Я буду твоим светом

      Петя едва успевает до того, как случилось бы непоправимое.       Он всю арену оббежал прежде, чем найти Малинина буквально, как бы это сказали дома, в России, «у чёрта на куличках». Так спрятаться можно только либо очень хорошо постаравшись, либо под воздействием колоссально мощных эмоций, из-за которых вообще не видишь, куда идёшь. Второе было как раз более вероятно, учитывая то, как даже просто внешне выглядел Илья после окончательного оглашения результатов его произвольной программы.       Находит блондина он случайно, когда останавливается передохнуть от продолжительного бега. Просто внезапно сквозь приглушённый гул музыки Гуменник услышал где-то позади себя надрывный и почти сразу же оборвавшийся крик, будто звук человека, сорвавшего голос. Тут даже думать не надо было — тело само сразу же дёрнулось на изученный до обертонов любимый голос.       В считанные секунды он достигает точки назначения. Сущим везением оказалась незапертая дверь – она легко поддаётся под сильным и резким напором Петра. Он уже как-то на автомате проникает внутрь, защёлкивая дверной замок изнутри крохотного помещения с единственной тускло горящей лампочкой, и только теперь осознанно вглядывается в полумрак. Увиденное повергает его в такой дикий ужас, что кажется, что эта картина ещё долго будет не давать спать, являясь в самых страшных кошмарах.       На полу спиной к нему в какой-то не совсем естественной позе на коленях, завалившись на правое бедро, сидит Илья. Он вроде и сгорбился, наклонившись вперёд, но в то же время ноги лежат слишком уж расслабленно, безвольно, как что-то, не принадлежащее ему. Его, откровенно говоря, потряхивает. Прямо-таки не по-детски трясёт. Плечи подняты почти до предела, пережаты, не в силах опуститься самостоятельно. Хуже этого то, посредством чего это было сделано: ткань костюма, изначально подразумевавшая способность выдерживать экстремальное натяжение, была изорвана в местах швов, безвозвратно изуродована и почему-то в пятнах чего-то багряного на краях. Было видно, с какой жестокостью это было совершено, под давлением какой взрывной силы.       Гуменник подходит чуть ближе, обойдя со стороны. Взгляд его опускается ниже. Ступни Малинина также обнажены, пальцы сжаты до побеления. Один из коньков вместе с олимпийкой сборной США одиноко валяется в противоположном углу комнатушки, второй же крепко сжат в… О. Господи. В окровавленных ладонях самого фигуриста. Судя по всему, он поранился, когда пытался стянуть их, уцепившись не за пятку, не за заднюю стенку, а за лезвия, с которых сначала слетели чехлы, а внимания на это обращено не было. Илья продолжает ожесточённо долбить зубцами пол, что-то бормоча сквозь хрип на английском и мотая головой. Он явно не слышал, как влетел Пётр, не видел ничего даже перед собой. В какой-то момент юноша вновь срывается на крик и особенно сильно замахивается, целясь в бедро, чтобы разрезать и на нём остатки костюма. Однако больше этого не может выносить уже сам Гуменник.       — Илья! — он кидается к блондину и снова чудом успевает выхватить конёк из его рук, отбросив в сторону ко второму. — Илья, Илюшенька, Илюша, маленький мой, прошу, остановись, пожалуйста, стой, стой, стой, молю тебя, хватит… — шатен падает на колени перед ним и хватает обе руки за запястья одной ладонью, стараясь уложить на бёдра (безуспешно), а второй хватает младшего за затылок и прижимает лбом к своей груди.       Это вызывает мгновенную реакцию — тот дёргается, пытается вырваться из сильной хватки, орёт что есть мочи, бьёт пальцами по белоснежной кофте российского фигуриста, тут же окрашивая её пятнами крови.       — Get out! Fuck it all! Release me! Holy shit, release me, i said! Hate! Hate you! I'll kill you! I'll kill myse…       Продолжить Малинину не дают. Рука Петра смещается с затылка на левое плечо и намеренно давит вниз, чтобы расслабить. А в следующий миг он накрывает губы Ильи своими. Грубо, несдержанно, даже в какой-то степени жестоко, вдыхая воздух в самые лёгкие, чтобы заставить дышать, перетягивая всё внимание с внутренней ненависти на себя. Это и в самом деле имеет успех — первые секунды три блондин рьяно мычит, срываясь на крайне возмущённые полустоны, а затем постепенно прекращает попытки сопротивления и замирает, растерявшись. Только после этого Гуменник замедляется, сменяя отчаянный напор на всё более и более поверхностные поцелуи, и в конечном итоге, ещё пару раз мягко прикоснувшись, совсем останавливается и отстраняется. Своими травянистыми глазами он ловит перепуганный и совершенно ничего не понимающий взгляд заплаканных очей напротив, сравнимых с нежно-голубыми полупрозрачными льдинками.       Кажется, лишь сейчас Малинин начинает возвращаться в реальность. Его по-прежнему трясёт, однако он уже значительно осознаннее вглядывается в лицо Петра. Тот же наконец отпускает руки, теперь самостоятельно покоящиеся на ногах, и обе ладони кладёт на призрачно бледное, но пылающее лицо Ильи. Большими пальцами стирает по-прежнему скатывающиеся по щекам слёзы, остальными массирует шею и за ушами.       Какие-либо слова сейчас кажутся лишними, потому Гуменник только ещё раз мягко прикасается своими сухими тёплыми губами лба блондина. Затем руками обвивает его талию и прислоняется своим лбом к оцелованному месту, прикрывая глаза. Просто дышит. Дышит так, что вынуждает и Малинина подстроиться под этот успокаивающий ритм.       Сколько времени проходит — неизвестно. Явно переутомлённого и разморённого тишиной и нахождением в надёжных руках Илью клонит в сон, он начинает неосознанно по чуть-чуть крениться в сторону, но Пётр реагирует мгновенно: он отстраняется, своими широкими ладонями перемещается куда-то на рёбра по бокам и удерживает на месте. Это действие вынуждает фигуриста приоткрыть глаза, тут же сощурившись от ударившего в них света от лампочки. Шатен смотрит в опухшие, но уже сухие очи Малинина, ища в них ответ на какой-то одному ему понятный вопрос.       — Why are… you… — разрывает тишину Илья, звуча сипло и совсем на грани слышимости. Но Пётр всё равно различает и сразу находится с ответом.       — Потому что ты важен для меня.       — Но почему… Я ведь… Просрал literally… everything… — перед последним словом блондин запинается, отпуская взгляд, не в силах больше держать глаза открытыми.       — Потому что твоя ценность не измеряется наградами на соревнованиях или где бы там ни было. Потому что твоя ценность не измеряется ничем другим, кроме как твоими человеческими качествами. Потому что я люблю тебя.       Илья замирает, будто и не дыша вовсе, но через пару секунд всё же обратно отмирает, медленно и, возможно, чуть резковато кивая в ответ.       — И я готов повторять это столько раз, сколько смогу на нашем с тобой веку. Это неизменно. Константа.       — Мгм… — лишь на это хватает блондина, следом он сам утыкается лбом в грудь Петра.       Больше ни на что сегодня сил не осталось. Хотелось просто в свой номер и, даже не принимая душа, спать. И чтобы любимый «плюшевый мишка» из мема «Питер из Питера» был рядом. Всё. Вот так вот просто до примитивности, но именно то, что помогло бы забыться хотя бы сегодняшней ночью и абстрагироваться от всего внешнего мира. И Гуменник, будто прочитав мысли, задаёт вполне справедливый вопрос:       — Хороший мой, давай-ка выбираться из этой дыры? — молчаливый кивок, — Мгм. Надо хотя бы руки твои обработать… — Гуменник аккуратно приподнимается, бережно облокачивает Илью на стену, а сам встаёт и начинает собирать и воедино соединять коньки да чехлы.       А затем выбирает стратегию перевода темы в другое русло, чтобы окончательно разрядить обстановку: начинает шутливо причитать.       — Поразбросал тут, ну. А я ходи, собирай. А я ведь старичок уже, всё, спина болит, колено ноет, разваливаюсь, видишь? И всё равно собираю, эх. Вот беда, я ещё и без аптечки… Ещё и руки у меня две всего… Поможешь?       Пётр наконец оборачивается к блондину и ловит ломаную улыбку и собравшиеся от неё лёгкие морщинки под глазами у Ильи. Он всё равно кивает, несмотря на ворчание шатена, знает — тот вовсе не со зла.       — Вот и чудно. Так что держи, вот, конёчки свои крепко одной рукой, второй за руку мою. Ать-два, — Гуменник тянет парня на себя, поднимая и тут же закидывая эту самую свободную руку себе на плечо, — Вот, умница. Конёчки держишь? — кивок, — Ну вообще супер. Давай, осторожно, — говорит уже скорее самому себе, пока подхватывает под спину и под колени фигуриста, беря на руки, — Замечательно. Ну что, Илья Романыч, готов? Я постараюсь не сильно трясти, но путь нам неблизкий, как минимум до нормальной раздевалки.       Малинин ещё раз кивает и утыкается носом в шею Петра. Отстраниться приходится лишь раз, и то, только чтобы помочь тому открыть замок на двери, благо, тот был совсем не тугой, иначе парниша с его искалеченными и сильно ослабленными руками даже с места сдвинуть не смог. Дальнейший путь проходит без происшествий, лишь в ощущении носом пульса Гуменника на шее.