Петь, кто я для тебя?

‎Петя стоял перед дверью номера Ильи, и рука, занесенная для стука, дрожала. Коридор гостиницы тонул в полумраке, лишь редкие бра бросали желтоватые блики на ковровую дорожку. Где-то вдалеке слышались приглушенные голоса празднующих победу, смех Эмбер, поздравления. А здесь, за этой дверью, была тишина. Та самая, которая оглушает сильнее любого крика. ‎ ‎Он хотел развернуться и уйти. Уйти туда, где Влад. Но Влад… Влад сейчас с Мишей. Петя видел, как они смотрели друг на друга на крыше, и почувствовал не ревность, а странное, горьковато-сладкое облегчение. Будто все встало на свои места. Влад нашел свое, а Петя… ‎ ‎Петя толкнул дверь. Она была не заперта. ‎ ‎В номере было темно. Только свет от уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя бледные полосы на полу. Илья сидел на подоконнике, сжавшись в комок, обхватив колени руками. Он даже не обернулся на скрип двери. ‎ ‎— Я просил тебя уйти, — глухо сказал Илья, не поворачивая головы. Голос был сиплым, чужим. ‎ ‎Петя сделал шаг вперед. Потом еще один. Он смотрел на ссутуленную спину, на то, как вздрагивают плечи Ильи, и внутри него разгорался пожар из боли, обиды и какой-то отчаянной, безнадежной нежности. ‎ ‎— Я помню, — тихо ответил Петя. — Но я никуда не пойду. ‎ ‎Илья резко обернулся. Глаза его, опухшие от слез, в полумраке казались огромными и дикими. ‎ ‎— Ты не понял? Провал! Полный провал! Я — ничто! Ты этого хотел? — голос Илья сорвался на крик, но в конце фразы предательски дрогнул. — Ты выбрал Влада, чтобы доказать мне что-то? Чтобы я увидел, как ты счастлив без меня? Ну так смотри! Я рухнул. Ты доволен? ‎ ‎Каждое слово било Пете прямо в сердце. Он знал эту боль. Он сам носил её в себе все те дни, когда Илья то приближал его к себе, то отталкивал. Когда дарил мимолетные надежды взглядом, а потом проходил мимо, словно они чужие. Игра. Это была жестокая игра, в которой Петя был пешкой. ‎ ‎Но сейчас, глядя на раздавленного Илью, он не чувствовал злорадства. Он чувствовал только одно: перед ним сидит не «бог квадов», не надменный принц льда, а просто разбитый, потерянный мальчик, которого никто никогда не любил по-настоящему. ‎ ‎— Я выбрал Влада не для того, чтобы тебя позлить, — Петя подошел еще ближе. Теперь их разделял только метр темной комнаты. — Я выбрал его, потому что мне было невыносимо больно. Потому что я устал ждать. Потому что твои качели «люблю-ненавижу» разорвали меня на части. ‎ ‎Илья дернулся, словно от пощечины, и отвернулся к окну. ‎ ‎— А теперь что? — спросил он еле слышно. — Пришел добить? Досмотреть, как ничтожество плачет? ‎ ‎— Нет, — Петя покачал головой, хотя Илья его не видел. — Я пришел потому, что я знаю, каково это — чувствовать себя ничтожеством. Каково это, когда тот, от кого ждешь поддержки, называет тебя бездарностью. ‎ ‎Илья замер. ‎ ‎— Я слышал твоего отца, — продолжил Петя. — На тренировке. И сегодня, когда ты упал… Я видел его лицо. Это не поддержка. Это пытка. И ты привык к ней. Ты думаешь, что заслуживаешь только такого отношения. ‎ ‎Петя медленно опустился на пол рядом с подоконником, прислонившись спиной к стене. Он не пытался прикоснуться к Илье. Он просто был рядом. ‎ ‎— Ты играл со мной, Илья. Ты знаешь это. Я был для тебя то игрушкой, то утешением, то пустым местом. Это было больно. Очень больно, — голос Пети дрогнул, но он продолжил. — Но это не значит, что я желаю тебе такой боли. Это не значит, что я могу смотреть, как ты разваливаешься, и пройти мимо. Потому что я... потому что для меня ты — не просто «бог квадов». ‎ ‎Илья медленно повернул голову. В его глазах стояли слезы, но смотрел он уже не дико, а с каким-то новым, незнакомым выражением. Будто впервые видел Петю. ‎ ‎— А кто? — хрипло спросил Илья. — Кто я для тебя? ‎ ‎Петя поднял на него глаза. В них не было ни капли игры, ни капли кокетства. Только чистая, обнаженная правда. ‎ ‎— Ты — тот, из-за кого у меня внутри всё переворачивается, когда ты улыбаешься. Тот, чей смех я слышу, даже когда тебя нет рядом. Тот, кого я ненавидел за равнодушие и любил до дрожи в коленях, — Петя сглотнул. — Ты был моей болью. И ты же был моим самым большим счастьем в те редкие минуты, когда ты позволял мне быть рядом. ‎ ‎Повисла тишина. Где-то внизу засигналила машина, но здесь, в этом темном номере, время, казалось, остановилось. ‎ ‎Илья спрыгнул с подоконника и опустился на пол рядом с Петей. Сел напротив, обхватив колони руками, как делал это минуту назад. Только теперь они были почти вплотную. ‎ ‎— Я не умею по-другому, — вдруг сказал Илья, глядя в пол. Голос его звучал глухо, виновато. — Меня так научили. Отец… он всегда говорил, что любовь — это слабость. Что показывать чувства — значит давать оружие врагу. Что доверять можно только результату. А я… я боялся. Боялся, что если ты узнаешь, как ты мне нужен, ты уйдешь. Или используешь это против меня. Или… или я просто не выдержу этого счастья, потому что привык только к боли. ‎ ‎Он поднял голову и посмотрел Пете прямо в глаза. Взгляд его был чистым, открытым, без привычной маски высокомерия. ‎ ‎— Прости меня, Петь. Я вел себя как последний… как мой отец. Я думал, что играю, контролирую ситуацию. А на самом деле просто боялся. Боялся признаться даже самому себе, что влюбился в тебя. Сильно. По-настоящему. Так, что когда ты ушел к Владу, у меня внутри что-то оборвалось. И сегодня я падал не потому, что ты смотрел. Я падал, потому что думал, что потерял тебя навсегда. ‎ ‎Петя смотрел на него и не верил своим ушам. Тот самый Илья Малинин, неприступный и холодный, сидит сейчас перед ним на грязном полу гостиничного номера и признается в любви. Не играет, не манипулирует. Просто говорит правду, от которой у самого Пети сжимается сердце. ‎ ‎— Илья… — выдохнул Петя. ‎ ‎— Я не прошу тебя прощать меня, — перебил его Илья. Голос его окреп, в нем появилась та самая сталь, с которой он выходил на лед, но сейчас она звучала иначе — не надломлено, а решительно. — Я знаю, что сделал тебе больно. Я знаю, что ты ушел к Владу, и имеешь на это полное право. Но я не могу врать тебе больше. Не сейчас. Не после того, как ты пришел сюда. Ты — единственный, кто пришел. ‎ ‎Он протянул руку и осторожно, словно боясь обжечься, коснулся пальцами Петиной щеки. ‎ ‎— Спасибо, что остался. Даже когда я просил тебя уйти. ‎ ‎Петя закрыл глаза, чувствуя это прикосновение. Теплое, робкое, такое долгожданное. Он мог бы сейчас встать и уйти. Мог бы сказать: «Поздно, Илья. Я пытался, но ты сам все разрушил». И это было бы справедливо. ‎ ‎Но что такое справедливость, когда речь идет о любви? ‎ ‎Петя открыл глаза, накрыл своей ладонью руку Ильи, лежащую у его щеки, и чуть повернул голову, касаясь губами его пальцев. ‎ ‎— Я не знаю, что будет дальше, — тихо сказал Петя. — Я не знаю, смогу ли я забыть ту боль. Но я знаю одно: я тоже не могу без тебя. И сейчас, когда ты упал, я не могу тебя не поднять. Не потому, что ты слабый. А потому что ты — мой. ‎ ‎Илья дернулся, будто его ударило током, а потом одним движением притянул Петю к себе, обхватив руками за шею. Они сидели на полу, в темноте, тесно прижавшись друг к другу, и Илья уткнулся лицом в Петино плечо. Его плечи снова затряслись, но теперь это были не судорожные всхлипы отчаяния, а беззвучные, облегчающие слезы. Слезы, которые можно было выплакать, зная, что рядом есть тот, кто поймет. ‎ ‎Петя гладил его по спине, по волосам, шепча что-то бессвязное, успокаивающее. Он чувствовал, как с каждым мгновением тает ледяная кора, которой Илья окружил свое сердце. И сам Петя чувствовал, как затягиваются его собственные раны. ‎ ‎Они не знали, сколько просидели так. Может, минуту. Может, час. ‎ ‎Наконец Илья поднял голову. Глаза его покраснели, лицо было мокрым от слез, но впервые за долгое время в его взгляде не было ни страха, ни надменности. Только усталость и безграничное доверие. ‎ ‎— Я обещаю тебе, Петь, — сказал он твердо. — Я больше не буду играть. Я не умею любить правильно. Я буду учиться. Но только с тобой. Если ты… если ты дашь мне еще один шанс. ‎ ‎Петя смотрел на него. На этого великого фигуриста, который сейчас сидел перед ним разбитый и беззащитный, как ребенок. И Петя понимал, что перед ним не «бог квадов» и не жестокий манипулятор. Перед ним человек, которого всю жизнь учили подавлять чувства, и который сейчас делает самый смелый поступок в своей жизни — открывается. ‎ ‎Петя улыбнулся. Улыбка вышла грустной, но светлой. ‎ ‎— Ты идиот, Малинин, — прошептал он. — Конечно, даю. ‎ ‎И потянувшись, поцеловал его. ‎ ‎Поцелуй был соленым от слез, неуклюжим из-за неудобной позы на полу, но таким настоящим, каким не был ни один их прошлый поцелуй. В нем не было места игре. Только надежда. ‎ ‎Они так и сидели на холодном полу, обнявшись, пока Илья не затих. Его дыхание выровнялось, слезы высохли, но он не разжимал рук, словно боялся, что Петя — это сон. ‎ ‎— Пойдем, — тихо сказал Петя, пытаясь подняться и потянуть его за собой. — На полу холодно. ‎ ‎Илья послушно встал, но руки не разомкнул, обвил шею Пети, прижимаясь всем телом. ‎ ‎— Петь, — выдохнул он, глядя на него в упор. В его глазах больше не было пустоты. В них горел темный, опасный огонь. — Я хочу тебя. Не просто рядом. А всего. Прямо сейчас. ‎ ‎Петя почувствовал, как сердце пропускает удар. Он видел это пламя, и оно обжигало его самого. В этом взгляде не было игры. Была чистая, неприкрытая жажда. ‎ ‎— Илья... ‎ ‎— Нет, — Илья прижал палец к его губам. — Не говори ничего. Просто будь со мной. ‎ ‎Он потянул Петю к кровати, минуя опрокинутый стул. Остановился у края, снова впился в его губы — теперь жарко, требовательно, нетерпеливо. Его руки блуждали по спине Пети, задирая край олимпийской куртки, касаясь горячей кожи. ‎ ‎Петя отвечал на поцелуй, теряя голову от этого напора. Вкус слез сменился вкусом желания. Он помог Илье стянуть с себя куртку, потом футболку. Илья нетерпеливо рванул пряжку ремня на своих штанах, избавляясь от ткани, и снова прильнул к нему, прижимаясь всем телом. ‎ ‎— Как же я скучал... — выдохнул он куда-то в шею Пети, покусывая кожу. — Как же я хотел тебя. Всё это время. Каждую ночь. ‎ ‎Петя запрокинул голову, открывая шею для его губ. В голове шумело, мысли путались. Он знал, что это будет непросто, что впереди еще много боли и недоверия. Но сейчас... сейчас был только Илья. Его губы, его руки, его тяжелое дыхание. ‎ ‎Илья мягко, но настойчиво толкнул его на кровать. Навис сверху, разглядывая в полумраке. Его взгляд скользнул по лицу Пети, по его груди, задержался на губах. ‎ ‎— Ты мой, — сказал он хрипло. — Слышишь? Только мой. И я сделаю всё, чтобы ты никогда об этом не пожалел. ‎ ‎Он потянулся к тумбочке, нашарил маленький тюбик смазки, который всегда возил с собой. Петя смотрел на него, не в силах отвести взгляд. В этом мужчине, разбитом и уязвимом час назад, сейчас чувствовалась первобытная, пугающая сила. ‎ ‎— Не бойся, — прошептал Илья, возвращаясь к нему и целуя в живот. — Я буду осторожен. Ты мне слишком дорог. ‎ ‎Его поцелуи спускались всё ниже, пока Петя не застонал, вцепившись пальцами в простыни. Илья не торопился. Он дразнил, мучил, доводил до исступления, пока Петя, забыв обо всем на свете, не начал умолять его перестать пытать и взять уже то, что он так щедро предлагал. ‎ ‎И когда Илья, наконец, вошел в него, медленно, бережно, не сводя с него глаз, Петя почувствовал, как рушатся последние стены. Больше не было обид. Не было прошлого. Было только настоящее — горячее, живое, настоящее. Их общее дыхание, сбившийся ритм сердец, тихие стоны, сливающиеся с шумом дождя, который вдруг начал барабанить по стеклу. ‎ ‎Илья двигался в нем, и каждый толчок забирал частицу боли, заменяя её чем-то новым, светлым и пугающе глубоким. Он целовал его мокрые от пота виски, шептал бессвязные ласковые слова, ловил его губы. ‎ ‎— Я люблю тебя, — выдохнул Петя на пике, выгибаясь дугой. ‎ ‎Илья поймал этот крик своим ртом, чувствуя, как внутри него самого разрывается что-то важное, освобождая место для этого чувства. Для них. ‎ ‎— И я тебя, — прошептал он в ответ ‎ ‎ ‎—— ‎ ‎Позже они лежали на кровати Ильи. Просто лежали, обнявшись, уставшие от эмоций этого бесконечного дня. Илья молчал, водя пальцем по Петиной ладони, словно запоминая линии. ‎ ‎— Страшно, — вдруг признался Илья. — Страшно, что завтра наступит утро. И что будет дальше. ‎ ‎— Дальше будет жизнь, — ответил Петя. — Тренировки, сборы, соревнования. И мы. Вместе. Если, конечно, ты не передумаешь, когда придешь в себя. ‎ ‎— Не передумаю, — Илья переплел их пальцы. — Я впервые в жизни не хочу ничего контролировать. Просто хочу быть с тобой. ‎ ‎Петя повернулся к нему и чмокнул в кончик носа. ‎ ‎— Тогда спи. Завтра новый день. Самая сложная работа. ‎ ‎— Какая? — Илья приподнялся на локте. ‎ ‎— Учиться доверять. Учиться любить. Учиться говорить о том, что болит, а не копить в себе. ‎ ‎Илья кивнул и уткнулся носом Пете в шею, вдыхая его запах — запах дома, которого у него никогда не было. ‎ ‎Где-то за окном догорала ночь Олимпиады. Ночь, которая для одних стала триумфом, для других — крахом, а для них двоих — началом чего-то нового, хрупкого и очень важного. ‎ ‎Петя, обнимая Илью, думал о том, что путь к прощению будет долгим. Что воспоминания о боли никуда не денутся. Но, глядя на безмятежное, наконец-то расслабленное лицо спящего Ильи, он понимал: оно того стоит. Ради этого момента стоит попробовать. ‎ ‎А Илья во сне впервые за долгие годы не видел ни падений, ни криков отца. Он видел теплые Петины глаза и слышал его голос, который сказал: «Я остаюсь». ‎