Производная от ненависти

Я сидела за партой, подперев щёку ладонью и мечтательно смотрела в окно сквозь макушки одногруппников. Сентябрь моё нелюбимое время года, но даже оно способно радовать: новыми знакомствами или обманчиво комфортной погодой. Прошло меньше месяца с тех пор, как я переехала в Москву из своих трущоб. Не то чтобы я скучала, но тоска всё же пробиралась в душу. Иногда я думала о матери, она наверняка сейчас в одиночестве пьёт чай и вспоминает любимую дочь, то есть меня. Мне становилось грустно от понимания, что в этом году я не налью ей чай из того самого чайника с массивными, до жути раздражающими узорами. Бывали моменты, когда меня накрывало чувство, похожее на сюрреализм. Мои родители всегда были строги, всегда относились с недоверием к моему кругу общения и это бесило. Так почему же они отпустили меня одну в чужую страну? Даже не приплели каких-нибудь дальних родственников, с которыми я, например, ютилась бы в тесной квартире, оглушённая вечным детским шумом. Наконец вспомнив, что нахожусь на паре, а именно на паре по математике, которую вела самая ненавистная мне особа, я удосужилась повернуться к доске. Женщина стояла спиной к группе, чиркая что-то на доске. Её спина была до ужаса идеальной. Серьёзно. Она была похожа на робота, особенно когда записывала непонятные формулы, которые, кажется, я никогда не пойму. И чего у моего отца такая помешанность на прикладных науках? Разве это изучают сейчас девочки? Мой вакуум будто пробило и до меня в кои-то веки донеслись слова, исходящие из рта женщины: — ...следовательно, производная функции в точке равна тангенсу угла наклона касательной, — ещё в классе восьмом я перестала понимать, что такое тангенсы. А понимала ли? Останется загадкой. В учёбе я всегда была тугодумом, она давалась мне слишком большим трудом. Вообще, учеба не проститутка, каждому не дается. А математика для меня, вообще, верующая девственница — такую фразу я услышала изо рта одного из своих бывших одноклассников, как услышала, так видимо и запечаталось в памяти. Глубоко и надолго. — Рахимова, — из мыслей меня выбил леденящий душу тон. — Вы слушаете? — Женщина слегка облокотилась об стол, походу придумывая новый способ задеть меня. — Да, — ответила уверенно, получая лёгкий шлепок по ляшке от сидящей рядом подруги. — Повторите, что я сказала. — Производная... тангенс... касательная, — выпалила я первое, что пришло в голову. По сути, не хватало ведь только формообразующих, да? — Криво-косо пересказывать не значит понимать. К доске, — слышу эти смертоносные слова и привстаю, проклиная всё живое и не живое. — Решайте. Я с ужасом посмотрела на пример:производная, какая-то дробь, какие-то функции. Даже при самом огромном желании, я бы не смогла решить такое. Просто переписываю верхние значения, а затем сверлю взглядом доску так, будто она магическим образом должна дописать решение сама. — Дальше. — Я... — Вы не знаете, — женщина тяжело вздохнула, пододвигая к себе журнал. — Вы вообще что-то знаете, Рахимова? — Знаю. — Что? Как надевать очки, которые не помогают видеть? Как выбирать косуху к погоде? Как материться в коридоре? Казалось, что нынешняя тишина в аудитории стала ещё тише прежней. Мне было страшно даже поднять голову, хотя я примерно понимала, что увижу. Настю, которая может только посочувствовать мне и Серёжу, который корчил бы гримасы, напоминающие стальную морду Карловны. — Я... — Всё еще не могу подобрать слов, чтобы возразить хоть чем-то, потому что, к своему ужасу, начинаю понемногу признавать, что нацистка права. — Вы никто, Рахимова. — Она чиркнула что-то в журнале и подошла ко мне, затмевая жалкие остатки моей способности говорить своей тенью. — Вы студентка, которая не учится. Которая приходит на пары, чтобы сидеть в телефоне. Которая считает, что ей всё должны. За красивые глаза? Так их не видно за этими очками. Я могла лишь глупо сжать кулаки, будто бы этот жест хоть чем-то бы мне помог. — Вы не способны даже на простейшее усилие. Вы не готовитесь, не слушаете, не пытаетесь. Вы просто существуете. Как мебель. Только мебель хотя бы не мешает. — Я стараюсь, — выдавила я, преодолевая неприятное чувство в горле. — Стараетесь? — она усмехнулась. — Вы? Стараетесь? — Да. — Не врите. — Я не вру. — Тогда докажите. — она указала на доску. — Решите. Прямо сейчас. — Я вновь уставилась на доску, только теперь всё плыло, сливаясь в единое пятно из моих подступивших слёз. — Не можете, — констатировала она, упиваясь моим жалким видом. — Потому что вы не стараетесь, вы просто сидите и ждёте, что кто-то сделает за вас, — она смотрела на меня ещё несколько секунд, прежде чем наконец не сказала свои коронные слова. — Садитесь. Два. И если я ещё раз увижу ваше лицо без подготовки, вы вылетите, понятно? Я шла по пустому коридору, сжимая в руках тетрадь и думала. Думала о том, как вообще такой человек может быть замужем. Эвелина Карловна фон Берг — женщина, в которой нет ничего живого. Только формулы, правила, вечные "нельзя", "неправильно", "вы не понимаете". Как она могла полюбить кого-то? Как вообще можно представить её рядом с мужчиной? С тем, кто держит её за руку, обнимает, целует?Картинка попросту не складывалась в голове. Она была такой же нереалистичной, как если бы я представила нейронного робота с цветами. Может, её муж такой же? Холодный, расчётливый, занятый только работой? Они, наверное, сидят за столом поздно ночью, обсуждая тупую бюрократию и таких же тупых, по их мнению, студентов. Как там говорят, муж и жена одна сатана? Я вспомнила её руки, за которыми обычно следила, когда она продолжала писать решение моего недорешенного примера. Такими руками только можно писать формулы, ставить двойки и поправлять выбившие пряди. Им не дано обнимать, не дано любить. Тёплое и трепетное не про них. А может, она просто не умеет? Смотреть на человека не с ненавистью, а так, будто он важен. Без условий, привычных точным наукам. Просто важен. Сама не заметив как дошла, я остановилась у двери в общежитии, из которой с грохотом вылетела Настя. — Камилла! — Её звонкий голос заставил меня на секунду вычистить голову. — Ты чего застыла? — Думаю. — Ого, ты умеешь думать. И о чём же? — О том, можно ли полюбить человека, который не умеет любить. Настя на секунду притупила взгляд, будто бы тоже задумавшись. Ну или пытаясь решить, не сошла ли её подруга с ума, резко затрагивая темы любви? — Ты о ком? — Да ни о ком. Просто. — Ни о ком, — передразнила она. — Заходи, будем фильм смотреть. Я прошла вперёд, но навязчивые мысли не покидали: Зачем она вышла замуж? Чтобы не быть одной? Чтобы кто-то был рядом? Или чтобы было на ком срываться, когда студенты бесят? А может, она гнобит своего мужа так же, как и нас? Делает неуместные замечания, смотрит сверху вниз, а он терпит. Или уже не терпит, поэтому она злая такая? Потому что нет в мире человека, который мог бы её терпеть. Я представила её одну. В пустой квартире, с горой бумаг, чашкой остывшего американо, с этой её вечной математикой. Никто не ждёт, никто не обнимает, никто не говорит, что она красивая. Наверное, так и есть. — Камилла! — Настя дёрнула меня за руку. — Ты где витаешь? — Не знаю, — я глупо улыбнулась. — В облаках. — В облаках ненависти с нацисткой? — С чего ты взяла? — У тебя на лице всё написано. Я промолчала, потому что подруга, как всегда была права. Почему-то я думала о нацистке. О том, как она существует одна. И с какой стати меня это вообще должно задевать? Она это заслужила.

***

Я резко открыла глаза, встречаясь с общажным потолком. Почему это воспоминание вдруг всплыло в моей голове? А впрочем, это даже в какой-то степени смешно. Я считала её не хуже хладнокровного убийцы, а что сейчас? Сейчас я сижу у неё на коленях, а она гладит меня по спине. Я думаю о ней каждую минуту, я... Я перевернулась на бок, крепко сжимая подушку, время было ранним, но сон не шёл практически всю ночь после вчерашнего. Смешно. Я её ненавидела. Ненавидела так, что сводило зубы. Ненавидела её голос, её взгляд, её руки, которые так красиво выводили формулы. Ненавидела её холод, её правильность, её невозможность быть живой. Она была холоднее льда. Что бы сказала Камилла в сентябре? Она бы определённо влупила мне пару пощёчин, сказав, что мне с минуту на минуту, приедут санитары, напялив на меня смирительную рубашку. Мда уж. Я бы попала в психушку с такими мыслями. Но кто виноват, что я засыпаю с мыслью о ней и просыпаюсь с тем же самым чувством. Кто? Я села на кровати, обхватив колени руками. Настя спала напротив, тихо посапывая. Её студенческая жизнь явно проходила гораздо спокойнее моей. Тогда, я была наивной дурочкой, полагающей, что у этой женщины действительно камень вместо сердца. Но теперь это не так. Теперь я понимаю почему она была такой злой ко мне, почему смотрела на меня так, будто я самая большая её проблема. Я и была проблемой. Потому что заставила её чувствовать то, что она так долго прятала. И если бы это было не так, она бы тогда не курила со мной. Оттолкнула бы в тот день, когда я пришла к ней в детских соплях. Вместо этого — она позволила быть к себе ближе. Я закрыла глаза и представила её лицо. Не то холодное с каменным выражением, а то, которое она показывает только мне. — Эвелина Карловна, — прошептала в тишину. — Вы тоже думаете обо мне? Или я одна такая дура? Уснуть не получилось, следующие полчаса я просидела в телефоне, листая ленту инстаграмма. Было парочку интересных новостей, но они явно не затмевали мою зависимость от времяпровождения с Карловной. Позже стало попросту скучно, поэтому я решила не мучать себя и разбудить Настю. Всё-таки, она всегда должна быть в курсе всех событий, поэтому сейчас самое время вводить её в этот самый курс. — А-а-а-а-а! — Закричала блондинка, прикрываясь пледом, видимо пытаясь понять, не зомби ли я? — Камилла! Кто так пугает!? Хрипло посмеиваясь, я стянула с неё плед. — Вставай, нам пора. — С ума сошла? Куда? Ещё рано, будильник не прозвенел. Ты что, всю ночь не спала? — Да потому что ты не представляешь, что вчера было! — Я оживлённо замахала руками, пытаясь уложить все мысли в действия, получалось не очень, но есть что есть. Настя лениво встала с кровати, потирая глаза. — Ну, что случилось? Недомутки с нацисткой? — Снова она с этим прозвищем. — Может хватит ее так называть, а? Не нацистка она. — А как мне её тогда называть? — Девушка игриво поддалась вперёд, строя глазки. — Эвелиночка? Элечка? — С каждым произнесённым словом, моё лицо морщилось от злости, превращаясь в сморщенный изюм. Она издевается, да? — Ну и что ты молчишь? Какой вариант больше понравился? — Настя, я тебя сейчас убью, так тоже не называй! Просто Эвелина Карловна, ясно? — Ага, — она закатила глаза. — Просто Эвелина Карловна, как скучно. Если ты в неё втюрилась, наверное лучше называть её каким-нибудь супер приторным прозвищем, нет? Вот возьми пример с Димы, твоего парня кстати, напоминаю. — На этих словах уже я закатила глаза, мысленно отвешивая ей пощёчину. — "Милла" — кокетливо протягивала блондинка, пытаясь скопировать интонацию парня. — Фу, что за прозвище вообще такое? Как он додумался? — Эти слова уже заставили меня задуматься. Прозвище действительно было милым, но как будто слишком... Приторным. Бывали моменты, когда оно смущало меня, да и сейчас, честно говоря, тоже. — У нас пока не такие отношения, я её даже на "ты" не называю, — как то грустно получилось прояснить. Каждый день видимся с ней, но на "ты" я её никогда не называла, а разрешит ли? Даже если разрешит, боюсь, у меня язык не повернётся. Сразу в горящий котелок отправлюсь. — М-м-м, — скептически пробурчала девушка, подходя к шкафу с одеждой. — Ну так и? Что вчера было? — Смотрю на её раскрытый шкаф и почему-то только сейчас до меня доходит, что большинство одежды постельных цветов, а именно — розового. С таким-то образом "милашки", отбоя от парней действительно не будет. Благо, что по характеру Настя далеко не такая, иначе мы бы, наверное, не дружили. — Мы обнимались, — ловлю на себе её критический взгляд. — Но не так, как обычно. Я у неё на коленях сидела, прикинь! — Уже не могу сдерживать себя и чуть ли не ору от перенасыщения. — Охереть, — с поддельным удивлением говорит девушка, натягивая на себя футболку. — Ну и что, засосались? — Что? Нет! — А между прочим, очень даже хотелось, правда, до того момента, как Карловна упомянула свою дочь. Детские сопли и слёзы мигом отогнали то самое недосексуальное напряжение. — Ну, в общем, я сидела у неё на коленях, но в очень... Чувственной позе. Настя расхохоталась прямо мне в лицо, от её сонливости и след простыл. — Чувственной? Ты что за слова выбираешь такие? Так и скажи, в интимной, сексуальной... Как ещё можно назвать? — Блондинка показушно задумалась, а я, не теряя времени, наконец дала ей подзатыльник. — Ой, не будь такой неженкой, скоро двадцать исполняется как никак. Пора бы привыкнуть к таким разговорам. — Это не смешно! — зашипела я, хотя сама уже начинала улыбаться. Наверное, мне действительно надо было привыкать к таким разговорам, особенно живя с такой вертихвосткой как Настя. — Она меня гладила по спине, её колени у меня между ног были! Я думала, что умру... — Вот поэтому надо юбки носить, — ехидно хихикнула девушка, явно думая о самом что не на есть непотребстве. — Вот представь, была бы ты в юбке... — Да заткнись ты! — Поднимаю руку, только теперь, чтобы вырвать клок этих безупречно блондинистых волос, однако подруга успевает отойти. Тяжело вздыхаю. — Она потом про дочь сказала, ну и я... — И ты всё испортила, как обычно, — закончила за меня Настя. — Камилла, ты серьёзно? Она говорит о дочери, а ты думаешь, что она сравнивает? Она вообще о другом думала, тупица. Ты и вправду думаешь, что сидя в... — Она снова раздражающе хихикнула. — В чувственной позе с девятнадцатилеткой, она будет думать о дочери? — А о чём она думала? — О тебе, конечно! — Настя закатила глаза. — Она тебя держала на коленях, гладила по спине, а ты сидела и нюни распускала. Ты хоть представляешь, как она себя чувствовала? Она же не железная. Ну, исходя из твоих рассказов. — Да блин, — кажется ещё чуть-чуть и я снова заплачу, только теперь от своей тупости. — Ты плакала что ли? — Будто в ответ на мои слова сказала подруга, разглядывая мои красноватые глаза. — Да... В её рубашку. — Пиздец, — машинально ответила Настя, пытаясь переварить услышанное. Я прямо-таки видела неуклюжесть в её руках, перебирающих вешалки, настолько она была в шоке? — Камилла, ну это просто пиздец. — Да что? Знаешь как мне обидно было. — Не знаю и знать не хочу, я так-то в шутку про нюни сказала, а ты реально... Я тебя совсем не узнаю. Вот что делает любовь с людьми. — В последних словах скользила нотка разочарования. — Камилла, ты влюблена по уши. И она, кажется, тоже, иначе это объяснить нельзя. Да нет, не может быть. Эвелина Карловна влюблена в меня? Нет. Это просто привязанность, мы просто... Преподаватель и подопечная. Она никак не может любить меня, она не относится ко мне как к возлюбленной. Влюблённые люди не смыкают глаз с объекта симпатии, а она... Как она смотрит на меня? Я задумалась, перебирая в памяти каждую нашу встречу. Она смотрела на меня редко, очень редко. Её внимание всегда было приковано к чёртовому ноутбуку с бесконечными отчётами. Иногда мне так хотелось стать отчётом, хоть бы она обратила на меня внимание. Когда она смотрит... Её взгляд становится неумолимо тяжёлым, таким, от которого хочется провалиться сквозь землю. В сентябре она смотрела на меня с особым презрением, будто я пустое место. Я боялась смотреть ей в глаза, потому что думала, что если взгляну — просто утону в серой бездне. Её язык всегда говорил свирепее, чем смотрели глаза. Но иногда... Иногда, когда я случайно улавливала её взгляд на себе, она всегда отворачивалась первой, будто бы её поймали на чем-то запретном. Влюблённые люди не отводят глаз или отводят? Я запуталась. А ещё… Я до сих пор помню её руки на моей спине. По-моему, это было уже второй раз. Я пересчитала считать, потому что каждый раз моя голова шла кругом. Её прикосновения были чересчур нежными, даже можно сказать, осторожными? От её прикосновений всегда бежали мурашки, я замирала, боясь лишний раз подышать. Боялась, что если выдохну, она остановится. Прикосновения Димы были приятными, но они не вызывали этого. Не вызывали дрожи в коленях, когда она проходила мимо, не вызывали постыдного жара где-то внизу живота. Может, она тоже боится? Боится сказать, боится сделать шаг, боится, что я уйду? Нет. Она ведь декан, баронесса, ледяная королева. Её боятся, но никак не она. А что, если она действительно испытывает влюблённость ко мне? Что тогда? Что мне делать? Признаться? А если я всё придумала? Если это просто моё желание выдать все за реальность? Но тогда почему она разрешает мне сидеть у неё на коленях? Почему зовет к себе домой, почему позволяет делать вещи, выходящие за рамки отношений "преподаватель и студент"? Почему раздражается от одного упоминания Александры Викторовны? — Камилла! — Из потока мыслей, меня выдернула бушующая Настя, которая была явно недовольна моими вечными затупами посреди диалога. — Ты жива? — Да, я тут. — Вот чёрт. Вы, Эвелина Карловна, из моей головы даже покурить не выходите. — Отлично. Я-то подумала, что ты заснула стоя. Зная тебя, ты и это можешь, — девушка лениво потянулась. — Ладно, я это к чему? Пока кто-то из вас не признается, ты будешь тупо сидеть у нее на коленках в "чувственной" позе и плакать. Романтика, да? — Даже если это так, она ни за что не признаётся. — Поживём увидим, — прозвенел будильник. — Ну вот, теперь реально собираться надо. Ты английский сделала? — Ага, — первую половину ночи просидела в несбыточных фантазиях, а вторую — за английским. Более менее приведя себя в порядок, я наконец натянула на себя выглаженную одежду. Выдавив немного тональника на лицо, я слегка подкрасила пугающие круги под глазами, чтобы быть чуть похожей на человека. Получилось кое-как, но всё же получилось. Первой парой была родная математика, а если быть точнее "математический анализ". Интегралы, функции, бла-бла-бла. Сегодня народу было мало, странно, конечно. Больше напоминало не пару, а консультацию. Кто-то сказал, по университету грипп ходит. Может, и правда. Где же те пустоголовые, что рассчитывают на зачёт за одно присутствие? Впрочем, неважно. Я сама такой была когда-то. Просто поняла гораздо раньше: декан просто так ничего не ставит. — Раз уж выживших мало, попрошу задние парты пересесть на первые, — женщина сказала это ровным тоном, на секунду задержав взгляд на мне. Или показалось? Один из парней, привыкший сидеть на Камчатке, присвистнул, но всё же перебрался вперёд. Смотрю на Настю и понимаю: выбора нет. Мы с ней никогда не любили первый ряд — всегда казалось, что такие места для зубрил или тех, кто подлизывается. Хотя, сидя за последней партой, я, наверное, была и тем, и другим. — Пошли, — шепнула Настя и потянула меня за рукав. Мы пересели на первый ряд, здесь открывался идеальный вид на её стол. Я чувствовала себя абсолютно голой: ни спрятаться, ни затеряться за чужими спинами. Сидеть так близко к ней в полупустой аудитории было совсем не то же самое, что оставаться с ней один на один в мрачном кабинете. — Итак, — женщина встала у доски, — сегодня проверю как вы усвоили прошлую тему. Кто-то жалобно застонал, видимо, наивно думая, что Эвелина Карловна сжалиться и просто даст писать конспекты, но не тут то было. — Рахимова, — её голос прозвучал прямо надо мной. — К доске. Я послушно приподнялась, подходя к доске. Довольно-таки простой интеграл, решить его не составит никакого труда. Взяв мел, я принялась выводить решение. — Верно, — сказала она, подходя ближе. — Дальше. Я продолжала, но рука почему-то начала дрожать, будто чувствуя нависшую тень сзади, чувствуя холодный парфюм, обволакивающий тело. — Хорошо, — голос прозвучал тихо, даже хрипло. — Садитесь. Дальше пара шла своим чередом, Эвелина Карловна вызвала еще пару человек, но так близко, как со мной, она не стояла. Мне даже показалось, что ей было совсем не интересно, и Настя это позже подтвердила. Необъяснимое чувство радости разлилось горячим потоком по всему телу. Как ни странно, но спать мне не хотелось, я даже не позволяла себе лишний раз зевнуть. Для этого будут следующие пары, но никак не эта. Я вновь задумалась о подарках к предстоящему празднику. Мне нужно решить этот вопрос как можно скорее, но сегодня точно не получится. Может, в выходные? Идеи у меня уже появились, осталось только правильно распорядиться бюджетом. Боюсь, что если не отнесусь к этому делу с особой ответственностью, буду жить уже не на вкусной азиатской лапше, а на дешёвом роллтоне. А этого категорически нельзя было допустить. Конечно, я бы не волновалась, если бы, к примеру, Эвелина Карловна каждый день приглашала бы меня на ужин, но увы и ах — этого не произойдёт. Только если воду в общежитии снова не рубанут. — Рахимова, задержитесь, — сказала женщина после прозвеневшего звонка. Аудитория в миг опустела, у порога Настя глупо подмигнула мне и поплелась прочь. Я стояла прямо перед учительским столом, игриво хлопая глазами. — Ты сегодня хорошо отвечала, — резкий переход на "ты" вновь заставил меня расплыться в улыбке. — Спасибо, — в серых глазах было что-то тёплое. — Приходи сегодня, — внезапно пробормотала она, отчего внутри что-то дрогнуло. Это что получается, она сама пригласила меня к себе? Обычно это я настойчиво упрашивала разрешения, а сегодня она вдруг... — Приду, — я повернулась к выходу, но она откликнула: — Камилла, — обернувшись, я увидела как Карловна начала рыться в ящике стола, а затем взяв что-то маленькое, протянула руку. — Бери. — Это была маленькая упаковка неизвестных таблеток. Аскорбинки? — Что это? — От гриппа. Начнешь кашлять, пей. — Я не кашляю. — Пока нет. Я послушно взяла упаковку, чувствуя как наши пальцы едва соприкоснулись. Она была холодной. — Вы тоже берегите себя, — с улыбкой сказала я, пытаясь побороть желание крепко сжать её руку и как следует согреть. Уголки её губ слегка дрогнули. — Иди, вечером жду. А я-то как жду. Надеюсь, что с английским получится быстро разобраться. Возможно, придётся пораньше свалить с последней пары, чтобы точно не опоздать к ней. Всё же, она не должна знать о моих "проблемах" с Фроловой. День тянулся необъяснимо медленно. А что еще было сегодня медленным? Правильно, моя мозговая черепушка. Несколько раз накосячить в кодах, алгоритмах… В который раз убеждаюсь, что прикладные науки это не мое. Если выучить высший матан была мотивация, то на всецелую информатику ее совсем не было. Казалось, предыдущие пятерки были просто удачным "стечением обстоятельств", нежели заслуженным трудом. Голова кипела, а в глазах темнело. Последствия бессонной ночи дали о себе знать. Безумно хотелось провалиться в сладкий сон и, забив на все, проснуться в объятиях Эвелины Карловны. — Камилла! — голос преподавателя тут же вывел меня из транса, заставив невольно дёрнуться. Когда я стала такой зашуганной? — Это, по-вашему, алгоритм сортировки? — Утыкаюсь в экран, с ужасом хлопая глазами. Внутри все холодеет. Я настолько была увлечена своими мыслями, что вместо привычных строк написала "Эвелина". — Я… Это… — Я понимаю. — Семён Ильич усмехнулся, потирая подбородок. — Я понимаю, Рахимова. Молодость она такая. Голова идёт кругом, мысли путаются, а вместо кода пишется то, что на душе. — Я смотрела на него, не в силах сказать ни слова. Щёки горели так, что, наверное, можно было яичницу жарить. — Эвелина Карловна, — продолжил он, с каждым словом вдавливая меня в яму стыда, — в молодости она тоже была красивой. —  В молодости… А сейчас, старая что ли? — Да и сейчас, чего уж там, многие бы... — Слушать дальше было противно и, поморщившись, я откашлялась. — Кхм, — он выпрямился, нервно поправляя галстук на рубашке. — Так вот, о чём я, я понимаю. Сам когда-то вместо кода писал имя одной женщины, только она была не деканом, а библиотекаршей. — Не хватало мне слушать любовные истории от препода старика. Я в принципе не очень любила общаться с людьми пенсионного возраста. Все они казались мне совершенно противоположными мне, с набором историй, которые я уже слышала сотню раз. Та же тоска, те же жалобы на здоровье, те же попытки научить меня жизни, когда моя собственная только начиналась. Семён Ильич, конечно, был умнее и тактичнее большинства из них, но стоило ему начать очередной монолог о прошлом, и я мысленно закатывала глаза. — Я буду внимательнее, Семён Ильич, извините. — Он посмотрел на меня украдкой и, кажется, поняв, что его компания не очень интересует меня, слабо улыбнувшись, прошёл дальше. На самом деле он был хорошим преподавателем, и мне он нравился. Но, по общему мнению одногруппников (и даже параллели), его методы безнадёжно устарели, и ему давно пора на пенсию. Так или иначе, хорошо, что увидел это он, а не кто-то из молодых преподавателей, те бы точно не упустили момента поиздеваться, а он… ну, старый, но не злой. И на том спасибо. Я облегчённо выдохнула и быстро стёрла "Эвелину". Если бы только можно было так же легко стереть её из памяти хотя бы на секунду. Хотя кого я обманываю. Не стёрла бы. Наконец раздался звонок и в его такт, все дружно прикрыли девайсы. Наконец-то. Думала, не доживу. Аккуратно положив ноутбук в рюкзак, я потёрла глаза, будто приказывая им очнуться. — Ну, что? Ты к математичке? — Исподлобья спросила Настя. Иногда мне казалось, что она спрашивала только для того, чтобы подколоть меня или упрекнуть в том, что я совсем не уделяю ей времени. Ну, по большей части, это действительно было так. В какой-то степени, я себя даже ненавидела за такое отношение к подруге, но ничего поделать с этим не могла. — Сначала к англичанке, а потом к ней, — закидываю рюкзак на плечи, слегка разминаясь. — Может в клуб завтра, а? Давно не были. Да и честно говоря, меня ваш недоконфликт с Серёжей задолбал. Ну нельзя же так, понимаешь? Нельзя, — она говорила это с какой-то грустью в голосе. Конечно, я хотела помириться с Серёжей, но при мысли, что он опять будет морозить херню, становилось тошно. — Развеемся, отдохнём. Я скажу Серёже, чтоб ничего не говорил. — Ладно, — пофигистично согласившись, мы поплелись к выходу из аудитории, ловя доброжелательные взгляды профессора. Любил же он всё-таки внимание от студенток получать. — Давай, не теряй, — говорю и приобнимаю подругу, слегка хлопая её по спине. — Ты только расскажи если вдруг Фролова с нацисткой сцепится, — девушка глупо хихикнула, вновь упоминая это тупое прозвище. Она неисправима. В ответ я лишь кивнула, корча злую мину. Смотрю на время. Чёрт. Я совсем позабыла о том, что мне нужно было уйти пораньше, чтоб Эвелина Карловна ничего не заподозрила. Надеюсь, она не обидится. Быстрым шагом направляюсь к аудитории английского. А может, Фролова уже домой ушла, забив на меня? Было бы неплохо. Дойдя до аудитории, предварительно стучу в дверь и, не слыша голоса, просто вхожу внутрь. Быстро отстреляться бы. — Здравствуйте, — кидаю опрометью, бегло осматривая сидящую женщину, которая скучающе тупила в телефоне. — Я переделанную домашку принесла. — Здравствуй, Камилла, — она оценивающе взглянула на меня, будто бы замечая что-то невиданное. — Ты куда-то торопишься? — Она улыбнулась своей приторной улыбкой. — Нет, — достаю из рюкзака тетрадь, которая была в не самом лучшем состоянии. Подхожу к женщине, присаживаюсь на стул рядом и протягиваю тетрадь. — Ого. Припоминаю, что в прошлый раз, у тебя была новая чистая тетрадь, — она будто наигранно удивляется, но все же берёт тетрадь. Ну да, была чистая и новая, а сейчас потрёпанная и сентябрьская. Она, видимо, это специально говорит, чтобы в сотый раз самоутвердиться, что была права. — Хорошо, — закрывая тетрадь, блондинка протягивает её мне, что-то записывая на листке. Наверное, оценку. — Я могу идти? — спешно кидаю тетрадь в рюкзак. Как же хочется уже пойти к Эвелине Карловной. — Торопишься всё-таки? — улыбаясь, она открывает ящик стола, извлекая оттуда плитку шоколада. — Не задержишься? — Это она что, пытается меня как малышню шоколадкой заманить? — Попробуй. Белый шоколад с матчей. — Ну уж нет. Ненавижу матчу. На вкус как трава. — Нет, спасибо, — слегка топчу ногами, смотря в пол. Желание проводить с ней время совершенно никакого. Я уже наверное опаздываю. — Печально, — раскрывая фольгу, она кладёт кусочек шоколада себе в рот. — А мне вот говорили, что здесь приветствуются близкие отношения между преподавателями и студентами. Вот и подумала, что смогу сблизиться с тобой. — Что она несёт? Кто говорил? Зачем сближаться со мной? — Вы о чём? — сжимаю телефон в руках, украдкой проверяя наличие новых сообщений. — Ну, к примеру, — Фролова неприятно протягивает слова, от чего становится ещё отвратнее. Ей бы с её слащавым голосом актрисой озвучки стать. Уверена, что, как минимум, школьники инцелы оценили бы. — С Эвелиной Карловной у вас особая связь. — Вспоминаю её вчерашние слова о том, что она хотела помочь. И чем это она хотела помочь встаёт вопрос? — Александра Викторовна, мы ведь обсуждали это. — И правда. Зачем мусолить? — Знаешь, такие тёплые отношения между преподавателем и студенткой довольно редко встречаются. — У нас обычные отношения. Я уважаю Эвелину Карловну и... Восхищаюсь ею. — Блондинка лениво кивает, будто слышала это сотню раз. Что ж, так и есть. Нового она ничего не узнает. — Я могу идти? — Даже не спросишь какую оценку я поставила тебе? — Если честно, все равно. — Какую оценку вы поставили? — Тройку, Камилла, тройку, — радушно отвечая, она театрально помахала листом у моего носа. — Почерк у тебя ужасный, оттого и ошибки в словах. Я ведь не буду сидеть и гадать какую букву ты имела ввиду. Ты очень невнимательна. Так сложно списать слова? — Извините, буду внимательнее в следующий раз. — Очень надеюсь. Ты ведь не глупая девочка, я это вижу. — Работает меньше недели и уже что-то видит, да ей психологом идти нужно работать! — Можешь идти. Спешно встаю, плетясь к двери, но на пороге почему-то останавливаюсь. Смотрю на Фролову, а она на меня. Слишком уж не нравится мне это напряжение. — Но учти, — неожиданно говорит она, все так же пристально глядя в мои глаза. — Будешь так тупить, оставлю на дополнительные. — А вот это уже страшно. — Думаю, запрещать мне никто не будет. — Попросту выбегаю из кабинета даже не попрощавшись. Получая такое внимание, чувствую себя реально играющей на три фронта. Дима, Эвелина Карловна, а теперь эта... Не знаю даже как ее назвать. Чего она прицепилась так? Будто бы ее мои родители сюда подослали, чтоб она пронюхивала тут не понять что. Дойдя до кабинета Эвелины Карловны, я без стука захожу внутрь. Словно когда-то невидимая грань исчезла и я даже не заметила, когда именно. Здесь всё стало по-домашнему. Дверь, которая не требует стука, потому что человек по ту сторону всегда тебе рад. Эта мысль отогревала меня изнутри. Внутри женщины не оказалось, а единственным источником света была настольная лампа с абажуром. Подхожу к её рабочему столу сама не зная зачем. Наверное просто захотелось взглянуть на бумажки, которым она уделяла почти всё своё время. В какой-то степени, я её даже ревновала к ним. Сумасшедшая? Знаю. Взгляд невзначай падает на маленькую фотографию, заставленную бумагами. Оглядываюсь на случай чего, а затем аккуратно поддеваю фотографию. Знаю, что ковыряться в личных вещах некрасиво, но думаю, что если просто посмотрю, ничего смертельного не случится. На фотографии была изображена какая-то маленькая девочка с косичками, а сзади было что-то типа башни. Наверное, это её дочь? Поворачиваю фотографию, читая приписку. 2016 год. Берлин. Этой фотографии целых десять лет. Переворачиваю её и снова смотрю, подмечая, что улыбка на лице девочки была самой что не на есть счастливой. Она совсем не была похожа на Эвелину Карловну, ни внешне, ни по ощущениям. Глядя на эту фотографию, создается чувство, что я прикоснулась к чему-то запретному. Будто не должна была и вовсе этого видеть. Кто ты, девочка? Ты была счастлива тогда, да? Ты знала, что случится потом? Знала, что твоя мама бросит Берлин, будет сидеть в этом потрепанном жизнью кабинете, окруженная вечной бумажной волокитой? Провожу пальцем по краю фотографии. Десять лет. Если бы она была жива, сейчас ей было бы пятнадцать, четыре года разницы. Почему-то грудь неприятно сдавливает. Я не знаю её, никогда не знала. Тогда почему на душе так паршиво? Паршиво за Эвелину Карловну, за то, что она потеряла. За то, что носит эту боль в себе, никому не показывая. Представляю, как она держит эту фотографию время от времени, смотрит на неё одинокими рабочими вечерами... А я ведь даже не могу вспомнить как зовут эту девочку, потому что Эвелина Карловна редко говорит о себе. А если говорит, то сразу замолкает. А если бы ты была жива, девочка? Мы бы с тобой подружились? Или ты бы видела во мне врага, пытавшегося занять твое место? Или может... Ты бы видела во мне человека, который пытается растопить ледяное сердце твоей матери. Слышу отдалённый звук шагов и, вздрогнув, торопливо кладу фотографию на место, резко разворачиваясь к двери. Мы виделись только утром, но, кажется, прошла целая вечность. Конечно, я могла бы просто написать, но зная её принципиальность, не решилась рисковать. Да и навязываться было жутко страшно, особенно с учётом того, что я и так уже "выхожу за рамки". Хотя когда это останавливало меня? Улыбаюсь и широко раскрываю объятия. Дверь медленно распахивается, но вместо привычной хладнокровной моськи, вижу смазливое лицо Фроловы, которая будто бы ни капельки не удивлена. Руки моментально опускаются, не зная, куда себя деть. Такое чувство, что она сталкерит меня. Если у нее симпатия, то лучше бы она выбрала Алису Воронцову — ту самую с красивыми рыжими волосами и веснушками, ну или ту же Настю, которая выглядит так, будто сошла с обложки журнала. Только не меня. Смуглую, вечно ссутулившуюся, с страшными кругами под глазами. Ту, на которую никогда не смотрят дважды. — А, Камилла, — Александра Викторовна улыбается той самой ангельской улыбкой, от которой внутри у меня всё переворачивалось. — А я думала, ты уже ушла. — Приоткрываю рот, лихорадочно соображая что ответить. — Ты сказала, что никуда не торопишься, — будто заставая меня врасплох, она прошла вглубь кабинета, прикрыв дверь. И почему она ведёт себя так, будто здесь всё принадлежит ей? — А сама, видимо, решила подождать здесь? — Я хотела спросить кое-что у Эвелины Карловны, — внимательно наблюдаю за каждым её движением, словно боясь, что она всунет свой нос куда не надо. Хотя она уже сделала это. — Ты часто здесь бываешь, Камилла, — больше звучало как утверждение, нежели вопрос. Женщина оглядела кабинет, задерживая взгляд на столе, на том месте, где лежала фотография. Вновь внутренне сжавшись, я заслонила вид на стол. — По делу, — отрезала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно твёрже. — По делу, — передразнила она, складывая руки в замок. — И много у тебя дел к декану? — Достаточно. — Когда она уйдёт? И зачем вообще пришла? Эвелина Карловна, умоляю, придите и выгоните её. — Знаешь, — Фролова прошлась по кабинету, разглядывая книги на полках. — Я думала, после вчерашнего разговора ты будешь держаться подальше. Я похолодела, параллельно чувствуя образование неприятного кома в горле. Она о том, что заметила почерк Карловны в моей домашке. О том, что я умоляла её не вмешивать декана. О том, что она обещала молчать, если я переделаю задание сама. — Я переделала, — вжимаюсь в край стола бёдрами. — Вы ведь приняли работу. — И поставили долбанную тройку. — Приняла, — кивнула она. — Но это не значит, что я забыла. И не значит, что вопросы отпали. — Что она там говорила? Не хочет создавать проблемы? Оно и видно. — Какие вопросы? — Например, почему ты здесь, — ухмыляясь. — Почему ты ждёшь её в пустом кабинете, почему смотришь на неё так... Не могу сдержаться и просто вспылаю от внутреннего раздражения. Меня раздражает её чёртова "загадочность". Раздражает, что лезет не в своё дело и еще как то пытается угрожать ректором. — Вам не кажется, что вы слишком много себе позволяете? — Я сделала шаг вперёд, смирив её недовольным взглядом. — Я не обязана отчитываться перед вами. И мои отношения с Эвелиной Карловной — это не ваше дело. — Ладно, с домашкой я правда прокололась, но здесь она реально не имеет права вмешиваться. Мало ли какие у меня дела к Эвелине Карловне? Может я вообще на допы пришла, переписать контрольную или ещё что. — Отношения? — Александра Викторовна насмешливо приподняла бровь. — Значит, я не ошиблась? — Проклятый язык. — Я не... — Неожиданно дверь открывается, впуская внутрь Эвелину Карловну. И как только я не услышала её шаги? Смотрю на неё сквозь блондинку, ощущая явное облегчение. — Эвелина Карловна, — тут же акцентирую внимание на ней, видя, как Фролова оборачивается, давя неприятную лыбу. Стерва. — Что здесь происходит? — Невозмутимый тон женщины заставляет меня слегка покоситься и, в конечном итоге, упасть на кожаный диван. Думаю, с моей стороны объяснений здесь не требуется. Незваный гость — Александра Викторовна. Не я. — Александра Викторовна, вы что-то хотели? — Я зашла проверить расписание, — Фролова улыбнулась своей ангельской улыбкой. То-то же. Будто бы днём она не могла это сделать? — Наткнулась на Камиллу. Она, кажется, ждала вас. — Ждала, — кивнула Карловна, не сводя с неё глаз. — У неё вопросы по контрольной. Я попросила зайти. — Я чуть не поперхнулась воздухом. Эвелина Карловна прикрывает меня, да ещё так естественно. — По контрольной? — Александра Викторовна прищурилась. — Странно. Я думала, у Камиллы проблемы с английским, а не с математикой. — И какая ей разница? Да она ведь даже не куратор. — У неё нет проблем ни с тем, ни с другим, — жёстко отрезала Карловна, заставляя поверить даже меня в то, что проблем у меня вообще нет. Было бы хорошо конечно. — Ей просто нужна была консультация. — Что ж, хорошо, — блондинка двинулась к двери, сравниваясь ростом с Эвелиной Карловной. Да уж, напряжение прямо-таки витало в воздухе. — Камилла, — я на секунду вздрогнула. — Если тебе нужна помощь с английским — обращайся. Без посредников. — Последние слова звучали как то угрожающе. Так или иначе, наконец дверь закрылась, а мы наконец остались наедине. Смотрю на Эвелину Карловну даже и не зная что сказать. Ощущение, будто бы меня застукали за изменой. Женщина садится за стол, потирая виски. Должно быть, день выдался тяжёлым, а тут ещё эта ситуация с Фроловой... Будь она проклята. — Эвелина Карловна, — всё-таки решаюсь заговорить. Неторопливо поднимаюсь с дивана, вставая напротив неё. — Честно, ничего не было. — Блять. Теперь это действительно похоже на оправдание за измену. Но как еще сказать? — Ты сегодня задержалась. Была у Александры Викторовны? — От неё и правда ничего не скроешь. — Да. Нужно было взять дополнительное задание, потом я пошла к вам, ждала вас и... Вместо вас зашла Александра Викторовна. — О чём вы разговаривали? — Её взгляд пристально смотрит на меня, будто обвиняя в чем-то. Или это моя фантазия? — Да ни о чём таком. — отвожу глаза, понимая, что звучит это как ложь. Даже для меня самой. — Камилла. — Она спросила, почему я здесь. — Нервно выдыхаю. — И я психанула. — И? — Сказала, что мои отношения с вами не её дело. — В кабинете повисла тишина, и лишь мои сбивчивые вздохи нарушали её. Почему Фролова так действует мне на нервы? — Отношения, — медленно растягивает женщина, словно пытаясь как следует сильнее вдавить это слово мне в голову. — Я не то имела ввиду! — лихорадочно начинаю оправдываться. — Просто... Она охренеть как бесит. Всё время лезет, что-то высматривает, что-то... — Язык, — закатываю глаза. Ну снова она. Это ведь даже не мат. — Ну Эвелина Карловна, это ведь даже не мат. Просто... Показывает насколько я зла, усиливает эмоции. — Усиливает эмоции, — повторяет она с такой интонацией, будто я сказала какую-то чушь. — Ты уверена, что это единственный способ выразить свои чувства? — Если честно, нет. Я бы ее просто убила. Это было бы сильнее любых выражений и чувств. — Женщина напротив усмехнулась, слегка откатываясь на стуле. — Ну а что? Эвелина Карловна, ну признайтесь, она вас тоже раздражает. — Раздражает — мягко сказано, — неожиданно пробормотала она. А я, в свою очередь, чуть ли от радости не подпрыгнула. Ну наконец-то мне удалось пробудить человеческую натуру декана. — Вот видите! — подхватываю я, чувствуя, как напряжение в плечах начинает отпускать. — Она вечно сует нос не в свои дела, делает замечания таким тоном, будто она здесь главная, хотя… — Хотя она твой преподаватель по английскому, — спокойно перебивает Эвелина Карловна, но в уголках её губ всё ещё прячется что-то, похожее на усмешку. — Англичанка, которая считает, что имеет право контролировать каждый мой шаг, — обиженно бурчу, заходя за стол и присаживаясь на стул рядом. — Я когда сидела тут, она зашла сюда так, будто я у вас тут ответы на контрольную ворую. — Понимаю, что это неправда, но боюсь представить, что будет если женщина узнает о моих "распростертых объятиях". — А что ты на самом деле делала? — Ждала вас. Честно. — Смотрю на неё в упор. — Вы ведь сами сказали прийти, — говорю так, словно бы не пришла если бы она не позвала. Так и так, пришла бы. Женщина одобрительно кивает, откидываясь на кресле. Её пальцы сцепляются на столе, я замечаю, что один из них, а именно указательный, постукивает едва слышимый ритм. Она определённо о чем-то думает. Надеюсь, о том, чтобы уволить Фролову. Мой взгляд снова падает на фотографию, выглядывающую из стопки бумаг. — Эвелина Карловна, а вы бы хотели вернуться в Берлин? — Не знаю, — с какой-то задумчивостью отвечает она. И почему же? Что её здесь держит? На её месте, я бы, наверное, свалила обратно на родину, нежели работала в этом потрёпанном универе за копейки. — У вас там кто-то есть? — Да, мать. — Интересно, а её мама строгая? Почему-то я даже в самом страшном сне не могу представить как Эвелину Карловну кто-то бы отчитывал или того хуже, ругал. Это же ни в какие рамки! — А что? — Да просто интересно. Вы говорите, что любите Берлин, тогда почему бы не вернуться? — Замечаю, как меняется её взгляд, когда она переводит его на темнеющее за окном небо. Кажется, это не самая лучшая тема для разговора. — Извините. Вижу как она усмехается, выпрямляясь на кресле. — Перестань, Камилла. Не надо каждый мой вздох принимать за трагедию. — А просто съездить? — ловлю её непонимающий взгляд. — Ну, то есть, отдохнуть. Там, в отпуск. Хотели бы? — Может быть. — Вы так красиво рассказывали о Берлине в прошлый раз, что мне тоже захотелось. Странно, да? — Нет ничего странного. В вашем возрасте все хотят в Берлин, или в Париж, или на Бали. Какая разница? Главное — чтобы в инстаграмме красиво смотрелось. — А у вас есть инстаграмм? — украдкой спрашиваю я. Ну не просто так же она его упомянула? Намекает. — Есть. — А фотки из Берлина есть? — Есть, — только улыбаюсь на эти слова, театрально хлопая глазами. — Что? — любит же она притворяться недоступной. — Покажете? — Нет. Это личное, — так говорит, будто мы незнакомцы. Даже обижает немного. — Ладно, — достаю телефон, заходя в камеру. — А можно с вами сфотографироваться? — Она сверлит меня тем самым взглядом, которым обычно одаряет третьекурсников, сдающих экзамен, будучи ни черта не готовыми. Взглядом, который буквально кричит: Ты серьёзно? — Сфотографироваться? Зачем? — Ну... — На самом деле, есть зачем, но не скажу же я, что это часть подарка? — Просто. Чтобы было. — Просто. Чтобы было. — Повторяет она за мной, её уголок губ слегка дёргается вверх. — Убедительная аргументация. — Я уже хочу открыть рот, чтобы выдать что-то невероятно заумное, но женщина вдруг поправляет воротник рубашки, будто собирается не селфи делать, а фотографию на паспорт. — Одну, — её тон переменяется на строгий. — И не выкладывать нигде. И никому не показывать. Особенно своим одногруппникам, которые потом будут подходить ко мне на перемене с глупыми вопросами. — То-то же. Будто бы кто-то осмелится к ней подойти? — Конечно-конечно! — Вскакиваю с места, чуть ли не падая на её колени. А потом задумываюсь: как правильно? Обойти или встать рядом? Опуститься на корточки, чтобы не возвышаться? Хотя какая разница, она выше меня даже сидя. С этой своей идеальной осанкой. — Иди сюда, — оня мягко берет меня за руку, заставляя встать рядом и всё-таки немного наклониться. — И не делай такое лицо, будто я тебя в армию провожаю. — Не дай бог. Не переживу я разрыва в целый год. Делаю свое привычное лицо, а то есть улыбка до ушей и нажимаю на кнопку. В объективе отображается что-то странное: растерянная я со своей глупой улыбкой и сдержанная, и величественная Эвелина Карловна фон Берг, у которой в глазах что-то мелькает. То ли усмешка, то ли что-то такое, чему я не могу дать название. Тем не менее, радуюсь, что в моей галерее будет наша совместная фотография. Это, определённо, джекпот. — Дай посмотреть, — она протягивает руку и я послушно даю мобилу. Вот только внутри все расцветает от радости. — У тебя волосы растрёпаны, — в своей привычной манере констатирует женщина. Забираю телефон, вновь любуясь на фотографию, а в частности на неё. — А у вас красиво всё. — Вижу как она на секунду теряется. — И волосы, и макияж, и... — Ловлю скептический взгляд и замолкаю. — Удалить? — Предлагаю из вежливости, хотя внутри всё сжимается, только уже не от радости, а от страха, что потеряю такую милую фотку. — Оставь. — радушно киваю и прижимаю телефон к сердцу, словно впитывая тепло фотографии. — Это уже слишком, Камилла. — Извините, — падаю на стул, откладывая телефон на стол. — Ну так вот, насчёт Александры Викторовны...