Производная от ненависти

Я с трудом разлепила глаза и тут же зажмурилась обратно, потому что тусклый свет из окна показался мне невыносимо ярким, вызывая резкую боль где-то в глубине глазниц. Во рту было сухо и противно, стоял кислый привкус, от которого хотелось сплюнуть, но слюны не было совсем, а язык казался чужим и шершавым. Голова гудела тяжело и равномерно, боль пульсировала в висках при каждом движении, меня слегка подташнивало, едва я пыталась приподняться на подушке. Я лежала неподвижно, потому что даже мысль о том, чтобы встать, вызывала новый приступ тошноты и головокружения, пыталась вспомнить, что именно было вчера, но воспоминания обрывались на середине вечера. Телефон валялся рядом с выключенным экраном, видимо сел ещё ночью, один ботинок одиночно валялся посреди комнаты, а второй я обнаружила прямо у подушки. Я не помнила, как добралась до кровати, не помнила, который час и сколько я проспала. Мне мучительно хотелось пить, холодной воды, сразу много. И чтобы кто-нибудь выключил эту тупую боль в голове, чтобы никогда больше не пришлось думать о том, что я вчера несла и кому. И, желательно, чтобы я сейчас оказалась в своей старой общаге, а не в кровати размера Кинг, обвитой явно дорогим постельным белоснежного цвета, на которую мой организм так старательно пытался не вывалить последствия вчерашнего вечера в виде содержимого моего желудка. Нащупав мобильный, который был непривычно горячим, мне все же удалось его включить. И тридцать горящих секунд мне вполне хватило, чтобы увидеть полную картину из всплывающих уведомлений. Я всё еще помнила как поругалась с Димой, а если быть точнее, то, наверное, даже рассталась. Эта новость на трезвую голову меня почему-то даже ни капельки не удивила, будто бы вчерашний вечер был подстроен специально для этого долгожданного события. Я не буду отрицать, что поступила как полная сука, потому что это правда. И я определённо извинюсь перед Димой, но точно не сейчас, сейчас мне нужно попытаться встать и понять где я нахожусь. Не приютил ли меня случайный незнакомец? Если да, то надеюсь, что это была незнакомка, всё-таки к женщинам доверия у меня гораздо больше. Я вновь осторожно оглядываюсь по сторонам, стараясь не упустить ни одной детали. Спальня оказалась достаточно огромной и просторной, но при этом я бы не назвала её уютной и обжитой в привычном понимании этого слова, скорее она была минималистичной и холодной. Никаких лишних и отвлекающих деталей, никаких ярких принтов на постельном белье или на шторах, никаких милых сердцу безделушек, фотографий в рамках или случайных вещей, которые обычно создают ощущение дома и тепла. Сплошная и выверенная до мелочей строгость, до боли в груди напоминавшая мне одного-единственного человека. Я осторожно привстаю на локтях, стараясь не создавать лишнего шума, всматриваюсь в окружающую обстановку уже внимательнее. Окна в спальне были панорамными и выходили прямо в пол, а тяжёлые и плотные шторы были повешены в какой-то сдержанной манере, слегка приоткрывая вид на тусклый утренний свет, который только начинал пробиваться сквозь серую пелену облаков, а затем и на просыпающийся город далеко внизу. Я машинально поддеваю рукой лежащий рядом со мной свой собственный грязный ботинок, который уже успел достаточно сильно испачкать белоснежное и наверняка безумно дорогое постельное бельё своими тёмными и влажными разводами. Мысленно молюсь только о том, чтобы за его последующую химчистку мне потом не пришлось платить из своего и без того пустого студенческого кармана. Это я заметила еще тогда, когда заказывала такси до неизвестного мне сегодня места. Всё-таки, вчерашняя затея, подчинённая от части алкоголем, была крайне плоха, а именно покрыть счёт за всех в том дешёвом, нет, не дешёвом клубе, а чертовски дорогом. Кто ж знал, что за один коктейль средний чек будет начинаться от полторы тысячи? Это сколько мы вчера таких коктейлей навернули? Наверное, это было даже к счастью и к лучшему, что мой телефон окончательно разрядился в самый неподходящий момент, превратившись в бесполезный черный кирпич, потому что теперь я не могла зайти в приложение банка и посмотреть свой точный баланс на карте, как бы сильно мне этого ни хотелось и как бы я ни боялась увидеть там пустоту. Так сказать, небольшая и своевременная отсрочка моему внутреннему, душевному и гарантированно мощнейшему шоку, который непременно настигнет меня в ту же секунду, как только я подключу телефон к зарядке и увижу эти безжалостные цифры на экране. Не успела я ничего толком сообразить и даже переварить тот факт, что нахожусь в чужой постели, как металлическая ручка входной двери внезапно повернулась с характерным щелчком, и на пороге спальни появился совершенно неожиданный и заставивший меня замереть от ужаса силуэт. Эвелина Карловна стояла в дверном проёме, облачённая в простую чёрную пижаму. Она слегка прижималась плечом к холодной стене, будто всё ещё не до конца проснулась и так же как и я, пыталась понять, что происходит в её доме. — Эвелина Карловна? — сказала я, не узнавая собственного голоса. Он был слишком уж хриплым и низким, что совершенно не вязалось с моим повседневным образом. Будто бы я пила не ночь, а десять ночей. С таким голосом теперь в зеркало посмотреть страшно будет, учитывая свои вечно взлохмаченные волосы. Какой же стыд пристать в таком виде перед ней. Что же вчера произошло? Это вы, хотите сказать, что заказала я такси до её дома? И как я вообще вспомнила ее адрес на пьяную голову? Алкоголь творит чудеса. — Проснулась наконец, — ответила она с нескрываемой усмешкой. Подойдя ко мне ближе, она обвела меня скептическим взглядом, видимо увидя тёмные следы от подошвы на постельном. Немного улыбаюсь, оголяя зубы и ложусь прямо на это самое пятно, стараясь сделать вид, что все в пределах нормы. — Выглядишь ужасно, — в привычной своей манере брезгливо отмечала женщина, видимо даже боясь подходить ко мне ближе. Чую, что от меня пахнет хуже, чем от протухшей рыбы, а по моему нескромному мнению, хуже этого быть ничего не может. — Извините, я сейчас уйду, — впопыхах встаю, пытаясь удержать равновесие, но ничего не выходит и я просто падаю на пол, мысленно просчитывая все бедренные косточки. А Эвелину Карловну это зрелище будто бы совсем не удивило, надеюсь, это не от того, что я возможно сказала ей или сделала что похуже прошлым вечером. — Тебе нужно умыться и переодеться, — она сделала ещё один шаг и остановилась так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу и каждую едва заметную морщинку в уголках её серых глаз, а затем молча взяла меня за ослабевшую руку, решительным движением закинув её себе на плечо, заставляя опереться всем весом моего отравленного тела. Картина была маслом: я, отчаянно пытавшаяся вспомнить как правильно ходить и Эвелина Карловна, декан математического факультета и гроза всех студентов, старательно пытавшаяся игнорировать и мужественно терпеть отвратительный, едкий запах желчи, смешанной с перегаром, который неумолимо доносился из моего рта при каждом выдохе. С горем пополам, мы наконец доковыляли до ванной комнаты, и я, не удержавшись на ватных ногах, тут же рухнула на холодный кафельный пол, в последний момент успев выставить перед собой руки, прислонившись обеими лапами к белому унитазу, потому что очередной рвотный позыв подступил к горлу с новой силой. Где-то на границе сознания я вдруг почувствовала, как прохладные пальцы бережно собрали мои спутанные и мокрые от пота волосы в тугой пучок на затылке и аккуратно придерживали их, убирая с лица и не давая им испачкаться, пока меня снова и снова выворачивало над унитазом. Эвелина Карловна стояла рядом и молча, без единого упрёка или брезгливого комментария, держала мои волосы в своей руке всё то время, что мой организм продолжал исторгать из себя последствия вчерашней недотусовки. Сказать что было стыдно? Нет. Это было мягко сказано, потому что было пиздец как стыдно. Чувство неловкости трансформировалось во что-то более глубокое, заставляя меня забыть о вообще каких-либо позорных моментах, потому что по сравнению с тем, что происходит сейчас — хуже не было. Самое страшное и унизительное, чего бы я никогда в жизни не хотела себе даже представить и что преследовало меня в самых тёмных и постыдных ночных кошмарах, так это оказаться перед Эвелиной Карловной в настолько жалком и убогом состоянии, причём не только в душевном и внутреннем плане, но и во внешнем, которое она могла наблюдать во всей красе прямо сейчас. А тут получилось так, что я умудрилась собрать самое настоящее комбо из абсолютно всех своих глубинных страхов, которые теперь выставила без малейшего прикрытия. Вместе с этим нарастающим и удушающим ощущением полного позора, мне по-детски захотелось впридачу заплакать. Просто разрыдаться в голос прямо здесь и сейчас, уткнувшись лицом в холодный унитаз. Всего несколько дней назад, впервые оказавшись в этой огромной, роскошной квартире в дурацких трусах с вышитым мишкой, чувствуя себя абсолютно потерянной и униженной, я и подумать не могла даже в самых смелых и пугающих предположениях не допускала, что самый стремный, самый позорный и сокрушительный пиздец только терпеливо дожидается своего часа, чтобы обрушиться на мою голову. И, кажется мне, что Эвелина Карловна заметила перемену в моём поведении, а точнее в ходе этапа моих блеваний. Она слегка нагнулась, встречаясь с моим стеклянным взглядом, а затем по моему лицу и вовсе покатилась одинокая слеза, говорящая все за себя. Ее тёмно-серые глаза смотрели без усмешки, а скорее с каким-то пониманием. Хотя, я, наверное, тут уже сама придумываю себе, потому что Эвелина Карловна бы ни за что не допустила опуститься  до такого состояния. А все потому, что она идеальная, умная и продуманная, не то, что я. — Камилла, — голос стал необъяснимо мягким, таким, каким я его прежде не слышала. Слишком ласковый, даже приторный, но не такой как у Фроловы с нотками фальши, а скорее искренний, заботливый. — Ты плачешь? Да, чёрт возьми, плачу. Потому что уже начинаю искренне верить в теорию своего безмерного позора. Плачу от стыда, от унижения, от того, что она видит меня такой, плачу от того, что вчера натворила, и от того, что даже не помню, что именно. — Извините, — выходит как то подавленно, будто это не речь, а предсмертные слова. Слёзы уже вовсю размазались по лицу, создавая ещё более убогий вид. Была бы тут моя мать, она бы ни за что не поверила, что её дочь, которая прежде никогда не позволяла себе лишний раз всплакнуть даже на похоронах, так тупо сидит, сливаясь с туалетом воедино, впридачу пуская слёзы по взрослой женщине. — Извините, что потревожила вас, Эвелина Карловна. Вы, наверное, совсем не ожидали меня увидеть, — продолжаю с незамутнённой хрипотцой подобие своей жалкой речи, глядя на женщину. А по ней, как и всегда, совсем не видно и не понятно, что она сейчас думает и что на самом деле чувствует. Все её эмоции скрыты за непроницаемой и каменной стеной, которую невозможно пробить ничем. И почему она всегда такая закрытая и недоступная? Своим вот этим вот вечным молчанием она заставляет меня чувствовать себя ещё хуже и ничтожнее, я ведь даже уже начинаю всерьёз жалеть, что вообще лишний раз позволяю себе просто дышать в её роскошных хоромах. Она просто продолжала стоять рядом со мной на коленях, всё так же придерживая мои волосы и не убирая руки, и от этого простого жеста у меня внутри что-то надломилось. Я разрыдалась с новой силой, уже не контролируя ни звук, ни слёзы, ни собственное дыхание. Я не знаю, сколько мы так просидели, минуту, пять или целую вечность, потому что время в этом состоянии остановилось и потеряло всякий смысл. Меня больше не тошнило, организм, кажется, исторг из себя всё, что только можно было. Теперь я просто обессиленно висела на унитазе, чувствуя себя выжатой до последней капли. В какой-то момент её пальцы исчезли с моего затылка, и я услышала, как она поднялась с колен, как открыла кран, как зашумела вода, а затем перед моим лицом появился стакан с холодной водой. — Пей, — сказала она тем же непривычно мягким голосом, я послушно взяла стакан обеими дрожащими руками, сделала несколько жадных, чувствуя, как холодная вода разливается по моему измученному горлу, принося долгожданное облегчение. — Спасибо, — прохрипела я, возвращая стакан, не поднимая глаз, потому что мне было до ужаса страшно увидеть в её лице брезгливость или разочарование, которое я там наверняка заслужила. — Встать сможешь сама или мне опять тащить тебя на себе? — в её голосе послышалась знакомая ирония, но теперь она звучала как-то иначе. Или это уже я начала воспринимать её иронию как что-то нормальное, не выходящее из мягких рамок вон? — Попробую сама, — я упёрлась руками в холодный кафель и с огромным трудом оторвала своё тело от унитаза, чувствуя, как дрожат и подкашиваются ноги, но в этот раз мне всё же удалось не свалиться обратно. Эвелина Карловна стояла в дверях ванной и наблюдала за мной с тем самым непонятным выражением, которого я никак не могла понять, но теперь мне показалось, что в нём было что-то похожее на тревогу, спрятанную глубоко внутри. — Я, наверное, пойду, вызову такси и поеду в общагу, не буду вас больше напрягать своим присутствием. Ещё раз, извините. — Никуда ты не поедешь в таком состоянии, даже не думай, — отрезала она, и это прозвучало так категорично, что я даже не попыталась спорить. — Сначала примешь душ, приведёшь себя в порядок, а потом... Потом придумаем, что делать дальше, но в общежитие ты в таком виде не вернёшься, как и не пойдёшь сегодня ни на какие пары. — Эвелина Карловна, а разве у вас у самой нет сегодня занятий по расписанию?  Вы же не можете пропустить свои пары ради меня. — Сегодня суббота, Рахимова, и никаких пар у меня нет и быть не может, так что этот вопрос мы с тобой закрыли раз и навсегда. А теперь мойся и не трать моё время на пустые разговоры и пререкания, я пока поищу тебе какую-нибудь подходящую одежду, потому что твоя, боюсь,  испорчена и никуда не годится. Я лишь молча кивнула ей в ответ, чувствуя, как к горлу снова подступает предательский ком. Чёрт, Камилла. От тебя действительно только одни проблемы. Я стояла под горячими струями воды уже, наверное, минут пятнадцать, а может и больше, чувствуя, как напряжение и дрожь постепенно отпускают моё измученное тело, а вместе с ними уходил тот мерзкий липкий страх, который сковывал меня всё утро. От горячей воды и пара всё вокруг заволокло густым туманом. Было всё еще непривычно находится в такой огромной ванной комнате, так еще и нежиться в месте, где практически не было штор или перегородок, закрывающих мое обнажённое тело.   За дверью послышались тихие и осторожные шаги, а затем лёгкий стук, от которого я невольно вздрогнула. — Я положила тебе одежду у двери, — раздался приглушённый голос из-за двери. И от этого голоса у меня по спине пробежали мурашки, которые на этот раз не имели ничего общего ни с похмельем, ни с холодом. — Там футболка и спортивные штаны. Размер, конечно, будет великоват, но это лучше, чем ходить в том, что на тебе было. Я замерла под струями горячей воды, на мгновение перестав дышать и пытаясь понять, что именно она имела в виду. То ли она намекала на то, что моя одежда насквозь пропахла алкогольной гарью и сигаретным дымом, и от неё теперь несёт за версту, то ли она хотела сказать, что сам наряд для вчерашних посиделок я выбрала совсем неподходящий и вызывающий. То есть, он ей не понравился. Признаюсь честно, я всегда любила открытые и откровенные вещи, даже если они порой выглядели на мне немного нелепо и неуместно. Выключив воду, я потянулась за полотенцем, которое, признаться честно, было невероятно мягким и пахло тем же самым холодным и изысканным парфюмом, что и весь этот дом, что и она сама. На секунду я даже уткнулась в него лицом, полноценно вдыхая этот запах полной грудью, чувствуя, как кружится голова. Как же я по нему скучала. Обмотав себя полотенцем, я украдкой выскользнула из ванной, протягивая руку к стопке одежды, которая лежала прямо перед дверью. Её одежда действительно оказалась мне велика. Впрочем, у меня уже был с ней опыт. Футболка свободно болталась на плечах, сползая и открывая ключицы, а спортивки пришлось подвернуть снизу, чтобы не наступать на них при ходьбе. Сама мысль о том, что я сейчас нахожусь в её вещах и они касаются моей кожи, заставляла сердце неизменно биться где-то в груди. Выйдя из ванной окончательно, оставляя за собой шлейф из горячего пара и запаха её геля для душа, я на негнущихся ногах направилась на звук работающего чайника и звяканья посуды, доносившегося из кухни. Совсем чуть-чуть и я наконец выучу планировку этой её большущей квартиры. Я молча наблюдала за тем, как она сосредоточенно копошится на верхних полках такого же шикарного и дорогого кухонного гарнитура, пытаясь найти что-то нужное. Вид у Эвелины Карловны при этом был весьма озадаченный и немного растерянный, что совершенно не вязалось с её привычным и повседневным образом. В голове у меня тут же сами собой всплыли обрывочные и тёплые фрагменты того самого памятного вечера, когда она точно так же суетилась и не знала, куда деть руки, а потом, окончательно растерявшись и смутившись, просто всучила мне в руки шоколадку, делая вид, что так и было задумано. Я поймала себя на мысли, что искренне надеюсь, что таких вот милых и неуклюжих моментов между нами будет ещё бесчисленное количество и что это далеко не последний раз, когда я вижу её такой настоящей и домашней. Я подошла к ней поближе и уселась на высокий барный стул, поджав под себя одну ногу и устраиваясь поудобнее. А она, видимо слишком увлечённая своей непосильной задачей, даже не сразу обратила на меня внимания. Я громко  хмыкнула, подпирая обе щёки руками, с улыбкой глядя на неё исподлобья. Прямо сейчас, находясь на этой её кухне, создавалось мимолётное впечатление, что мы с ней какая-то давно женатая парочка, которая только что проснулась после бурной ночки и теперь пытается прийти в себя, старательно приготовив завтрак. Ну, мечты мечтами, а реальность такова, что серьёзный и тяжёлый разговор, как я чувствовала, ждал меня только впереди и никуда от него не деться. С этой стремительностью мне стоило бы как следует напрячь свою дырявую башку, поскорее попытаясь вспомнить, что именно я такого натворила, потому что это, как минимум, касалось не только меня одной, но и Эвелину Карловну тоже. — Эвелина Карловна, — начала я осторожно, постукивая пальцами по столешнице, пытаясь придать голосу максимально непринуждённый тон, хотя внутри у меня всё дрожало, сжимаясь в комок, — а можно вопрос, только вы, пожалуйста, не злитесь и не уходите от ответа. — Задавай уже, Камилла, что ты ходишь вокруг да около? — отозвалась она, не оборачиваясь и продолжая переставлять какие-то баночки на полке. — Я прекрасно помню, как сама вызвала такси до вашего дома и сама нажала на кнопку вызова, помню, как ехала в машине и смотрела на ночной город за окном, а вот дальше у меня полный пи... Провал. Я ничего не могу восстановить в памяти, сколько ни пытаюсь. Что случилось после того, как я поднялась к вашей двери и позвонила в звонок, что я вам наговорила и что натворила в вашей квартире, почему вы на меня так странно смотрите всё утро? Явно же что-то скрываете. Она наконец перестала копошиться в шкафчиках, всё так же стоя ко мне спиной. Эта ее тягучая пауза показалась мне вечностью. Я видела, как её рука, державшаяся за дверцу шкафа, чуть заметно напряглась, а потом она медленно закрыла дверцу, повернувшись ко мне. На её лице снова была та самая непроницаемая маска, за которой невозможно было прочитать ровным счётом ничего. — Ты была очень сильно пьяна, Камилла. Едва держалась на ногах, когда я открыла тебе дверь посреди ночи, я просто уложила тебя спать в свободной комнате и на этом всё, — произнесла она ровным голосом, но её глаза при этом смотрели куда-то чуть в сторону от моего лица. Этот странный жест не укрылся от моего внимания. Что-то тут не так. — Но это ведь не всё, правда? Вы мне чего-то недоговариваете. Я же чувствую и вижу, что вы что-то скрываете и избегаете этой темы, у вас даже взгляд изменился и голос стал другим. Я что-то вам сделала или сказала что-то такое, чего не должна была, и теперь вы просто не хотите меня расстраивать? — Ты выпила слишком много коктейлей, устроила в моей прихожей небольшой шум, а потом и вовсе пыталась вытворить неясно что, но я вовремя это пресекла и уложила тебя спать. Так что ничего такого, чего бы я не могла от тебя ожидать в подобном состоянии, не произошло. А теперь хватит уже терзаться и мучить себя понапрасну, завтрак почти готов, садись есть и не задавай лишних вопросов. Я замолчала, уставившись в свою тарелку, чувствуя, как внутри разрастается какое-то неприятное и липкое чувство недосказанности, которое не давало мне покоя. Она явно что-то скрывала от меня, что-то важное и серьёзное, это читалось в каждом её жесте, в каждом движении, в том, как она старательно избегала смотреть мне прямо в глаза всё это утро. Но я слишком хорошо её знала и понимала, что если она не хочет о чём-то говорить, то вытянуть из нее ничего не получится. Она поставила передо мной тарелку с горячим омлетом и тостами, я машинально принялась ковыряться в ней вилкой, совершенно не чувствуя вкуса и не ощущая голода, хотя организм требовал еды после вчерашнего истощения. Она села напротив со своей чашкой неизменного мятного чая, продолжая молчать. — Эвелина Карловна, — снова начала я, не выдержав и откладывая вилку в сторону. Мой голос прозвучал гораздо тише и неувереннее, чем мне бы того хотелось. — А я... Я вчера вас чем-то обидела или задела? Вы можете мне честно сказать, мы же не незнакомые друг другу люди. — Ты меня не обидела, Камилла, и не задела, так что перестань себя накручивать. Просто вчера ты была в таком состоянии, в котором я никогда тебя прежде не видела, мне потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя и осознать произошедшее, только и всего. Я не поверила ей, но решила больше не давить и не расспрашивать, потому что видела, как тяжело ей даётся этот разговор и как она старательно пытается сделать вид, что всё в порядке и ничего необычного не случилось. В конце концов, рано или поздно она сама мне всё расскажет, когда будет к этому готова, а пока мне оставалось только ждать и надеяться, что это признание не станет для меня пиздецовым, в чем я очень и очень сильно сомневалась. — Почему не ешь? Не любишь омлет? — как то повседневно интересовалась женщина, пристально глядя на меня. Я прямо-таки ощутила это нарастающее напряжение между нами. Видимо, ей так же как и мне, легче перейти на другую тему, чтобы не продолжать колошматить себе мозг дальше. — Люблю, — глупо расплываюсь в улыбке, оголяя зубы. Омлет правда люблю, но кусок в горло не лезет, не скажу же я ей об этом? — Мне бы телефон зарядить, — иначе Настя с Серёжей там совсем с ума сойдут. Наверняка Настя там уже ошибочно придумала себе, что я в подвале у какого-нибудь маньяка, прикованная к ржавой трубе. Эвелина Карловна коротко кивнула, поднялась из-за стола и вышла из кухни, а вернулась уже через минуту с зарядным устройством в руке и длинным белым проводом. — Держи, розетка вон там, за барной стойкой, — она протянула мне зарядку и снова села на своё место, подпирая подбородок ладонью и продолжая наблюдать за мной всё с тем же непонятным выражением, которое не сходило с её лица всё это утро. Я вскочила со стула и, путаясь в проводе, воткнула телефон в розетку, молясь всем богам, чтобы он включился и на экране не высветился нулевой баланс на карте. Телефон завибрирова и через несколько секунд на него посыпались уведомления одно за другим, десятки пропущенных звонков и сообщений. Все они были от Насти и Серёжи, которые, судя по содержанию, уже были готовы вызывать спасателей и прочесывать все окрестные канавы. Я быстро набрала короткое сообщение Насте: "Я жива, не ищите, всё в порядке, потом расскажу", — и тут же увидела, как сообщение прочиталось, снизу замигали три точки, означающие, что ответ не заставит себя долго ждать, но я просто отключила звук и убрала телефон в сторону, решив, что разборки с друзьями подождут до моего возвращения в общагу. — Всё в порядке, никто не умер и не сошёл с ума, — я повернулась к Эвелине Карловне, которая всё так же молча сидела за столом, смотря меня своим фирменным пронзительным взглядом. — Настя написала, что рада, что меня ещё не убили и просила передать вам привет. — Я не сомневаюсь в твоей живучести, Камилла, — уголки её губ чуть заметно дрогнули. — Ты как таракашка, которая продолжает выживать после каждого хлопка. — Это сейчас был комплимент или очередной оскорблимент, я так и не поняла? — Это был очевидный и неоспоримый факт, основанный на наблюдениях, — снова эти её заумные фразочки, которые мой язык не смог бы провернуть без лишних запинок. — И раз уж ты теперь почти в порядке и даже способна шутить, может быть, расскажешь мне, что именно вчера произошло до того, как ты оказалась у моей двери? — Мы с Серёжей наконец помирились после той дурацкой выходки с вашей дверью, он позвал нас с Настей в клуб, чтобы отметить примирение и просто отдохнуть. — Начала я, уставившись в свою кружку с остывшим чаем, нервно водя пальцем по её краю. — Ну и Дима тоже пришёл, я его позвала. Он мой парень как никак. — По крайней мере, был. Я замолчала, пытаясь подобрать правильные слова и не выставить себя ещё большей дурой, чем уже себя чувствовала. Эвелина Карловна терпеливо ждала, не вставляя своих привычных едких комментариев. — Всё было нормально и даже весело, мы танцевали, пили коктейли, Серёжа опять пытался клеить какую-то девушку с параллельного потока, Настя смеялась и снимала всё на телефон, а потом Дима вдруг стал очень настойчивым и начал приставать ко мне, — я почувствовала, как мои щёки заливает краска, но продолжила. — Он говорил, что я слишком холодная и отстранённая, что я его не люблю и никогда не любила, что все эти месяцы я просто притворялась и водила его за нос, а ему нужно больше, чем просто поцелуи и объятия. А я не могла ему это дать, не могла и не хотела, когда я попыталась объяснить ему это словами, он психанул, ну и потом... — Что было дальше? — спокойным голосом спросила женщина, но я отчётливо видела как она была в нетерпении услышать следующие слова. Всё-таки Диму она недолюбливала и это было видно невооружённым глазом. — Мы расстались, — на выдохе произнесла я, чувствуя не то облегчение, не то нависший груз. — А потом я, видимо, вызвала такси до вашего дома и поехала к вам, а дальше... Дальше вы уже все сами знаете. Она молчала некоторое время, будто подбирая слова, или, если быть точнее, старательно сортируя их в более цензурные и приемлемые, прежде чем произнести вслух. И вдруг в моей голове пронеслась абсолютно дурацкая и неуместная мысль: а она вообще когда-нибудь матерится? Я за всё время, что мы знакомы, ни разу не слышала от неё ни единого бранного слова, даже когда она была в бешенстве и отчитывала Сережу при всех, даже когда я выводила её из себя своими выходками. — Ты поступила правильно, что ушла от него, — наконец начала она. — И не позволяй никому убедить тебя в обратном. Мужчина, который не слышит слова "нет" и продолжает требовать большего, когда ты не готова, не заслуживает твоего времени и твоих сожалений. Ты не должна ни перед кем оправдываться за то, что не захотела дать ему то, что он требовал. — Спасибо вам за эти слова, — прошептала я, не узнавая собственного голоса. — Никто никогда не говорил мне такого. Я всё это время чувствовала себя виноватой и думала, что со мной что-то не так и что я какая-то неправильная. Да, так и было. Дима в этой ситуации оказался не прав, но и я, Эвелина Карловна, тоже далеко не ангелочек. Мои руки по локоть в том, что случилось. Я ведь начала встречаться с ним вовсе не потому, что он мне по-настоящему нравился или потому что между нами пробежала какая-то искра, а исключительно ради того, чтобы попытаться забыть вас и выкинуть из головы, но эта глупая затея провалилась и ни к чему путёвому в итоге не привела. Я только зря потратила своё время и его, я теперь даже не знаю, как мне смотреть ему в глаза при встрече в коридоре, потому что он действительно изо всех сил старался и прикладывал всевозможные усилия, чтобы вытащить из меня хоть крошечную капелюшечку той самой искорки, которую я не могла ему дать, потому что эта искорка с самого начала принадлежала не ему. Она подошла ко мне, вставая со стула напротив и легонько сжала мою ладонь, будто боясь что-то сказать. Этот жест был таким непривычным для наших взаимоотношений, мне потребовалось моргнуть около десяти раз, чтобы поверить, что это действительно происходит наяву. — Эвелина Карловна, — прошептала я, и мой голос вновь предательски дрогнул, — а что теперь будет между нами после этой ночи? Я ведь даже не помню, что вам наговорила и что натворила, но я же вижу, что вы какая-то другая сегодня. Если не узнаю, боюсь, что совесть будет грызть меня толком не зная за что. Она опустила глаза вниз, пронизывая своим взглядом мою ладонь насквозь. Я чуть было не отдёрнула её, но вовремя одумалась, это её переменчивое поведение ничего хорошего не сулило. Вчера явно произошло что-то странное. — Ты была вчера в таком состоянии, что я едва тебя узнала, — начала она медленно и осторожно, всё ещё не поднимая глаз, тщательно взвешивая каждое слово. Ну вот, тогда к чему было её вранье, что ничего из ряда вон происходящего не произошло? — Ты кричала, плакала. Мне пришлось запереть тебя в спальне и ждать, пока ты не угомонишься. Но это не самое главное, Камилла. Я замерла на стуле и перестала дышать, чувствуя, как внутри всё сворачивается от не самого хорошего предчувствия. — А что тогда главное? Что я такого сделала или сказала, что вы весь день ходите сама не своя? — Ты сказала мне кое-что, — она наконец подняла взгляд и в этом её взгляде было что-то такое беспокойное, что я хотела самоубиться прямо сейчас. — Ты сказала, что любишь меня, Камилла. Сказала это так, что я не смогла списать это на пьяный бред. Я тут же почувствовала, как весь воздух разом вышел из моих лёгких, а сердце пропустило несколько болезненных ударов, оглушающих изнутри. Смотря на неё, я не могла вымолвить ни слова, потому что в моей голове сейчас вихрем пронеслись обрывки вчерашних воспоминаний, наконец складываясь в единую картинку. — Я... Я сказала вам это? — пропищала я, чувствуя, как мои щёки заливает горячая и беспощадная краска стыда. — Я сказала вам, что люблю вас, вот так прямо посреди ночи? — Да, ты сказала мне это, и не один раз, а несколько. С такой убеждённостью, что у меня не осталось ни единого сомнения в том, что ты говоришь правду, — Эвелина Карловна продолжала смотреть на меня в упор, еще больше вгоняя в яму безысходности. — А потом ты поцеловала меня и я... Я ответила тебе, это было ошибкой с моей стороны, потому что ты была не в себе. Я должна была остановить тебя сразу, а не позволять зайти так далеко. Я не должна была позволять себе того, что позволила, мне нет оправдания. Я слушала её и чувствовала, как мир вокруг меня медленно рушится, одновременно собираясь заново в каком-то совершенно новом и невообразимом порядке, и всё, о чём я догадывалась и подозревала, вдруг оказалось правдой, ошеломительной и невозможной правдой. — Я ударила тебя и заперла в спальне, потому что это был единственный способ остановить тебя и остановиться самой, — в её голосе прозвучала такая горечь, что у меня защемило где-то в сердце. — Вы ответили мне, — повторила я с некой завороженностью в голосе, всё ещё не веря в реальность происходящего. — Вы ответили... Теперь вы не можете забрать эти слова обратно. — Я не пытаюсь забрать их обратно и не отказываюсь от того, что сделала, — она провела ладонью по лицу, устало опустившись на соседний стул, оказываясь теперь на одном уровне со мной. — Я просто хочу, чтобы ты понимала в каком состоянии ты была и что ты не могла полностью контролировать свои действия. Я не хочу, чтобы ты думала, будто бы я воспользовалась твоей слабостью. — Но вы не воспользовались, вы же сами говорите, что остановили меня, не позволили случиться тому, о чём я бы потом жалела, — я поддалась вперёд, почти невесомо накрыв её ладонь своей, чувствуя, какая она холодная и как слегка подрагивает под моими пальцами. — Вы поступили правильно. Я не виню вас ни в чём, я благодарна вам за то, что вы остановились и не дали мне натворить ещё больших глупостей. Но я хочу, чтобы вы знали: то, что я сказала вам вчера, я сказала не потому, что была пьяна, а потому что это правда. Трезвая я говорю вам это сейчас и ни о чём не жалею. Я действительно люблю вас и, это, наверное, не изменится ни завтра, ни через неделю, ни через год. — Камилла, ты ещё так молода и так мало знаешь о жизни и о себе самой, — произнесла она с некой надломленностью в голосе. — У тебя всё ещё впереди, ты ещё встретишь столько людей, которые будут гораздо лучше и гораздо достойнее меня. Ты будешь счастлива с кем-то другим, с кем-то своего возраста и своего круга, а я просто оказалась рядом в трудный момент и стала для тебя чем-то вроде спасательного круга. Это пройдёт, Камилла. Это обязательно пройдёт, ты сама потом будешь смеяться над своими чувствами и удивляться, как могла всерьёз думать, что любишь такого человека, как я. — Не говорите так, — я решительно помотала головой, сжав её ладонь сильнее, не давая отстраниться. — Не надо мне говорить, что я чувствую и что со мной будет через год, я сама разберусь и сама решу. Вы не спасательный круг и не случайный человек, вы стали для меня самым важным и самым нужным человеком за всё то время, что я здесь. Я не могу просто так взять и выкинуть вас из головы только потому, что вы считаете себя недостойной чьей-то любви. Меня неимоверно, почти до скрежета в зубов, начинало раздражать её поведение и её слова. Почему она так упорно и настойчиво продолжает считать себя недостойной именно в этот момент, когда я признаюсь ей в самом сокровенном, почему не может подобрать других и более правильных слов? Это её упрямое "недостойна" било меня хуже самого острого ножа, гулко отзываясь где-то глубоко внутри, в самой сердцевине моего существа, разрывая на части. — Камилла, пойми, это всё неправильно и так не должно быть, — она подняла на меня свои слегка покрасневшие глаза, и в них я увидела, как сильно они блестят, и как сильно она сдерживается, чтобы не зарыдать.  — Ты хоть до конца осознаёшь, что ты сейчас говоришь и кому ты это говоришь? Я твой преподаватель, а ты моя студентка, между нами существует не только разница в возрасте, но и... — И что с того? Мне абсолютно наплевать на общественное мнение и на то, что скажут люди вокруг, неужели вы до сих пор этого не поняли? Да, поначалу я сама отчаянно пыталась отрицать эти чувства и выдумывала тупые отговорки, пыталась убедить себя в том, что это всё несерьёзно и временно, ровно так же, как вы пытаетесь убедить себя сейчас. Но теперь я ясно понимаю, что если из-за каких-то посторонних людей и их дурацких принципов морали потеряю вас и позволю вам уйти, то буду жалеть об этом всю свою оставшуюся жизнь. Я никогда себе этого не прощу. Потому что моё счастье — это вы. — Ты даже не представляешь себе, о чём ты сейчас говоришь и на что толкаешь нас обеих, — произнесла она наконец, её голос прозвучал глухо и почти безжизненно. — Ты не представляешь, сколько проблем и сколько сложностей это за собой повлечёт, если кто-то узнает. Моя карьера, твоя учёба, твоя семья, которая тебя просто не поймёт, всё это окажется под угрозой в ту же секунду, как только слухи поползут по университету. Ты готова к этому и ты хоть на секунду задумалась о последствиях, прежде чем говорить мне все это? — Я ни о чём не задумывалась и не хочу задумываться, — честно и упрямо ответила я, не отводя взгляда и не ослабляя хватки. — Мне девятнадцать лет, я имею полное право совершать глупости и не думать о последствиях. А вы, Эвелина Карловна, уже достаточно взрослая и достаточно умная для нас двоих, так что это вы подумайте о последствиях и решите, стоят ли они того, чтобы отказаться от нас и от всего, что между нами может быть. А я своё решение уже приняла и не собираюсь его менять. Знаю, что мои слова звучат по-детски, и, наверное, если бы мы действительно не были настолько близки, она бы попросту не поняла меня, послав на три весёлые буквы, но эти слова искренние. Если случится дерьмо, а оно случится и неважное какое, я вытерплю. Вытерплю вместе с ней. — Знаешь, я ведь действительно ни разу в жизни не материлась, — произнесла она вдруг, и от неожиданности этого признания я чуть не поперхнулась воздухом, уставившись на нее с открытым ртом, не понимая, шутит она или говорит серьёзно. — Меня воспитывали в очень строгой и консервативной семье, где за любое бранное слово мыли рот с мылом, ставили в угол на несколько часов. С тех пор у меня выработалась абсолютная неспособность произносить подобные слова, даже когда я в ярости и мне очень хочется. Но сейчас, Камилла, мне хочется выругаться так громко и отборно, как я никогда в жизни не ругалась, потому что ты полностью разрушила для меня понимание этого мира. И я абсолютно не знаю, что мне со всем этим делать и как с этим жить дальше. Я не выдержала и тихонько рассмеялась, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы, но теперь уже от облегчения и от абсурдности всей этой ситуации, в которой мы вдвоём оказались, и от того, что она... Моя строгая и невозмутимая деканша, только что призналась мне в том, что ей хочется обматерить меня с ног до головы. — Это самое честное и самое искреннее, что вы мне когда-либо говорили за всё время нашего знакомства, — прошептала я, вытирая щёки свободной рукой. — И знайте вот что, я никуда от вас не уйду и не отступлюсь, так что привыкайте к этому и к тому, что ваш мир больше никогда не будет прежним. В ответ она лишь улыбнулась, поднося мою руку к своим губам, которые за весь этот напряжённый разговор слегка засохли. У меня же внутри всё расцвело цветочками от будущих предвкушений. Я не могла поверить в происходящее и до конца осознать, что всё это наяву, а не в моих бесконечных и несбыточных фантазиях, и что она, моя... Блять, моя! Строгая и неприступная Эвелина Карловна фон Берг, только что поцеловала мне руку. Неужели это всё правда и мы теперь, получается, встречаемся? Следующий час мы провели в полнейшей тишине, сидя на диване, держа друг друга за руки. И, признаться честно, у обеих они заметно намокли, неприятно прилипая, но момент хотелось разделить на ещё побольше, поэтому никто не жаловался. Эвелина Карловна, видимо, как и я, пыталась переварить все происходящее, потому что иногда мне даже казалось, что она не дышит. Настолько вот она распереживалась. Я уж было тоже начала переживать, что мое дыхание было сравнимо с пыхтением старого паровоза. Как бы не хотелось мне просидеть так ещё целую вечность, но вчерашняя ночка дала о себе знать. Боль в висках постепенно начала усиливаться, создавая невообразимый шум, от которого хотелось попросту повеситься. С огромной неохотой, я разлепила наши руки, можно сказать приковываясь взглядом к женщине. — Что такое? — смотрю на нее, а она так растерянно бегает по мне глазами, будто в чем-то провинившись. И вот вроде бы я хотела растопить ее ледяное сердце своим скромным подарком на день влюблённых, но произошло это раньше. Я определённо рада этому. — У вас есть обезбол? — криво-косо улыбаясь и делая вид, что мы с ней находимся далеко за пределами полушария ненормального, и я сама ни капельки к этому полушарию не отношусь. Хотя, если уж совсем честно, это действительно так и есть, ведь то, что между нами только что произошло, было самым нормальным и самым правильным из всего, что случалось в моей жизни. Она тут же поднялась с дивана, выпустив мою руку, заставляя невольно отметить, как быстро и решительно она отреагировала, будто только и ждала повода, чтобы хоть чем-то мне помочь и хоть как-то облегчить моё состояние. Она прошла в ванную комнату, загремев какими-то баночками, а я тем временем откинула голову на спинку дивана, прикрыв глаза и попытавшись дышать ровнее, прогоняя пульсирующую боль куда-то прочь. Через минуту она вернулась обратно в гостиную с каким-то непривычно раздосадованным выражением лица. — Обезболивающее, к сожалению, закончилось ещё на прошлой неделе, а я так и не удосужилась купить новую упаковку, совсем забыла об этом, — в её голосе прозвучала самая настоящая и искренняя виноватая нотка, какой я никогда раньше не слышала. Звучало это всё  так, будто я поставила ее в самое неловкое что есть положение. Как же мне хотелось убить себя за такое. — Но здесь за углом есть аптека, если ты в состоянии дойти до неё и не упасть по дороге, мы можем сходить туда вместе и купить всё необходимое, а заодно и захватить что-нибудь в магазине. Я тут же резко выпрямилась на диване, даже не заметив, как полотенце соскользнуло с моего лба, упав куда-то на пол. Внутри меня разлилось что-то такое теплое, отчего вся головная боль на мгновение отступила, перестав иметь какое-либо значение. Потому что она предлагала пойти на нашу первую, обычную ни к чему не обязывающую прогулку. Не в стенах универа или где-то еще, а просто обычная прогулка в субботний день, как у обычных людей, как у пар, которые живут вместе и ходят в аптеку или в магазин. — Конечно в состоянии, я просто великолепно себя чувствую и готова идти прямо сейчас, — выпалила я, вскакивая с дивана, едва не пошатнувшись от резкого движения, но тут же схватившись за подлокотник и сделав вид, что так и было задумано. — Я только штаны поправлю и причешусь немного, чтобы люди на улице не шарахались от меня как от привидения, и мы сразу пойдём. Сама того, кажется, совершенно не ожидая от себя и не успев вовремя спохватиться, Эвелина Карловна вдруг рассмеялась. Не так, как она обычно позволяла себе это делать в редкие моменты нашей близости одними лишь дай Бог уголками губ, а совсем по-другому, в голос, искренне и открыто, не пытаясь контролировать каждое своё движение и каждый выдох. И какой же ослепительно красивой она показалась мне в этот короткий миг. Её лицо вдруг преобразилось, засветившись изнутри каким-то новым и прежде незнакомым мне тёплым светом. Нет, я вовсе не хочу сказать, что она не была красивой до этого, она всегда и при любых обстоятельствах выглядела сногсшибательно, но эта простая и настоящая улыбка шла ей гораздо больше, чем вся её заядлая и привычная мрачность вместе взятая. У меня от одного только вида этого её нового и непринуждённого лица внутри всё опять затрещало по швам, разлетаясь на сотни осколков, которые она сама же и собрала. Через пару десятков минут мы уже были на улице, благо, что вчера мои мозги нормально сфункционировали и я додумалась надеть пуховик, а не пальто. Только вот зубы все равно отбивала дрожь. Эвелина Карловна конечно же заметила это, поэтому старалась быть ближе, буквально прижимаясь. В некотором роде, мне казалось, что она снимет свое пальто и накинет его поверх моего пуховика, но этого к счастью не произошло. Мы быстро зашли в аптеку, купив годовалый запас обезболивающего по моему мнению, потопав дальше. Супермаркет был в одном здании вместе с аптекой, поэтому ходить много не пришлось. — Беги, выбирай что хочешь, — мелодично произнесла она, останавливаясь у корзинок. Сказали бы мне такую фразу лет в пять, я бы даже не задумавшись побежала в отдел вкусняшек, сметая все киндеры на полках и пофиг, что сломаются, но сейчас делать такое не то, что стрёмно, а как то непривычно. — Ну? — она, видимо, в нетерпении, иначе я не могу объяснить её эту улыбку, которая больше похоже на нервный паралич лица. Или это мой мозг так старательно отторгает реальность? — Я, конечно, предполагала, что ты голодна и что после вчерашнего тебе нужно восстановить силы, но чтобы настолько... Ты решила скупить весь ассортимент и оставить остальных покупателей без перекуса на ближайший месяц, или это только начало и ты планируешь зайти ещё и в соседний отдел за добавкой? — Сказала она спустя двадцать минут моих сборов. А я всего-то закинула пару сладостей. — Я просто очень проголодалась и давно не была в нормальном магазине, — пробормотала я, опуская глаза в набранную корзину. — И вы сами сказали, чтобы я выбирала всё, что хочу, так что не жалуйтесь теперь. Сами ведь дали мне полную свободу действий, а я просто воспользовалась вашей щедростью. — Я и не жалуюсь, Камилла и не собираюсь тебя ругать, я просто наблюдаю за твоими действиями с интересом, — она подошла чуть ближе, заглянув в мою переполненную корзинку, уголки её губ снова дрогнули в той самой тёплой ухмылочке. — Ты, кажется, забыла про овощи и про нормальную человеческую еду, но это мы исправим по дороге к кассе. Я сама добавлю в корзинку то, что считаю нужным и полезным для твоего истощённого организма. — Это звучит как угроза и как обещание испортить мне весь праздник жизни своими диетическими добавками, — я сделала вид, что надувшись, обиделась, но Эвелина Карловна лишь тихо и коротко рассмеялась в ответ. Пофиг. Да ради этих её милых гримас на лице, я сожру хоть килограмм мерзкого шпината. Мы двинулись дальше вдоль рядов, и она действительно, как обещала, принялась добавлять в мою корзинку то, что считала нужным и полезным. Я с ужасом и с плохо скрываемым отвращением наблюдала за тем, как среди моих драгоценных чипсов и шоколадного печенья появляются помидоры черри, свежий огурец, авокадо и ещё какой-то зелёный пучок, названия которого я даже не знала и знать не хотела. — Вы решили меня заморить голодом, превратив в травоядное существо? — Потому что пока чего-то похожее на мясо, я не видела. — Я решила, что ты должна съесть хоть что-то, содержащее витамины и клетчатку, а не только химические добавки и усилители вкуса. Я хотела было возразить и напомнить ей, что она сама обещала мне полную свободу выбора, но потом передумала и просто поплелась за ней следом, потому что спорить с ней, когда она находится в режиме заботы, казалось самым бесполезным дельцем. К тому же, в глубине души я была ей благодарна за это ненавязчивое внимание, за то, что она думает обо мне и о моём здоровье, за то, что она вообще не оставила меня одну. Мы дошли до кассы, я тут же принялась выкладывать свои бесконечные пачки с чипсами и сладостями на ленту, чувствуя себя при этом ужасно взрослой и самостоятельной, пока Эвелина Карловна стояла чуть позади, молча наблюдая за мной, заложив руки в карманы своего пальто. Очередь двигалась быстро, и уже через пару минут перед нами оказалась молоденькая кассирша с ярко синими волосами, завязанными в хвостик. Едва подняв голову и взглянув на мою спутницу, девушка тут же расплылась в широкой улыбке узнавания. — Ой, Эвелина Карловна, здравствуйте! — выпалила она. Ее голос прозвучал слишком звонко для обычного субботнего дня в супермаркете. — Вот так встреча, никак не ожидала увидеть вас здесь, в нашем скромном магазине, в выходной день, да ещё и не одну. Говорила эта девочка мягко говоря противно. Я прямо-таки видела, как у неё изо рта плевки идут. В прямом и переносном смысле. Смотрю на Эвелину Карловну и по её сжатым челюстям понимаю, что она уже мысленно прикидывает, сколько бед может натворить эта случайная встреча и как быстро слухи разлетятся по университету. — Добрый день, — сухо и коротко поздоровалась она, в её голосе читался только вежливый и формальный холод, который всегда появлялся у неё в пиздецовых моментах. Девушка тем временем проворно пробивала наши покупки, не переставая коситься то на меня, то на Эвелину Карловну. По ней прямо-таки было видно, как она взбудоражена. Конкретно её я не знала и даже наверное не видела, а может и видела, но не разглядывала, а вот она будто бы меня видела и очень хорошо знала. Я, конечно, была в курсе всех этих сплетен вокруг моей фигуры, но чтобы еще и параллель знала об этом? Вдруг синеволосая замерла на секунду, хитро прищуриваясь, а потом и вовсе улыбнулась. Эта её улыбка не предвещала ничего хорошего я скажу. — Эвелина Карловна, а вы знаете, что у нас по субботам действует специальная скидка для людей пенсионного возраста? — она быстро защёлкала кнопками на кассе, явно довольная своей находчивостью и возможностью угодить декану. Только вот про угодить она явно не угадала. — Десять процентов, между прочим, довольно приятный бонус к основным покупкам, и я могу вам её прямо сейчас оформить, это займет всего секунду. — Будьте добры, — произнесла женщина ничего не выражающим голосом, от которого у меня мурашки побежали по спине, — просто пробить мои покупки и назвать итоговую сумму, без ваших самодеятельных и непрошенных акций. Я не нуждаюсь в скидках для пенсионеров, сколь бы заманчивыми они ни казались, и я была бы вам крайне признательна, если бы вы избавили меня от ваших комментариев относительно моего возраста. Кассирша, видимо, только сейчас осознав, что именно она ляпнула не подумав и какую бурю навлекла на свою голову, мгновенно спохватилась. Её пальцы, ещё секунду назад бодро и уверенно щёлкавшие по кнопкам кассы, теперь дрожали, а слащавая улыбочка сползла с лица, уступив место растерянности. — Извините, пожалуйста, ради бога извините, я вовсе не хотела вас обидеть или сказать что-то неуместное, — затараторила она, пытаясь отменить уже пробитую скидку и одновременно поклониться, отчего её хвостик нервно задергался из стороны в сторону. — Я просто подумала, что вам будет приятно получить небольшой бонус. Я совсем не имела ввиду ничего такого про ваш возраст, честное слово, я не хотела вас оскорбить или задеть. Простите меня, Эвелина Карловна. — Вот это да. Столько раз даже я не извинялась. В очереди кто-то показушно кашлянул, намекая на абсурдность всей ситуации. Да уж, не знала бы я Эвелину Карловну, то так же бы не понимала что сделала не так. Я наблюдала за тем, как женщина молча выслушивала ее сбивчивые извинения, теперь больше походившие на настоящую истерику. А потом Эвелина Карловна тяжело вздохнула, отчего ее плечи чуть заметно опустились, будто она приняла какое-то непростое для себя решение. Наверное, решением это было — не скандалить посреди субботнего дня. — Я принимаю ваши извинения, — её голос всё еще звучал сухо, но не так уж убийственно. — И я надеюсь, что впредь вы будете более осмотрительны в своих словах и действиях, особенно когда речь идёт о ваших преподавателях и о людях, которых вы едва знаете. Никто не обязан соответствовать вашим представлениям о возрасте и о том, как должны выглядеть и вести себя люди в те или иные годы, вам стоит запомнить это раз и навсегда, чтобы в будущем не попадать в такие же неловкие и неприятные ситуации, Соколова, — на её фамилии она сделала такую интонацию, будто уже мысленно наводила справки об отчислении. Девушка закивала с такой скоростью, что её хвостик, казалось, сейчас оторвётся и улетит куда-то в потолок. Она принялась завершать покупку с удвоенной скоростью и с максимальной осторожностью, стараясь лишний раз не смотреть на Эвелину Карловну. Я же стояла рядом и молча наблюдала за всей этой сценой, чувствуя одновременно и жалость к этой неосторожной кассирше, и гордость за Эвелину Карловну, которая смогла сдержаться и не убить эту девочку. Мы наконец расплатились за покупки, и я, схватив в одну руку пакет со своими драгоценными, а в другую пакет с овощами, которые женщина всё-таки заставила меня взять, поспешила за ней к выходу. Она шла как то быстро, отчего её каблуки размеренно стучали по плиточному полу супермаркета, отражаясь от стен, разносясь эхом по всему торговому залу. Казалось, что я почти бежала за ней следом, боясь отстать, вовсе потеряв в толпе людей. На улице было всё так же холодно и промозгло, я моментально почувствовала, как ветер пробирается под пуховик, кусая замёрзшие щёки, но Эвелина Карловна, казалось, совсем не замечала холода и шла вперёд, не сбавляя шага и не оборачиваясь. Я догнала её уже на полпути к дому, осторожно тронув за локоть, пытаясь заглянуть в лицо. — Эвелина Карловна, ну вы чего так разогнались? Я за вами едва поспеваю со всеми этими пакетами и с моими короткими ногами, — выдохнула я, пытаясь отдышаться, одновременно удерживая равновесие на скользком тротуаре. — Вы всё ещё злитесь на эту девочку и на её шутку, или уже отпустили ситуацию и готовы жить дальше? — Да, Камилла я всё ещё злюсь, и я не собираюсь делать вид, что всё в порядке и что меня не задели её слова, — её голос прозвучал резче и громче, чем она, вероятно, планировала, оттого несколько случайных прохожих даже обернулись в нашу сторону, но она этого, казалось, даже не заметила. — Меня взбесило не то, что она сказала, хотя и это было достаточно неприятно, а то, что она напомнила мне о том, о чём я и так прекрасно знаю и без её глупых и непрошенных комментариев. Я знаю, что я не самая молодая и не самая привлекательная женщина на свете, и мне не нужно, чтобы какая-то студентка третьего курса, которая видит меня раз в неделю в коридоре, лишний раз тыкала меня в это носом, делая вид, что оказывает мне великую услугу своей дурацкой скидкой для пенсионеров. Я больше не могла сдерживаться и не хотела, я просто сделала то, что подсказывало мне сердце. Я выпустила пакеты из рук, отчего они с глухим стуком упали на обледеневший асфальт, а потом сделала шаг вперёд и крепко обняла её, прижимаясь всем телом к холодной ткани её пальто и чувствуя, как она вздрагивает от неожиданности, а потом нерешительно обнимает в ответ. — Про какие блин недостатки вы говорите, а? Вы красивая. Самая красивая из всех, кого я когда-либо видела в своей жизни, я не преувеличиваю и не льщу вам. Вы умная и начитанная, вы можете поставить на место любого, кто посмеет вам перечить, у вас голос, от которого у меня до сих пор мурашки бегут по спине, и у вас глаза, в которых хочется тонуть вечность. Так что даже не начинайте этот разговор про недостатки и не портите мне настроение. — Я не видела ее лицо, но готова была поклясться, что она закатила глаза, однако я могла бы всю вечность перечислять насколько она прекрасна в моих глазах. — Камилла, ты как всегда, преувеличиваешь. И, честно говоря, я вообще не понимаю, зачем я продолжаю слушать этот озабоченный поток мыслей, стоя на морозе. — Было немного обидно слушать то, как она не принимает мои слова всерьёз. Мне даже казалось, что я выступаю не в роли её симпатии, а в роли фанатки, одержимой ею, а она блин, в свою очередь, принимает это как должное. Видимо почувствовав напряжение в моих плечах, Эвелина Карловна слегка отстранилась, заглядывая прямо мне в глаза. — Камилла, я ведь не хотела тебя обидеть или задеть, и если мои слова прозвучали как-то не так, то прости меня, — её голос заметно подкосился, отчего все мои внутренние обиды отпали напрочь. — Я просто не привыкла к тому, что кто-то может говорить мне такие вещи взаправду. Мне всё ещё сложно и непривычно принимать твои слова и твои чувства всерьёз, но я работаю над этим, честное слово. Я обещаю, что постараюсь больше не отмахиваться от тебя и не делать вид, что всё это не имеет для меня значения. Потому что имеет, и ещё какое. — Её слова прозвучали так искренне и так по настоящему, что я почувствовала себя героиней какого-то романтического фильма. — Ладно, я передумала дуться на вас, — произнесла я, чувствуя, как уголки моих губ сами собой ползут вверх, параллельно ощущая как на душе снова становится легко и спокойно. — Но только потому, что вы очень красиво извиняетесь и смотрите на меня этим своим взглядом, от которого у меня колени подкашиваются. — Вот и славно, а теперь давай всё-таки поднимем наши пакеты, которые ты так драматично бросила на асфальт, и пойдём домой, пока не превратились в сосульки, — наклонившись, она подняла один из пакетов, а я подхватила второй, и мы наконец продолжили наш путь к её дому, идя теперь гораздо ближе друг к другу. Не знаю сколько прошло времени с того момента, как мы вернулись из магазина, но за окном уже заметно стемнело, город за панорамным стеклом погрузился в густые сумерки, расцвеченные далекими огнями фонарей. Остаток дня пролетел как одно мгновение. Я едва могла вспомнить его в деталях, потому что всё происходящее все еще казалось мне каким-то нереальным, будто я всё ещё спала и видела самый прекрасный и самый долгий сон в своей жизни. После нашего возвращения из магазина и того самого разговора, Эвелина Карловна, не теряя времени и не спрашивая моего мнения, принялась готовить мне похмельный суп, от одного запаха которого мой измученный по нормальной еде желудок начинал петь в предвкушении. Она колдовала у плиты весьма сосредоточенно, лишь изредка бросая на меня быстрые взгляды через плечо, а я сидела на барном стуле, поджав под себя одну ногу, и наблюдала за ней, чувствуя, как внутри разливается какое-то непривычное спокойствие. А потом, когда с супом было покончено и я уже думала, что на этом её кулинарные подвиги закончены, она вдруг достала из шкафчика несколько упаковок макарон, принявшись за пасту. Я даже невольно усмехнулась про себя, потому что это было уже во второй раз за моё пребывание в её квартире, я даже начала подозревать, что паста — её любимое и коронное блюдо, иначе я просто не могла объяснить, почему в её кухонных шкафчиках хранилось такое количество макарон, которых хватило бы на целую итальянскую семью из десяти человек. Мы вместе поели, сидя друг напротив друга за столом в гостиной, это было так просто и так обыденно, однако для меня в этом молчаливом ужине было больше счастья и больше смысла, чем во всех моих прошлых свиданиях и отношениях, вместе взятых. А потом я окончательно свернулась калачиком на ее мягком диване, даже не заметив, как закрылись мои глаза, как сознание ускользнуло куда-то далеко. Кажется, уснула прямо там, уткнувшись щекой в бархатную подушку. Сейчас же я с удивлением обнаружила, что лежу вовсе не на диване, а в той самой огромной кровати, на которой проснулась сегодня утром. И моя голова покоится вовсе не на подушке, а на груди женщины, которая спокойно вздымалась, опускаясь в такт её дыханию. Она, кажется, всё ещё спала, прикрыв глаза и закинув одну руку за голову. Я как то даже замерла, боясь пошевелиться и разбудить её, поэтому принялась беззастенчиво рассматривать её лицо с такого близкого и прежде недоступного расстояния. Я смотрела на её длинные ресницы, которые чуть заметно подрагивали во сне, на ее пухлые и красиво очерченные губы, которые были слегка приоткрыты, казавшись такими мягкими, на изящную шею, на которой виднелся едва заметный след видимо от моих вчерашних похождений. Какое-то необъяснимое желание настигнуло меня и, аккуратно привставая, я нависла над ней, пытаясь не разбудить. Локоны моих волос небрежно ниспадали на её лицо, будто заставляя невольно вздёрнуться. Атмосфера в комнате заметно переменилась в более трепещущую, отчего у меня поневоле появился колкий позыв поцеловать её.  Коснуться её губ своими и наконец узнать, каковы они на вкус, когда она не пытается меня остановить. Я колебалась ровно секунду, а потом всё-таки поддалась этому искушению и наклонилась ещё ниже, чувствуя, как моё сердце колотится где-то в горле и как дрожат мои руки. Я коснулась её губ своими. Легко, почти невесомо и до ужаса нежно, боясь разбудить и спугнуть, боясь, что она снова меня оттолкнёт. Но она не остановила и не оттолкнула, а лишь тихо и едва слышно вздохнула сквозь сон, её губы чуть заметно дрогнули, приоткрывшись навстречу моим. Я остепенилась, не в силах поверить в то, что только что произошло, параллельно чувствуя, как по всему телу разливается горячая и сладкая волна, от которой подкашиваются руки и кружится голова. Осторожно и нехотя отстранившись и все ещё нависая над ней, я принялась снова рассматривать её лицо, на которое падал тусклый подсвет соседних домов, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы. Она выглядела такой умиротворённой и такой красивой в этом полумраке, что у меня защемило сердце от переполнявшей меня нежности и от осознания того, что она теперь моя и я могу смотреть на нее так каждый день, каждое утро и каждый вечер, и никто не посмеет мне этого запретить. — Ты не спишь, — вдруг раздался её тихий и немного хриплый голос, отчего я машинально вздрогнула от неожиданности, потому что думала, что она всё ещё спит и не заметила моей маленькой проделки. Её серые глаза сонно приоткрылись, уставившись прямо на меня. — Не сплю, — прошептала я, чувствуя, как мои щёки снова заливает предательская и горячая краска.  — Только что украла у вас поцелуй, пока вы спали, теперь вы имеете полное право поставить меня в угол за неприличное поведение. — Я подумаю над этим и, возможно, применю к тебе самые строгие дисциплинарные меры, — она лениво усмехнулась, её рука медленно поднялась и легла мне на затылок, перебирая спутанные волосы, притягивая обратно к себе. — Но это будет завтра, а сейчас иди сюда и не мешай мне спать, Камилла. И это её "Камилла" было таким нежным, что мне захотелось слиться с ней воедино, никуда не исчезая. С радостью и с облегчением подчинившись и снова укладываясь головой на её грудь, я почувствовала как её пальцы продолжают успокаивающе перебирать мои волосы. Тогда-то я просто закрыла глаза, погружаясь в это тёплое и безопасное чувство, которое было похоже на то, как если бы я наконец вернулась домой после долгой разлуки.

***

Следующее утро началось для меня с того, что я проснулась в одиночестве, в огромной и пустой кровати. В первое же мгновение меня охватила самая настоящая и ледяная паника. Мне вдруг показалось, что всё произошедшее вчера было лишь сном и что Эвелины Карловны больше нет рядом, что она ушла, передумала, пожалела о своём решении и оставила меня одну в этой некогда теплой квартире. Я резко села на кровати и прислушалась, пытаясь уловить хоть какой-то звук, хоть какой-то признак того, что она всё ещё здесь, но в квартире стояла лишь звенящая тишина, которую нарушал лишь шум машин за окном и моё собственное сбивчивое дыхание. Я просидела так, наверное, минут десять, обхватив колени руками, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, а потом входная дверь наконец хлопнула, и я услышала знакомые шаги в коридоре. Я тут же зажмурилась от облегчения и от нахлынувшей на меня волны благодарности. Она вернулась, она не ушла и не передумала, и всё, что было между нами, всё ещё было реальностью, а не сном, не плодом моего больного воображения. Эвелина Карловна зашла в спальню, застряв в дверях. В её руках было несколько небольших крафтовых пакетов с логотипами неизвестных мне магазинов, а на её лице застыло странное и немного смущённое выражение. — Ты уже проснулась? А я думала, что ты будешь спать до обеда и я успею вернуться незаметно, — произнесла она, ставя пакеты на пол у кровати. — Куда вы уезжали? — выпалила я, чувствуя, как голос предательски дрожит, словно у ребёнка. — Я ездила к тебе в общежитие, — ответила она и снова бросила на меня этот странный провинивший взгляд. — Точнее, я сначала заехала в магазин, а потом уже в общежитие, потому что мне нужно было забрать кое-какие твои вещи. И мне пришлось довольно долго объяснять твоей подруге Насте, что я тебя не похитила и не держу в подвале, и что ты жива и здорова и скоро вернёшься, так что теперь, кажется, весь этаж будет судачить о том, что декан математического факультета лично приезжала в общежитие за вещами своей студентки. Я уставилась на неё с открытым ртом и перевела взгляд на пакеты, стоящие у её ног, а потом до меня наконец начало доходить, что именно она сделала и зачем она ездила. Она не просто вышла в магазин за продуктами или по каким-то своим делам, она поехала за моими вещами, за моей одеждой, за моими учебниками и конспектами, чтобы мне не пришлось возвращаться в общагу в её вещах и чтобы я могла спокойно побыть у неё ещё немного. — Вы поехали в общагу за моими шмотками и общались с Настей, и при этом она вас не убила, даже не вызвала полицию? — я всё ещё не могла поверить в происходящее и чувствовала, как на моём лице сама собой расползается широкая и глупая улыбка. — И что она вам сказала, и как вы вообще объяснили ей, почему я у вас и почему вы забираете мои вещи? Это было большой загадкой, потому что я бы объяснить такое без матов не смогла бы. По крайней мере наверное потому, что игнорю Настю уже второй день, так как попросту боюсь что-либо писать. — Я сказала ей, что ты заболела и осталась у меня на выходные, и что тебе нужна свежая одежда и учебники, потому что завтра в университет, — Эвелина Карловна опустилась на край кровати, устало потерев переносицу, отчего я невольно заметила, как она сама чуть заметно улыбается. — Она, конечно, не поверила ни единому моему слову и смотрела на меня так, будто я лично съела всю ее семью, но вещи всё-таки собрала и даже добавила от себя какую-то записку, которую я обещала тебе передать. А ещё я заехала в магазин одежды и купила тебе кое-что новое. Я сползла с кровати и подошла к пакетам, заглядывая в них, чувствуя, как внутри меня борются два совершенно противоположных чувства: дикий восторг и радость от того, что она позаботилась обо мне и купила мне новые вещи, и лёгкое смущение от того, что она потратила на меня свои деньги, свое время хотя я вовсе не просила её об этом. — Эвелина Карловна, вы с ума сошли? — Пробормотала я, вытаскивая из пакета мягкий свитер тёмно-зеленого цвета, рассматривая его со всех сторон, будто это была не просто кофта, а какой-то музейный экспонат невероятной ценности. — Зачем вы потратили столько денег на меня? — По одному только ощупу было понятно, что он стоит как две мои стипендии. — Твой старый свитер, конечно, ещё вполне ничего и я не имею ничего против него, — она поднялась с кровати и подошла ко мне, останавливаясь на некотором расстоянии, будто всё ещё не решаясь подойти слишком близко.  —Но я просто подумала, что тебе, наверное, будет приятно получить что-то новое и красивое, и мне захотелось тебя порадовать, только и всего. Это не имеет никакого отношения ни к чему другому, просто маленький жест и ничего больше. Она замолчала, отведя взгляд куда-то в сторону, я с каким-то щемящим чувством увидела, как на её щеках проступает лёгкий и почти незаметный румянец, как она нервно сглатывает и поправляет и без того идеально сидящий воротник. До меня вдруг стало медленно доходить, что ей тоже неловко и непривычно, что она, точно так же как и я, не знает, как себя вести в этой новой и странной для нас обеих ситуации. Хотя что тут уж. Это ведь даже не ситуация, а целое событие для нас обеих. Мы, вроде как, встречаемся. — Вы сейчас смущаетесь, да? — шёпотом спросила я, всё ещё прижимая к себе новый свитер. — Я не смущаюсь, Камилла. Не придумывай того, чего нет, — она попыталась вернуть себе свой привычный невозмутимый тон, но получилось у неё это, прямо скажем, не очень убедительно. — Конечно, не смущаетесь, и румянец у вас на щеках просто от жаркой погоды за окном, хотя на улице минус двадцать, а запинаетесь вы каждые два слова просто потому, что сегодня воскресенье и вам лень подбирать слова, да? — я отложила свитер в сторону и робко подошла к ней ближе, сокращая расстояние между нами до минимума. — Вы не обязаны быть идеальной и невозмутимой со мной, вам не нужно прятаться и делать вид, что всё в порядке и что вы всегда знаете, что сказать. Я люблю вас любой, и смущённой, и растерянной, и даже злой, и меня не испугать вашими эмоциями, какими бы они ни были, так что можете расслабиться и прекратить быть деканом. Хотя бы сейчас. — Да. Всё-таки неловко позориться только мне, так что пожалуйста, Эвелина Карловна, опозорьтесь передо мной разок, чтобы я окончательно убедилась в том, что вы тоже человек. — Камилла, для меня сложно осознавать, что меня любят просто за то, что я есть. Твои слова кажутся мне чем-то за гранью выходящими. Всю жизнь меня любили лишь за мои достижения, поэтому непривычно осознавать, что будь я неграмотной тёткой, ты бы стала любить меня. — Эвелина Карловна, — я запнулась на ровном месте сама не зная почему. — Вы сейчас говорите мне о том, что вас всю жизнь любили только за достижения и за то, что вы кому-то были удобны и полезны, и я, честно говоря, даже не знаю, что мне делать с этой информацией и как мне реагировать, потому что это просто дикость какая-то. — А быть точнее, полный пиздец. — Как можно любить человека только за его дипломы и за его карьеру? Как вообще возможно не видеть за всем этим живого человека, который имеет право на ошибки? — От одного только понимая, что пришлось ей пережить, мне хотелось рвать и метать. Неужели родители настолько могут не любить своего ребёнка, видя в нём только инструмент для потешения собственного эго? — Знаете что? Я, наверное, самая неграмотная и самая бестолковая студентка на всём вашем факультете. У меня нет ни выдающихся достижений, ни блестящих перспектив, я до сих пор не знаю, кем хочу стать, когда вырасту, но я точно знаю одно — я люблю вас вовсе не за то, что вы декан и не за то, что у вас миллион грамот. Я люблю вас за то, как вы иногда смеётесь, когда теряетесь, забывая, что нужно быть серьёзной. Хотя что уж. Не надо быть серьёзной. Будьте пожалуйста собой. Вы для меня ценны не тем, что вы делаете и чего вы достигли, а тем, кто вы есть на самом деле. С неприятным для себя зрелищем, я заметила как уголки её глаз слегка заблестели. И меньше всего на свете мне хотелось бы, чтобы она заплакала. — Камилла, неужели ты не боишься, что однажды проснёшься с осознанием того, что потратила на меня слишком много времени и сил, чтобы в итоге я не оправдала твоих ожиданий? — Нет, не боюсь и никогда не боялась, — осторожно поднеся её руку к своим губам, я невесомо коснулась ими, чувствуя как дрожат её пальцы. — Возможно, сейчас я слишком эмоциональна. Возможно, говорю слишком много громких вещей. А возможно я просто дура. Но сейчас я с уверенностью могу сказать вам, что вы мне нужны. Эвелина смотрела на меня ещё несколько долгих мучительных секунд, а потом вдруг беззвучно всхлипнула и притянула меня к себе, зарываясь лицом в мои волосы, прижимаясь ко мне так крепко, будто боясь, что я сейчас исчезну и растворюсь в воздухе, словно мираж. Мне было безумно грустно осознавать, что у такой как она, настолько заниженная самооценка. Она действительно искренне не верила в то, что её можно любить просто так, без всяких нереальных условий, грамот, титулов и прочей херни. Я, наверное, впервые за всю свою жизнь, повстречала такого человека. Человека, который так старательно пытается скрыться за маской показушной невозмутимости, заслоняясь ею от всего мира. Вместе с этим, мне безумно было приятно осознавать, что она всё-таки впустила меня в свой мир, постепенно позволяя узнавать себя настоящую.

***

Мы договорились, что теперь, когда всё между нами изменилось, нам нужно быть особенно осторожными, чтобы никто в университете — ни студенты, ни коллеги, ни даже самые близкие друзья не узнал о том, что происходит за закрытыми дверями её квартиры. В кабинете декана мы теперь будем видеться гораздо реже и только по официальным поводам, чтобы не вызывать лишних подозрений, но к этому всему, она пообещала мне компенсировать это тем, что все наши посиделки теперь будут проходить исключительно у неё дома, вдали от посторонних и глаз. Например, от мрази англичанки. И, если позволит расписание, я смогу оставаться у неё на ночь почаще. Я даже успела мысленно запланировать, как перенесу к ней половину своего гардероба и как мы будем завтракать вместе перед парами. — Камилла, я, конечно, понимаю твой энтузиазм и твою страсть к планированию, но твоя вчерашняя идея с анализом соотношения твоих прогулов и моего расписания была, мягко говоря, не самой удачной и не самой разумной, — произнесла она, не отрывая глаз от дороги. — Ты предлагала мне прогулять три пары подряд, сославшись на вымышленную болезнь, и провести это время у меня в кабинете, что, во-первых, невозможно и непрофессионально с моей стороны, а во-вторых, вызвало бы подозрения у всех, кто хоть немного знаком с твоим отношением к учёбе. Так что давай договоримся раз и навсегда: в университете мы ведём себя как декан и студентка, и никто, слышишь? Никто. Даже твоя лучшая подруга Настя не должен знать о том, что происходит между нами за пределами этих стен. Это ради твоей же безопасности и ради твоего будущего, Камилла. Я тяжело вздохнула с этим кивнув, понимая, что она, как всегда, абсолютно права и что я со своими фантазиями снова забегаю далеко вперёд, не думая о возможных последствиях, которые могут обрушиться на нас обеих в любой момент. — Я всё понимаю и обещаю быть осторожной, я никому не скажу, даже Насте, — проговорила я, чувствуя, как внутри меня борются два совершенно противоположных желания — желание кричать о своём счастье на весь мир и желание спрятать его глубоко внутри, как самое драгоценное сокровище, которое никто, никогда не при каких обстоятельствах не должен увидеть. Напоследок обменявшись быстрыми взглядами, я выбежала из машины, идя в сторону универа. Пары прошли как в тумане, я честно пыталась сосредоточиться на том, что говорили преподаватели, даже делала какие-то пометки в тетради, но мысли мои были далеко-далеко отсюда. Я думала о том сколько ещё милых вещей нам предстоит сделать вместе, сколько классных мест посетить и сколько всего обсудить, будучи находясь не в этих тупых рамках, граничащих где-то в отношении преподаватель/студентка. После четвёртой пары я наконец вырвалась на свободу и, не теряя времени, поплелась в общежитие. Я поднялась на свой этаж, всё ещё улыбаясь каким-то своим мыслям, параллельно предвкушая, как расскажу Насте хотя бы малую часть того, что произошло со мной за эти выходные. Как она будет на меня орать, ругаться за то, что я пропала и не выходила на связь, а потом обнимет и скажет, что рада за меня. Я толкнула дверь нашей комнаты и уже открыла рот, чтобы выдать заранее заготовленную речь, но слова застряли где-то в горле, а улыбка молниеносно сползла с лица. Дима сидел на моей кровати, прижимая к груди мою подругу. Они держались за руки так, будто делали это уже сотню раз. По их лицам, по их позам, по тому, как она инстинктивно подалась ближе к нему, когда я вошла, я сразу всё поняла, ещё до того, как они успели открыть рты и начать свои сбивчивые оправдания. Этого, честно говоря, ожидать я никак не могла.