Детектив 342

Вечерний Сиэтл. Небо было серым бетоном, заливший весь город. Где-то вдали виднелись девственные звёзды, маленькие, словно жемчужины. Горели разноцветные светофоры, проезжало множество машин, была пробка. Дождя сегодня не было, поэтому на панорамном окне застыли небольшие капли. Лицо Минхо отражалось в стекле - разбитое, и какое-то поношенное. Он прекрасно понимал, что это маска. Коллеги видели в этом взгляде сломанное сердце, которые сильно задушили, так же, как сделал это Ли в прошлую ночь. Но на самом деле в своём отражении Минхо просто изучал свои зрачки. Он не сожалел. Он не сожалел, что его пальцы сомкнулись на горле Хана в ту ночь, Минхо не боялся, ему не было страшно, он с холодной ясностью осознавал что Джисон никуда не убежит. Если бы не те действия Хана, которые он совершал до его же смерти, он был бы жив. Это Хан виноват, а не Минхо. – Шеф…я распечатал снимки. - дрогнул голос Феликса за спиной. Минхо медленно обернулся. Феликс выглядел ужасно: глаза опухли, веснушки казались серыми пятнами на бледной коже. Он дрожащими руками крепил фотографии красной кнопкой к пробковой доске. Центральным фото был снимок Джисона. Весь бледный. Его кожа на снимке казалась фарфоровой в свете вспышки криминалистов. Местами разлились розоватые пятна. Зрачков совсем не было видно, они словно растуманились. Чернильные волосы нежно лежали на смятой подушке. На шее - отчётливые багровые полосы, почти чёрные по краям. Идеальный след удушения, отметил для себя Минхо. – Посмотри на хватку, - тихо сказал Минхо, подходя ближе. Его голос был ровным, профессиональным, и лишь он один знал, как сладко ныли мышцы предплечий, напоминая о той самой “хватке”. – Видимо Тихушник душил его, когда Хан лежал на боку, потому что справа виднеется сильный нажим больших пальцев. А позже опрокинул его на спину, сложив руки, как в свою фирменную позу - в гробу. – Как же это устрашающе выглядит… - со страхом выдыхает Феликс, сминая следующую улику в руках. – Не то слово. Мне всегда был интересен выбор его позы, ведь везде одна и та же. Что на том случае, три месяца назад с девушкой, и с парнем восемь месяцев назад, - Минхо обвёл пальцами фотографию с голым Ханом. – Ладно, что у тебя там следующее? – Запах хлорки, - шмыгает носом Феликс, приклепляя снимок открытого окна. – Он будто вымыл весь пол вокруг кровати, и протёр тело Хан Джисона. Снова. Как я помню, он всегда у своих жертв протирает всё хлоркой, заметая следы рук. Но тут он был голым, и ему пришлось протирать видимо всё тело…да и опять ни одной волосинки. Он снова после себя ничего не оставил, ни следов, ни отпечатков. Как факт, Тихушник оставляет только такие зацепки, которые мы с вами уже наизусть выучили, шеф. – Верно. – Да и опять окно открытое. Ему видимо лень его закрывать, наверное фирменный прикол. - продолжает Феликс. – Короче, всё снова сходится с его прошлыми делами. Тут даже не за что зацепиться, шеф. – А если он пробрался через дверь, а не через окно? Думай обширнее, Феликс. – Точно! А у нас есть записи камер? Дверь кабинета распахнулась с таким грохотом, будто её вынесли тараном. В комнату ввалился Чанбин, нагруженный четырьмя бумажными пакетами и подставкой с кофе. Следом, едва переставляя ноги, вошёл Бан Чан. Оба были в пыли, с покрасневшими от недосыпа глазами. – Если кто-то сейчас скажет слово алиби или свидетель, я ударю его багетом, - прорычал Чанбин, сгружая еду прямо на рабочий стол, поверх каких-то отчётов. – Я пять часов опрашивал бабулю из сто двадцать девятой квартиры. Пять часов! Она трижды пыталась выдать меня замуж за свою внучку и дважды обвинила Чана в том, что он наркоман, потому что у него “подозрительно кудрявые волосы”. Чан тяжело опустился на стул и потёр лицо ладонями. – А я ведь просто не уложил волосы…короче, она свидетель так себе. Сказала, что видела в ту ночь в окне “тень высокого мужчины с крыльями ангела”. Она видимо заметила его, когда мы с дома вашего выходили. Чанбин пытался убедить её, что это был плащ, но она стояла на своём. – Она просто оценила мои бицепсы через куртку и решила, что я архангел, - фыркнул Чанбин, выуживая из пакета сэндвич и силой впихивая его в руки Минхо. – На, ешь. Ты выглядишь так, будто тебя самого в морг пора сдавать. Если ты упадешь в обморок от голода, мне придётся делать тебе искусственное дыхание, а я сегодня не в настроении целоваться с детективами. Феликс слабо улыбнулся, и это была первая улыбка за день. – Чанбин, сейчас не время…что на счёт камер? – Самое время, а на счёт камер пока ничего, - Чанбин подбежал к столу, бесцеремонно закрыв собой часть фотографий с места преступления. – Слушайте сюда. Мы поймаем этого придурка. Мы вывернем город наизнанку. Но если мы сейчас не поедим, то на похоронах будем выглядеть хуже, чем сам Хан. А он, между прочим, всегда следил за кожей! Минхо посмотрел на сэндвич в своих руках. Ему хотелось смеяться. Чанбин так старался разрядить обстановку, Чан так искренне пытался помочь, а Феликс так отчаянно искал улики там, где их не было. – Он прав, - тихо сказал Минхо, откусывая кусок. – Нам нужны силы. Расследование только начинается. За панорамным окном виднелись покачивающейся старые ели, вперемежку с деревьями. В глубоком чёрном небе мелькали неяркие звёзды. Посередине полная блестящая луна, она перекрывала все звёзды своей красотой и размером. Город всё так же был полон людей, автомобилей. На часах уже было десять часов вечера. Парни молча потребляли сочные сэндвичи, как вдруг в кармане Чана зазвенел телефон. – Кристофер на связи, - голос Чана прозвучал неожиданно громко в тихом офисе. – Где? Понял. Чанбин, у нас бегун, - Чан резко поднялся, подхватывая ключи от машины. – Ограбление в торговом центре. Парень вынес витрину и сейчас петляет по переулкам у порта. Чан бросил взгляд на Чанбина, который в этот момент пытался дожевать сэндвич. Чанбин же картинно вздохнул, вытирая руки салфеткой, но в его глазах сразу вспыхнул профессиональный азарт. Он подхватил куртку с нашивкой “POLICE” со спинки стула. – Погнали надирать задницы. Кстати, Минхо, если не хочешь спать на пропёрженом диване, то звякни мне. Хорошо? Минхо лишь коротко кивнул. Он слушал, как их шаги затихают в длинном коридоре офиса, но ещё пару секунд эхом отдавался их спор о том, кто сегодня ведёт машину. Через пару минут оживился Феликс, говоря что готов продолжить работу, но Минхо его отправил домой, на восстановление сил. Когда звуки сирен стихли где-то внизу, Ли кинул взгляд на недоеденный сэндвич Феликса, который Минхо закрыл её же плотной обёрткой. Недалеко от рабочего стола был расположен кожаный диван, который по словам Чанбина был “пропёрженным”. Он сел на диван, чувствуя, как спина наконец расслабляется. Здесь, за закрытой дверью, и полностью пустому офису, ему не нужно будет выдавливать из себя дрожь в голосе. Он стянул галстук, бросив его на гору отчётов по делу Тихушника. Перед ним висела картина. Подарок мамы Хана. Масляные мазки за два года стали сухими и твёрдыми, как и чувства, которые он когда-то испытывал. На холсте Джисон смеялся, прижимаясь к плечу Минхо, мама Хана всегда говорила, что поймала на том фото искру истинной любви и решила написать картину с этой фотографии. Подарила она картину вместе с его отцом после их помолвки с Джисоном. Минхо провёл взгляд по шее Хана. Талантливая семья в общем. Одна картины рисует, другой занимался музыкой. Этот звук гитары каждый вечер, негромкие напевания какой-то непопулярной песни, запись видео и выкладывание на Ютуб канал. Хан начал заниматься этим пару месяцев назад, когда в интернете стали популярны каверы на песни. К гитаре дредноут он пристрастился сразу, пальцы бегали по струнам так легко, будто он играл на ней всю жизнь. Потом стал заниматься распевками для чистого тембра голоса, по тихой комнате звучали протягивания гласных звуков. Следом пошёл Ютуб канал. Сначала Хану было страшно показываться в интернете, но позже он себя переосилил и набрал около пятьсот подписчиков. Ли до сих пор вспоминает его подпрыгивания и громкие радостные вскрики. Минхо ненавидел его увлечение. У Джисона были тогда мозоли на кончиках пальцев от струн. Ли целовал эти пальцы, втайне желая, чтобы они никогда больше не касались гитары. В голове играла тонкая ревнивая тоска. Но теперь, в гнетущей тишине офиса, Минхо чувствовал странное, горькое умиротворение. Голос Хана больше не разлетался по сети, не дробился на сотни чужих наушников. Он затих для всех остальных, оставшись звучать только в памяти Минхо. Ли прикрыл глаза. В темноте перед веками вспыхнул кадр из прошлого. Свадебный банкет. Зал, залитый тёплым светом, запах лилий и смех. Мама Хана тогда была в нежно-голубом ханбоке, она танцевала, кажется, бесконечно, а её смех был громче музыки. Она выглядела такой...живой. А сегодня утром, когда он говорил с ней по видеосвязи, из динамика доносился лишь животный, нечеловеческий рёв. Сухой, надрывный звук. Было странно сопоставлять эти две картины. Та же женщина, те же черты лица, но такая пропасть между ними. Минхо не чувствовал жалости. Скорее, лёгкое недоумение. Люди так легко ломаются. Достаточно было просто забрать у неё одну маленькую деталь - её сына, и вся эта яркая, талантливая художница превратилась в груду тряпья, захлебывающуюся в собственном крике. Откинув мысли назад, парень ложится на спину. Голова давно тяжёлая, забитая непонятно чем. Руки лениво кладутся под голову. С улыбкой он проваливается в сон. Минхо обязательно найдет убийцу.