деловито всматривалась в экран ноутбука и ждала от меня какой-то вразумительной и отточенной речи, а я вместо этого самым постыдным и непозволительным образом уставилась в небольшой вырез её шёлковой рубашки. Три верхние пуговицы были совершенно случайно и небрежно расстёгнуты, открывая моему жадному и голодному взгляду нежную и манящую впадинку у самого основания горла и тонкую, изящную линию ключиц, к которой мне так отчаянно и нестерпимо хотелось прикоснуться и провести по ней кончиками пальцев. Где-то глубоко внутри меня в этот момент развернулась самая настоящая и ожесточённая битва между внутренним демоном и ангелом, они сражались не на жизнь, а на смерть за мою бедную и заблудшую душу. Демон нахально и искушающе нашептывал мне прямо в ухо: "Смотри на неё и не отрывайся, смотри пока дают такую возможность, пока она не застегнулась и не опомнилась, впитывай каждую секунду этого зрелища" — и я продолжала нагло и беззастенчиво любоваться открывшимся мне видом, едва дыша и боясь пошевелиться. Ангел же в это время чуть ли не взвывал от отчаяния и праведного гнева где-то на задворках моего сознания: "Ты больная и безнадёжная извращенка, место тебе в аду, остановись сейчас же и отведи глаза, пока она не заметила и не выгнала тебя". — Камилла, ты слушаешь меня? Смотреть и пялиться — разные вещи. — Вновь отозвала меня женщина, махая ладонью перед глазами. Какая же я дура. — Д-да, — устремившись в яркий экран, я начала: — Gradient... Des...cent is a first-order it...erative optimization algorithm for... — позорно спотыкаясь на каждом слове, еле-еле бурчала больше себе под нос, нежели ей на оценивание. — Стоп. — Карловна устало потёрла виски. — Ты не звуки тянешь, ты их давишь. Английский язык требует свободы, расслабь горло. — Примерно такие же слова я слышала от Фроловы. Не удивили. — Легко сказать. — Смотри на меня, — она слегка схватилась за подлокотники стула, придвигая меня, хотя куда ближе? — Повторяй за мной. Gradient Descent. — Gradient De...scent. — Ещё раз. — Gradient Descent. — Видишь? Получается, — говорила она, не подозревая, что я снова потеряла нить разговора, залипая на её губы напротив. Они двигались так старательно, так сосредоточенно, вталкивая в меня необходимые интонации, а я ловила себя на том, что думаю только об одном: как близко они находятся. Её рот приоткрывался чуть шире, когда она пыталась вдолбить в меня очередное сложное слово, и это... это сбивало с толку. Очень сбивало. — Камилла, долго ты будешь пялиться на меня? Я вздрогнула, подобно ошпаренной и дёрнулась в сторону, делая вид, что меня вдруг страшно заинтересовали книги на навесной полке. Со мной сегодня определённо что-то не так. — Тебя так обидело то, что я не разрешила посидеть на своих коленях? — усмехнулась она, безжалостно растягивая слова. — Что? — выдохнула я, оборачиваясь и надеясь, что мой голос звучит хоть немного ровно. — Нет! С чего вы... нет. — Правда? — женщина склонила голову набок, в этом жесте было что-то издевательское. — А мне показалось, что ты очень хотела. — Я... — слова застряли где-то в горле. — Вы просто неправильно поняли. — Да? Но ты ведь даже пальцем показывала, я точно неправильно поняла? — Ну вот. Она специально так дразнит меня? Сейчас скажу, что хотела, а она ответит, что я с ума сошла. — Да, точно. Слегка улыбнувшись, она откатилась назад на стуле. — Ну, как хочешь. — Непонимающе смотрю то на неё, то на экран ноутбука. — Продолжай читать. — А почему вы откатились? — Чтобы не смущать тебя, — спокойно ответила женщина. Только вот, смущала она меня ещё как! Чувствую себя обиженным ребёнком, которому не купили игрушку. Сквозь жуткую обиду и злость, я продолжила читать текст, делая ошибки на уровне начальной школы. Но, к удивлению, Эвелина Карловна не злилась, как это было обычно. Сейчас я начала понимать насколько всё же изменились наши взаимоотношения по сравнению с сентябрем, когда поднять взгляд на неё было уже подвигом. Настолько она меня выводила из себя, а я её. А что сейчас? Сейчас мы сидим в её кабинете и кажется, что во всем мире не осталось ни души. Только мы. Хорошо бы сейчас оказаться у нее на коленях, пригреться и забыться. Только мечты — это одно, а реальность — совсем другое.   — Уже поздно, — сказала она, глазами, полными любви, рассматривая свое прекрасное отражение в зеркале. — Иди в общежитие, не тяни с выполнением домашнего задания. Я тяжело вздохнула, глядя на экран ноутбука, время действительно было поздним, но уходить совершенно не хотелось, тем более, моя миссия так и осталась не выполнена. Пора исправляться. — Эвелина Карловна, а что вы любите? — Смотрю на неё, видя как на лице вырисовывается некое недоумение. — Кроме математики, — решаю прояснить. — Ну и кроме того, как унижать студентов у доски, — на этих словах я усмехнулась. Надеюсь, она не сочтёт это за грубость. В последнее время она кажется действительно ранимой. — На что это ты намекаешь, Рахимова? — Обиделась. Снова эта фамильярность. — Да просто интересно. Вы о себе ничего не рассказываете, вот интересно узнать. — Не думаю, что тебе нужно это знать, — с каким-то недоверием произнесла она, будто бы я собираюсь использовать данную информацию в корыстных целях. — Ну Эвелина Карловна! — мой голос стал невообразимо писклявым. — Ну скажите, мне правда интересно. Смирив меня очень недовольным взглядом, женщина всё же протянула: — Я люблю чай с мятой. — Эвелина Карловна, — начинаю раздражаться. — Я знаю. Мы почти каждый день пьём его с вами! Можете серьёзно ответить? — Вот что ей, настолько нравится меня дразнить? — Люблю свою машину. — Неудивительно. Будь бы у меня такая, я бы в ней жила. Однако, подарить ей ещё одну машину мне не хватит средств, даже если придётся постоять на трассе. — А что вы любите из еды? — Желательно чтобы это были не лобстеры конечно, а что-то подвластное моей готовке. (Хотя, наверное, такого не существует) Женщина подошла к столу и, облокотившись на него локтями, поддалась вперед, заглядывая мне в лицо, будто проверяя я или не я. — Ты сегодня очень любопытная, Камилла. — Просто хочу знать, — машинально бросила я, небрежно отодвигая ноутбук в сторону. Сейчас он совершенно меня не интересовал, а вот неоднозначная поза женщины — ещё как интересовала. — Зачем? — Эм-м-м. Чтобы, когда вы будете злиться, я знала чем вас задобрить. Она усмехнулась. Только не так, как обычно с сарказмом, а тёпло, искренне. — Меня нельзя задобрить едой. — А чем можно? — не унимаюсь. Отступать нельзя. Ловлю на себе пронизывающий душу взгляд, словно я сказала что-то запретное, например, спросила какое нижнее бельё она предпочитает. Было бы интересно послушать на самом деле, но самоубийственных наклонностей я вроде пока не имею. — Не знаю. Наверное, тем, что нельзя купить. — Ага, интересно, и что же это такое? — повторяю её жест, упираясь локтями об стол. — Вниманием и честностью. — Я могу это всё дать, — игриво отвечаю, внимательно рассматривая её тёмно-серые глаза, напоминавшие грозовое небо. Они смотрели так, будто говорили о чем-то сокровенном. — И даю. Не успела я вдоволь налюбоваться, как женщина резко выпрямилась, вновь подходя к зеркалу. — Я люблю Берлин, — наконец призналась она, как то тоскливо поглядывая в окно кабинета. — Все, что с ним связано. Там... Можно быть собой. Другой ритм, другая жизнь, другие люди, — мечтательно рассказывала Карловна. Это, наверное, впервые, когда я вижу её такой... открытой. — Вы там были собой? — Если она сейчас раскроет детали своей жизни в Берлине и окажется, что в прошлом она была какой-нибудь бунтаркой, возглавляющей банды, я не удивлюсь. Эвелина Карловна с виду действительно холодная — так мне казалось в сентябре и иногда кажется сейчас. Фраза "ненавижу, когда выясняется, что у меня есть что-то вроде сердца" — определённо была придумана для таких людей как она. За всё общение, я невольно начала подмечать, что она боится раскрывать настоящую себя, будто бы её осудят. И, возможно, за счёт этого выстроилась картинка, которую она так тщательно охраняет — женщина изо льда, к которому нельзя прикоснуться, иначе превратишься в сосульку. Но чем дольше я смотрю, тем отчётливее вижу, что лёд этот всего лишь корка, намерзшая сверху на что-то гораздо более живое, ранимое и отчаянно нуждающееся в том, чтобы его наконец-то разглядели по-настоящему. — Была, но недолго, — как многословно. — Почему вы уехали? — Семейные обстоятельства. — Жаль, — тихо пробормотала я, реально задумавшись: а жаль ли? Если бы она не уехала, мы бы вряд ли когда-нибудь встретились. Не было бы этой глупой влюблённости, не было бы этих оскорблений... Не было бы сегодняшнего дня. — Да, жаль, — горько подтвердила она. — Но если бы я не уехала, мы бы не встретились. — От произнесённых ею слов, сердце внезапно затрепетало. — А ты? Думаешь, это плохо? — Нет! — машинально ответила я, слегка привставая. — Я наоборот... Очень рада, что вы здесь. Даже если иногда я вас не понимаю, — последние слова были тихими, больше для себя. Но, кажется, она их услышала. — Ещё я люблю... когда меня понимают без слов, — её голос звучал в такт моему. Тихий и скрытный. — А я вас понимаю? — Не всегда. — Извините, буду стараться лучше, — она усмехнулась, присаживаясь на кожаный диван. — Не надо, — пробормотав, женщина закинула ногу на ногу, рассматривая интерьер кабинета, будто вспоминая о чем-то. Как же мне хотелось залезть в её голову хоть разок, чтобы разыскать решение всех беспокоящих её проблем, а затем аккуратно расставить по полочкам. Обстановка в кабинете стала слишком напряжённой, мне стало жутко не по себе, будто бы я задела Эвелину Карловну за живое. Самый ужасный исход — если она задумается всерьёз и выпрет меня из кабинета прямо как тогда, когда я попросила научить меня делать макияж. Для меня, конечно, все ещё загадка почему она выгнала меня. Позже это стало что-то типа обидки, записанной в её карму. Повторения ситуации крайне не хотелось. — Эвелина Карловна, — наконец решаюсь прервать тишину, встаю со стула и, очень "уверенными" шагами, подхожу к ней. — А правда можно на коленях посидеть? — Если доводить, то до конца. Вижу как постепенно меняется её выражение лица, возвращаюсь к исходному безразличию. Ну да, кто бы мог подумать? — Камилла, я смотрю, ты очень тактильная. — Ну, есть такое. — На самом деле нет, только если с ней. — И давно ты так ко всем прижимаешься? — Только к вам. — Этот день в календаре определенно нужно пометить как самый отважный, как и прошлые... — Почему? — она опустила ногу, поправляя складку брюк. — Не знаю, — я замялась, почувствовав как от моей "отваги" и след простыл. — Вы тёплая. — Я холодная. — Снова эта самокритичность, когда-нибудь я точно ударю её. — Снаружи, а внутри нет. — Садись, — донеслось до меня едва различимо. — Что? — Садись, — повторила она, демонстративно похлопав по своей ноге. — Если так хочется. А я застыла истуканом, боясь лишний раз подышать. Это серьёзно? Или очередная издёвка? А если серьёзно, то как? Спиной, лицом, боком? И выдержит ли она? Эвелина Карловна такая хрупкая, что кажется, дунешь и улетит. Боюсь, мои жалкие пятьдесят килограммов отправят её в нокаут. Или того хуже — в предсмертное состояние. — Эвелина Карловна, а вам тяжело не будет? — на всякий случай поинтересовалась я, но звучало больше как издёвка над её возрастом. В ответ она скептически нахмурила брови, вновь напоминая мне злого котёнка и, резким движением, притянула к себе. Мои ноги оказались по обе стороны от её бёдер, а руки невольно обвили её шею. Она была тёплой. А поза, в которой мы застыли была... до неприличия откровенной. Мысленно начинаю проверять углы маленького кабинета, на случай если откуда-то внезапно из них материализовалась англичанка, которая бы определённо не упустила момента опустить ехидный комментарий. Смотреть на Эвелину Карловну сверху вниз было дико непривычно. Слишком близко. Слишком интимно. А она, кажется, сама растерялась. Руки заметались, не находя места и, в конце концов, просто обвились вокруг меня. В этот момент, мы единовременно потеряли способность говорить. Её теплое дыхание горячо обволакивало мою шею, отчего хотелось прикрыться руками, но что-то внутри не позволяло этого сделать. Тёмно-серые глаза опустились куда-то вниз, будто боясь пересечься. Я слышала как сбилось её дыхание — глубокие, тяжелые вздохи, от которых по спине пробежали мурашки. Я уловила еле ощутимое движение между ног. Её бёдра слегка заёрзали, заставляя меня всем телом бессознательно поддаться вперёд. Каждое ёрзанье отдавалось сладкой болью где-то глубоко внутри. Дыхание сбилось, заметавшись где-то в горле, не в силах вырваться наружу ровным ритмом. Боже... — Эвелина Карловна... — вяло пробормотала я, переместив руки на плечи женщины, пытаясь сохранить равновесие, хотя о нём тут и речи не шло. — Вам не тяжело? — Нормально, — как ни в чем бывало ответила она в своей привычной манере, заставляя меня ужаснуться собственной изощрённости. Мне тут единственной не нормально? Я уткнулась лицом ей в плечо, уже не в силах скрыть свою взбудораженность. Я просто сижу на коленях, Камилла. Успокойся. Сижу на коленях у женщины, которая заставляет моё сердце биться стремительно быстрее. — Эвелина Карловна, — пробурчала я, но была уверена, что она слышит. — А вы когда-нибудь так кого-то держали? Вместо ответа, она вдруг коснулась моей спины, почти невесомо, поглаживая. По пояснице пробежала приятная волна тока, дополняя тягучую тяжесть внизу живота. — Держала, — наконец женщина подала голос, вот только было уже не до ответа. — Кого? — Больше было похоже на скулёж, нежели на речь. — Дочь. Когда она была маленькой. — На этих словах я дёрнулась, чуть не упав, но она успела придержать меня. Было до ужаса неловко. Я тут раскрепощаюсь, а она про дочь говорит... Какая же я мерзкая. — Простите, — выдавила я, пристально глядя в её глаза, которые уже, на удивление, не прятались. — За что? — За то, что напомнила. — Ничего. Она была тёплой. Как ты. — Меня просто прорвало от ненависти к себе. Я слегка отстранилась, так, чтобы не упасть, но и не прижиматься к ней. — Я не она, — с трудом разлепив губы, мне все же удалось ответить. — Я знаю. — И заменять я не хочу. Я... — слова застряли где-то в горле, не в силах вырваться. — Я просто хочу быть рядом. — Я знаю, Камилла. — Её голос звучал сокрушённо, словно внутри что-то разбилось вдребезги. Я не хочу. Не хочу, чтобы она принимала меня за свою погибшую дочь. Только не это. Быть для неё чужим отражением, призраком в углу — это хуже, чем быть никем. Я хочу просто быть рядом. Слышать её смех, касаться её руки, обсуждать сплетни, обниматься в тишине. Хочу проводить с ней всё свободное время, нет. Всё время. При этом не думая о том, что можно, а что нельзя, не загоняя себя в нарочитые рамки, а просто существуя в её жизни — своей собственной, неуклюжей, неудобной, но настоящей. Я вновь ощутила её руку на своей спине, однако в этот раз прикосновения были более чем заметны. В каком-то роде, они начали успокаивать, заставляя забыть об этом неуместном диалоге. — Ты — это ты. — Чётко произнесла она, глядя в мои растерянные глаза, готовые вот-вот дать слабину и заплакать. Почему-то именно эти её слова предотвратили этот до боли надвигающийся неприятный приступ. — Правда? — Правда. Ты — это ты, а Катя... — губы женщины слегка задрожали, от чего мне безумно хотелось обхватить её лицо обеими руками и сказать, что всё в порядке, не нужно больше слов. Не нужно. — Я рада, что ты есть в моей жизни. Мне хотелось ударить себя по лицу, чтобы понять, наяву ли это или я всё же сплю? Она что, сказала, что рада моему безбашенному появлению в её жизни? Нет. Этого не может быть. — Эвелина... Ка... Карловна, — не дав договорить мне моё подобие речи, которой и не было, она прижала палец к моим губам, показывая прекратить. Я лишь кивнула, совсем не заметив, как по щеке потекла одинокая слеза. Но это была не та слеза обиды и боли, а другая... — Ты чего плачешь? — Не знаю, — я нелепо шмыгнула носом. — От счастья наверное. — Ты странная. — Очень. — Без малейшей толики стеснения и ни на секунду не задумываясь о возможных последствиях своего порыва, я резко подалась всем телом вперёд и крепко, почти отчаянно обхватила её обеими руками, вжимаясь в неё так, будто она была моим единственным спасением во всём этом враждебном и холодном мире. Мой нос тут же уткнулся в её тёплое плечо и я с ужасом и стыдом почувствовала, как заметно запачкала соплями и слезами её белоснежную и наверняка безумно дорогую рубашку, оставляя на ней мокрые и некрасивые разводы, которые она наверняка потом заметит и я получу за это выговор. Главное сейчас было только одно, чтобы потом, когда она опомнится и придёт в себя после этого внезапного и наглого вторжения в её личное пространство, она не слишком сильно ругалась и не выгоняла меня из кабинета за подобие этой непрошенной дерзости.