Импродорск

— Юбка у тебя, Арсельдор, конечно, роскошная. Андрюша в который раз смотрит на него с отчётливым непониманием, но Энцо не может ни прекратить, ни объяснить ему, зачем задирает волшебника. Он — плут, но не клоун, и цепляться к кому-то с сомнительными комментариями обычно не расположен, а они с Арсельдором ведь ещё и не просто проходящие мимо друг друга люди, они вместе, в одном отряде, сражаются со Злом, и в таких обстоятельствах даже шуточный конфликт или недопонимание могут сыграть против них. Получается, Энцо в некотором роде заставляет рисковать их всех, поэтому ему бы заткнуться, удержать свои мысли при себе, и он честно пытался, но стоит ему увидеть волшебника, как рот сам открывается и извергает очередную порцию шуток и двусмысленностей. В глубине души он понимает, на что это прицельное внимание к конкретному человеку похоже, но гораздо проще и легче оказывается думать, что Арсельдор его бесит — высокомерный, знающий всё на свете, слишком красивый для мужчины — где это видано, чтобы даже Королева фей ему уступала. И рука Энцо дрожала при их первом рукопожатии именно из-за раздражения, которое пробудилось авансом, и взгляд он опустил, не в состоянии выдержать такой близкий контакт с волшебными голубыми озёрами, потому что там наверняка не обошлось без заклинания, и наблюдал он за ним каждую секунду исключительно потому, что не доверял — что-то тот замышлял, не просто так прикидывался добреньким и чуть что сразу летел лечить Энцо, которому снова не повезло покалечиться. Хотя, может, он таким образом пытался загладить вину за тот удар посохом, который едва не стал фатальным в схватке с кабаном. Или делал вид, что раскаивается и пытается исправиться, чтобы никто ничего не заподозрил, ведь так поступают хорошие люди, а сам, например, в сговоре с самим Злом и просто втирается к ним всем в доверие. Это был бы поворот, достойный тех сказок, что ему в детстве рассказывала матушка — про драконов и похищенных принцесс, духов и бессмертных, только финал вряд ли бы оказался таким же счастливым. Впрочем, насчёт последнего Энцо и сам знает, что перегибает. Никакой Арсельдор не шпион, хотя что-то хитрое в нём точно есть. Наверное, это и не даёт покоя больше всего — Энцо его не понимает и разгадать не может, как бы ни старался. Не сходятся у него образ могущественного волшебника, внешность прекрасного принца, острый язык и самое дикое чувство юмора, которое он встречал за всю свою жизнь. Энцо как будто что-то в этом всём упускает, или меняет местами непроизвольно, или видит в другом свете, но сколько бы раз он ни думал, что приблизился к отгадке, она тут же оказывалась ещё дальше, чем раньше. Он даже заводил непринуждённые беседы про Арсельдора с Андрюшей, и хотя тот согласился, что Арсельдор странный, ничего зловещего он в нём не видел и уж точно не забивал этим себе голову днями и ночами. Про Ссалли и говорить нечего — они с волшебником как-то мгновенно сдружились, что могло бы вызвать вопросы, но подозревать в заговоре сразу половину своего отряда уже попахивало паранойей. Получается, Арсельдор действует так не на всех, это что-то в Энцо сбоит, реагируя слишком сильно, и он бы хотел отпустить эти мысли, но они не уходили, сколько бы он ни распахивал перед ними дверь, и спустя время на смену беспомощным залипаниям пришло желание доказать и себе, и всему миру, что что бы там Арсельдор ни задумал, Энцо не поддастся. А лучшая защита — это, как известно, нападение, даже если оба ножа покоятся в ножнах, потому что Энцо хорош и в словесных состязаниях. Поэтому каждый раз, когда внутри что-то растягивается горячей вибрирующей струной и румянит щёки под цвет накидки от звука чужого голоса, вида изящных запястий или случайного касания, он придумывает всё новые и новые поводы пошутить, зацепить и обратить на себя внимание, чтобы не пялиться с открытым ртом самому, не смеяться, не успев удержать искреннюю реакцию, и не тянуться навстречу всем телом, словно росток к солнцу, а после спохватываться и делать вид, что ничего не было. Проблема лишь в том, что Арсельдор на подколки почти не реагирует, словно не слышит, а чем меньше эмоций он выдаёт, тем сильнее Энцо старается. — Не зря тебя дед с девушкой перепутал. Слишком примитивно, Энцо и сам знает, поэтому судорожно пытается придумать что-то ещё, пока они пробираются через густой и сумрачный лес. Хотя вообще-то он так и не понял, почему Арсельдор не признался в том, что не является девушкой. Может, ему это даже понравилось? Споткнувшись о собственные фантазии, а сразу после — о торчащий из земли толстый корень, но зато отыскав в веренице идей удачную, он радостно восклицает: — Арсельдор, покажи ножки! На это Энцо наконец-то получает реакцию — тёмная бровь взлетает куда-то под шляпу, когда Арсельдор смотрит на него, и выдержать прямой взгляд почему-то трудно, но у него получается, хотя в чужой улыбке ему чудится какое-то опасное обещание, которое заставляет живот тревожно сжаться. Ссалли сбоку хмыкает: — Ой, дурак. Энцо не успевает уточнить, кому из них это адресовано, потому что Арсельдор обращается сразу ко всем: — Может, устроим небольшой привал? — Отличная идея, — поддерживает Ссалли. — Я пока поищу какие-нибудь ягоды, чтобы нам подкрепиться. — Далеко не уходи, тут может быть опасно. — Я буду осторожен. Да и Ссерёжа всегда со мной. Он уходит, а Андрюша тут же садится на поваленное дерево, достаёт свой меч и начинает любовно протирать его ветошью — кто бы сомневался, конечно, что он займётся именно этим. Энцо пару мгновений наблюдает за ним, размышляя о том, что, может быть, пора и собственным ножам дать имена? Ссалли, вон, назвал свой лук Ссерёжей, Андрюшин меч зовётся Димазавром, Арсельдор обращается к своему посоху на каком-то неизвестном Энцо языке, а бедные ножи так и остаются безымянными, хотя служат верой и правдой уже много лет. Пусть, например, левый будет Шастиком, потому что иногда всё-таки шастает мимо цели, а правый — Орешком, потому что крепкий и точный. Кивнув самому себе в знак одобрения и погладив ножи по рукояткам, Энцо привычно переводит взгляд на Арсельдора и неожиданно понимает, что тот, не таясь, смотрит прямо на него, как будто ждёт каких-то слов или действий, а в голове, как назло, тут же пустеет, и удаётся пробормотать лишь жалкое: — Я тоже поищу ягоды. Арсельдор ничего не говорит на эту блестящую инициативу, только ведёт рукой в сторону, мол, как пожелаешь, и Энцо уязвлённо думает о том, что ему, в отличие от Ссалли, напутствия не досталось, как будто за его сохранность волшебник не переживает. Но ведь они команда, здесь важен каждый! Энцо ведь уже показал себя пусть не идеальным, но точно хорошим бойцом, разве можно просто так от этого отмахнуться? Неужели он не заслужил хотя бы каплю беспокойства? Расстроенный, он забывает о ягодах и просто отходит подальше от импровизированного лагеря и, прислонившись спиной к широкому дереву, предаётся горестным размышлениям, в которых то сердится на Арсельдора, то грустит из-за того, что недостаточно хорош, чтобы увлекать людей так же сильно, как они его, то вспоминает, как Королева фей наклонилась к магу и поцеловала в лоб, а он имел наглость выглядеть польщённым. В его мыслях так много дурацкого волшебника, что, когда тот внезапно материализуется прямо перед ним, Энцо даже не удивляется. — Ножки, значит, показать? Плащ мой тебе покоя не даёт? Он взмахивает своей палкой — как кажется Энцо, исключительно для пущей драматичности — что-то шепчет и щёлкает пальцами. По телу словно проносится щекотная волна, оставляя после себя след из сухого песка, а потом вся его одежда меняется, и Энцо обнаруживает себя в платье. Это абсолютно точно не плащ, а именно платье — из какой-то мягкой воздушной ткани, прикрывающее грудь и руки, но обнажающее ноги выше колен. Какой стыд! Энцо чувствует себя голым, и под изучающим взглядом Арсельдора это ощущение лишь усиливается. Смущение и волнение затапливают его до самой макушки, на которой больше нет привычной шапки с пером, и кудри, которых он так стесняется, теперь тоже ничего не прячет. Двойной позор. — Вот тебе платье, вот тебе ножки — красивые, кстати. Нравится? — Н-нет, — блеет Энцо, краснея, кажется, не только щеками и ушами, но и шеей и, возможно, даже грудью. — Какая досада. А мне — очень. Словно в доказательство своих слов, он подходит ближе — теперь они стоят практически вплотную, и скрыться от него негде. Дышать тут же становится сложно, как будто Арсельдор ворует его кислород, а руки потеют, и это всё даже в его голове звучит бредово, но ощущается абсолютно реально. Что делать? Бежать? Кричать? Энцо представляет, как зовёт Андрюшу на помощь, тот прибегает, звеня доспехами, видит их и бормочет: «Не понял», и истерический смешок сам слетает с губ. Арсельдор тем временем опускает руку и ведёт ей над голой ногой, великодушно не касаясь, но жар от его ладони опаляет не привыкшую к этому кожу совсем не фантомно — вот вам и мгновенное накаливание. Если он дотронется, Энцо, кажется, и впрямь воспламенится, но это не пугает, хотя он видел, что случилось с бедным полуросликом. Под внимательным взглядом голубых глаз в нём зреет иррациональная уверенность, что Арсельдор не причинит ему вреда. Он не может знать наверняка, но откуда-то знает, поэтому страха нет. Струна внутри уже не вибрирует — поёт, и Энцо больше не может обманываться. Как будто всего этого мало, Арсельдор ещё и наклоняется к его уху и, почти касаясь мочки губами, мурлычет: — Может быть, будут ещё какие-нибудь пожелания, плутишка? У Энцо вся кровь отливает от мозга от ощущения его так близко. Он хрипит: «Дотронься», уверенный, что Арсельдор или не услышит, или не захочет исполнить его мольбу, но длинные пальцы тут же касаются оголённого колена, ласково его обводят и медленно ползут выше, ведя за собой армию мурашек. На границе с подолом замирают, словно в раздумьях, но, не получив от Энцо возражений, лезут выше, собирая платье гармошкой и обнажая его совсем уж бесстыдно. Энцо зажмуривается, когда вторая рука проделывает тот же путь с другой его ногой, и упирается затылком в дерево, чтобы хотя бы оно не позволило ему упасть. К шее тут же прижимаются губы, и постыдный звук удержать не удаётся: он вырывается из горла, зависает между ними, рассказывая слишком многое, но это больше не страшно. Особенно когда прижатый к его коже рот, кажется, расплывается в довольной и наверняка хитрой улыбке, от которой пальцы на босых, но почему-то не мёрзнущих, ногах поджимаются, а следом кадыка касается влажный язык, и ладони сами вцепляются в чужие плечи, то ли держась, то ли удерживая. Обе руки Арсельдора заняты, Энцо отчётливо ощущает их на своих бёдрах, но промежности тоже что-то едва уловимо касается. Может, это какой-то магический фокус, или у него на самом деле три руки, но Энцо, если честно, всё нравится, и он расслабляется окончательно в уверенной хватке, готовый довериться целиком, как вдруг… — Энцо! Мощный голос Андрюши бесцеремонно врывается в их уютный мирок на двоих, заставляя вздрогнуть, и Арсельдор в ту же секунду со вздохом отстраняется. — В следующий раз, плутишка. Губы на мгновение касаются губ, и Энцо закрывает глаза, чтобы прочувствовать поцелуй целиком, а когда открывает их, Арсельдора уже и след простыл. Если бы не колотящееся в безумном ритме сердце и привкус хмельного мёда на губах, он бы подумал, что ему всё приснилось, но они не дают ошибиться. Энцо осматривает себя — вся его одежда вернулась, даже шапка с пером на своём законном месте, и чувствует секундное сожаление. Впрочем, у него нет времени предаваться раздумьям, потому что Андрюша снова кричит откуда-то слева: — Энцо, ты где? — Иду! — отзывается он, пока Андрюша не перебудил весь лес, и торопится в лагерь. Если он по пути и касается пальцами губ, а после облизывает их, наслаждаясь чужим вкусом, то никто об этом знать не должен. Хотя Арсельдору он, может быть, и расскажет.