Анемос

Греческая республика, Спарта

Глубокий вечер 16 мая 1990 г.

      Леонид Ласкарис не мог сомкнуть глаз. Страшная трагедия, потрясшая Грецию, бурно обсуждалась и обычными гражданами, и СМИ, которые без конца задавали ненужные вопросы. Теперь президенту предстояло это всё расхлёбывать.       Богдан лежал рядом. Его било мелкой дрожью, он шмыгал носом и был словно ледяной, даже несмотря на то, что Леонид укрыл его двумя тёплыми пледами. Президента и самого в душе трясло, но он старался этого не показывать.       Господи… Почему с ними? Почему при его правлении? Он же должен был всё предусмотреть, понять причину сего происшествия. Но президент не понимал. Огромные потери, дети, которые теперь навсегда останутся молодыми, а их семьи возненавидят власть за то, что бывший король бездействует.       А что он мог им сказать? Только принести свои соболезнования. Конечно, он назначит материальную помощь, пускай премьер-министр это организует… Он просто обязан это сделать. Никакие деньги не вернут погибших детей, он знал это, но помочь всё равно должен был.       Только мысли над суммой мучали его. Нужно будет завтра зайти к министру финансов, Константиносу Метаксасу, и сказать ему, чтобы нужную сумму вычли с собственной зарплаты президента. Леонид знал, что это неправильно, но сердце подсказывало, что так и следует поступить.       Он тяжело вздохнул и встал. Всё тело затекло после долго сидения на стуле возле кровати Богдана. Сына всё ещё трясло, но уже не так сильно. Леонид решил выйти на кухню и попить прохладной воды, чтобы очистить разум.       За окном уже стемнело. Кроваво-красный закат появился на горизонте. Президент, не мигая, смотрел на небо. «Как в цвет сегодняшнего дня», — подумал он, наливая ещё воды. Жажда не кончилась, а будто наоборот только усилилась.       Выпив три стакана воды, он устало опустился на стул. Руки легли на стол, и голова опустилась следом. Глаза слипались, сил бороться со сном не было. И постепенно, под открытым окном, откуда доносился шум улицы, он отошёл в царство Морфея.

***

      День 17 мая вышел… не особо хорошим. Родители погибших детей стояли в очереди у морга, чтобы опознать их. Леонид стоял вместе с премьер-министром Стелиосом, и они оба дружно повторяли: «Соболезнуем вашей утрате».       К президенту подошёл Константинос Метаксас. Министр финансов держался бодро, несмотря на то, что за ночь он так и не сомкнул глаз.       — Спать не мог. Ужасное горе… Кровь невинных того не стоит, — он покачал головой, касаясь пальцами уголков глаз.       — Оставь причитания при себе, Метаксас, — огрызнулся Стелиос и чуть ниже тоном добавил: — Я здесь только потому, что просто обязан тут находиться из-за своей должности. Вызвали с утра пораньше, и я не смог выспаться как следует. Безобразие. И так не досыпаю, так ещё и это.       Леонид выдохнул. В этом был весь Стелиос Христакис — премьер-министр прекрасно выполнял свою работу. И он не любил, когда его что-то отвлекало. Неужели Леонид такой же? Тогда почему полночи он не смог сомкнуть глаз?       Какая-то женщина, с покрасневшими глазами и в мятом сарафане, вдруг толкнула его в спину.       — Это вы виноваты! Из-за вас нет моей дочери! Не уследили за границами, теперь у нас в Греции шляется невесть что! Сначала эти устраивают беспредел, а дальше что? Придут люди ещё хуже? Какой вы президент, если не можете защитить народ?       Обозлённые люди вторили её словам. Большинство поддержало, но Стелиос вмешался.       — Мадам, успокойтесь. Это не повод выливать ваш яд на нас. Найдите другой повод, чтобы сбросить напряжение.       От его слов дама ещё больше возмутилась.       — Нет, ну вы только посмотрите! Вам совсем плевать на людей! А может, это вы всё организовали? Ваши же блага гораздо важнее для вас, чем простой народ! Бессердечный, бессовестный! Вот люди добрые, посмотрите! Какие милосердные, — она показала в воздухе кавычки, — политики в наше время!       — Успокойтесь, или я позову полицию! — Стелиос начинал злиться. Эту женщину нужно будет ликвидировать. Он займётся этим, но никто не должен знать.       Константинос, наблюдая за ситуацией, подошёл и осторожно коснулся плеча женщины.       — Послушайте, мне очень жаль, что такое случилось. Вы потеряли сына, и всё внутри вас кричит от ужаса и боли. Но они бы этого не хотели, верно? Это урок всем нам — чтобы мы их помнили и жили в гораздо лучшем мире, чем они. Понимаете?       Женщина не выдержала и разрыдалась. Её полные дрожащие руки обхватили мужчину, и тело начало сотрясаться от плача. Метаксас сам с трудом сдерживал слёзы. А Леонид…       Он чувствовал… пустоту. Ему было не всё равно. Но он не знал, что сказать. А Константинос… Лишь был рядом. Президент отвёл взгляд. Эта картина доставляла непонятную боль, которую он не хотел признавать, и которой не мог подобрать названия. Неужели это была боль его души?

***

      Похороны состоялись вечером, спустя сутки, 18 мая. Богдан стоял рядом с отцом, не двигаясь и опустив глаза в землю. Погода была пасмурной, с утра обещали дождь, но он, видимо, решил задержаться.       Народу было очень много. Пришли даже неравнодушные к трагедии. Богдан не смотрел им в глаза. Мать Лены внезапно остановилась напротив.       Она стояла молча и просто смотрела на него. Её взгляд не выражал никаких эмоций. Ласкарис младший не поднимал головы, потому что знал — если поднимет, то увидит осуждение. А он не хотел терзать себя этим ещё больше.       — Бедный мальчик, — покачала головой женщина. — Ты держись, хорошо? Это трудность, но ты её преодолеешь. Всё получится.       Она протянула ему ладонь. Богдан моргнул, не веря происходящему. Но руку принял, едва сдерживая слезы. И тут же столкнулся с осуждающим взглядом отца. Леонид мотнул головой, и осторожно начал отводить мать Лены к могиле её дочери.       Богдан всхлипнул. Шепот за спиной, который он старался игнорировать, всё не утихал.       — Трус. Почему он тут стоит, а наши дети в земле? Сволочь! Он должен быть вместе с ними!       Не выдержав, он выбежал с кладбища, закрыв лицо руками.

***

      Карканье вороны было слышно даже за закрытыми стеклами машины. Маркос сидел, задумчиво перелистывая журнал.       — Все будет в порядке, — кивнул он.       Богдан ничего не ответил. Слёзы дорожками скатывались по щекам, а боль внутри была огромной. И пустота вместе с нею только разрасталась.       Отца не было. Он всё ещё общался с семьями погибших. Тем лучше. Не будет читать ему нотации.       Дождь начался быстро, превратившись в настоящий ливень. Богдан смотрел, как крупные капли стекают по стеклу, и плакал. Он не мог успокоиться.       Зачем он живет, если нет друзей рядом?       Хлопнула дверь, и появился отец.       — Стекло не пачкай, — сказал он.       Богдан тут же оторвался от стекла. Маркос тронулся с места, увозя семью домой.       Всю дорогу Леонид больше ничего не сказал.

***

      На занятия в школу пришлось возвратиться. Отец разбудил его, кинув в него полотенце.       — Подъём.       Богдан нехотя встал, начав собираться почти автоматически. Отец молчал, наблюдая за ним.       Богдан уставился в кружку чая. Может, попробовать? Он боялся представить, что с ним будет в школе. Его и так уже ненавидят, а там будет ещё хуже.       — Не вздумай уроки прогуливать. Я обо всём узнаю, — сказал Леонид.       На это Богдан ничего не ответил. Маркос отвез их — его в школу, Леонида на работу.       Он собрался было уже выходить, как Маркос окликнул его:       — Богдан?       — Да? — в глазах появилась надежда, что ему можно будет поехать домой.       — Удачи, — сказал тот.       Богдан кивнул и направился к школе.       Найдя свой класс, он сел на пустое место. Ребята, которых осталось чуть меньше половины в классе, никак не отреагировали.       Он лишь надеялся, что его не заметят…

***

      Такое приятное начало дня вмиг сменилось ужасом. Уже час Богдан сидел в туалете, прижимая к себе рюкзак, и боялся выйти. Школьные задиры, которые обзывали его из-за цвета волос, снова начали своё дело. Богдан сидел, пытаясь быть тише воды, ниже травы. Но это не помогало.       — Ты потерял всех друзей. Теперь все увидели, какое ты ничтожество. И ты знаешь, что это правда. Сын президента… Да кому ты нужен, ласкарисовское дерьмо.       А кому он нужен? Он был нужен друзьям, которые погибли. И теперь их нет… У него просто нет сил защищаться.       Нога соскользнула с крышки унитаза, и он упал, ударившись головой. В тот же миг дверь кабинки раскрылась. Хулиган просто снес её с петель.       Он рывком поднял его с пола, вцепившись в белые волосы, которые уже стали коричневыми от грязи.       — Ты ничтожество, Ласкарис. И всегда им был. Просто теперь они видят правду.       Богдан плюнул ему в лицо.       — Заткнись, пожалуйста, — хрипло выдавил он.       — А то что? Что ты мне сделаешь? Что?       Он вернул ему плевок. А затем подошёл другой, который врезал ему прямо по лицу.       Раздался хруст. Богдан зажмурился, пытаясь сдержать боль.       — Что у вас тут происходит? — раздался грозный женский голос.       Уборщица. Дама с авторитетом. Хулиганы тут же опустили Богдана, и он с глухим стуком упал на пол. А женщина обнаружила его уже лежащим без сознания.

***

      — Я знаю, кто ты. Ты не заслужил такого кошмара, — сказала дама, кладя ему на лоб тряпку.       — Что… Что случилось? — с трудом произнес Ласкарис.       — Тебе сломали нос, милый мой, женщина вновь убрала тряпку, чтобы намочить её. — Но переживать не стоит, я уже всё обработала. Тебе нужно отдохнуть.       Богдан молчал. Сил говорить не было.       — У меня есть пирожок с мясом, — ему сунули в руки что-то тёплое. — Ешь, малыш, не стесняйся.       Сын президента осторожно откусил.       — Вкусно, спасибо, — поблагодарил он от души. — Вы не обязаны были заботиться обо мне…       — Да брось, мне не сложно. Ты живёшь в очень сложные времена, милый. Но дальше будет хуже, это я так чувствую. Просто я женщина с опытом, и учитывая ситуацию… Ничего хорошего не стоить ждать.       Она отошла к плите, помешивая вкусно пахнущий борщ.       — А ты не сдавайся. Ты будь собой, даже если на тебя будут давить. Даже если все против тебя, ты борись. Потому что ты только сам сможешь всего добиться. В этом мире надеяться можно только на себя.       — Вы мне решили лекцию прочитать? — съязвил Ласкарис.       — Учу мудрости жизни. Тебе это пригодится.

***

      Когда раздался стук в дверь, сердце Богдана уже знало, кто это. Отец.       Леонид вошёл в квартиру. Посмотрел на сына. Затем на пожилую даму.       — Объясните мне, что всё это значит? Кто дал вам право забирать моего сына? — холодно отчеканил он.       Богдан встал, пытаясь оправдаться, но женщина сделала шаг навстречу.       — Господин президент, я понимаю, какая сейчас ситуация. Но я не желала зла этому мальчику. Я ему помогла, накормила и напоила. Вы бы хотели попробовать мой борщ?       — Зачем мне пробовать вашу еду, если я могу накормить своего сына сам? Собирайся, Богдан, мы уезжаем.       Когда он ушёл, Богдан едва слышно прошептал: «Спасибо». Он не знал, услышала ли женщина, но знал, что поступил правильно.       Они сидели в машине, когда Леонид заговорил снова:       — Зачем ты принимаешь помощь от пожилых людей? Да и вообще от кого-либо.       — Я…       — Не отвечай. Ты нарушил правило. Ласкарисы не просят помощи у народа. Мы справляемся со всем сами, я говорил тебе это с детства. А теперь ты меня ослушался. Ты наказан.       — За что? — начал возмущаться Богдан, но Леонид продолжил:       — За то, что ослушался. Я говорил тебе? Говорил. Почему ты не послушал? И постоять за себя не можешь? С носом что? Небось скажешь, что упал? Опять защитить себя не можешь? И при этом президентом ещё хочешь быть? — Леонид положил руку ему на голову. — Какой из тебя лидер, если ты позволяешь себе идти на поводу у чувств?       — Отец. Я могу объяснить…       — Объяснять будешь углу, в который встанешь, когда мы приедем домой. Разговор окончен. Ты разочаровал меня.       Отец отвернулся к окну. А Богдан всхлипнул, зажав рот рукой.       Дома их ждал Атрей. Богдан тут же прошёл в угол, опустив голову. Рыдания ему удалось сдержать, но не до конца. Он всхлипывал, стоя у стены.       — Зачем ты так? — начал было Атрей, но Леонид отрезал:       — Так нужно сделать. Не хочу об этом говорить.       Он прошёл на кухню.       — Богдан. Постой пять минут и иди в комнату. Я прикрою тебя, — понимающе произнёс Атрей.       Богдан кивает и отворачивается. Когда проходит время, он тут же заходит в свою комнату, падая на кровать, и начинает навзрыд плакать.       Отец… Он точно помнил, что папа плакал, когда нашёл его там. Зачем сейчас Леонид его наказал? Что он хотел показать ему этим?       «Ненавижу! Ненавижу!» — подросток начал бить кулаками по кровати, пытаясь выместить всю боль, ярость и обиду хотя бы на ней. Покрывало лишь молча принимало это, никак не реагируя.       «Маттиас бы защитил меня от тех хулиганов», — вдруг подумал он, сжавшись в комочек, когда силы иссякли. Ему хотелось, чтобы кто-то обнял его. Приласкал. Сказал бы, что у тебя всё получится. Та женщина, у которой он был сегодня, дала ему эту ласку и поддержку. Но он так давно её не получал…       Неужели отцу важнее политика, чем состояние собственного сына? Почему так больно, чёрт возьми?       Перед глазами мелькнуло лицо Маттиаса. Его последние слова… То, что он сказал…       «Ты недостоин жить», — вдруг услышал Богдан у себя в голове его голос. Он прозвучал так ясно, будто погибший действительно был рядом.       — Нет, нет… — пробормал он…       «Не заслуживаешь!» — это уже голос Ареса. Друг наступал, показывая на него пальцем.       «Жалкий, трусливый ублюдок!» — сказал Тасос. Он кинул в него что-то, и Богдан закричал:       — Хватит! Оставьте меня!       Воздуха стало категорически не хватать. Образы друзей давили на него, дёргали за волосы, за одежду, и Богдану казалось, что они даже рвут её.       — Перестаньте! — закричал он, падая на пол с кровати и отбиваясь от них.       Но удары проходят мимо. Арес склонился над ним. Его живое лицо вдруг стало мёртвым, пустые глазницы и улыбка до ушей остановились прямо напротив Богдана.       «Ты похоронил нас, — глухо произнёс он, — но мы не ушли. Мы не прожили нашу жизнь. И кто же в этом виноват? Ты… Ты… Ты…».       «Ты, ты, ты, ты!!!» — хором заговорили они.       — Хватит! Пожалуйста! Хватит! Оставьте меня в покое! — пальцами он вцепился в волосы, выдрав пару прядей и начав захлёбываться в слезах. — Хватит!       «Ты! Ты! Ты!» — настойчиво скандировали голоса.       — Богдан?       Чужой голос раздался резко. Но Богдан не услышал его.       — Богдан! — Леонид кинулся к сыну, обняв его. — Что с ним? Атрей? Скорую быстро!       — Уже вызвал, Леонид. Скоро будут.       — Отпусти! Отстань, отпусти… — Богдан вырывался из рук отца, который держал его крепко.       Атрей не сводил с него грустного взгляда.       — Леонид.       — Что это? Ты знаешь? — в глазах отца было дикое беспокойство и страх за сына, который продолжал биться.       — Да, — Атрей поправил свою салатовую рубашку. — Это что-то похожее на паническую атаку. Только, возможно, он видит что-то ещё…       — Может, это из-за медальона, — Леонид коснулся его на шее Богдана. — Он показывает то, что скрыто от других глаз.       — Раз так, то тогда его нужно снять. Возможно, видение исчезнет.       Леонид последовал совету друга. Но это не помогло. Богдан начал колотить отца руками по животу, пытаясь бороться с невидимыми врагами.       — Перестаньте так говорить… Я… Хватит… Хватит! Почему вы так со мной?! Вы не мои друзья… Они бы так не сказали… Пожалуйста…       От напряжения корка на раненом носу лопнула, и по лицу потекла кровь. Леонид тут же снял с себя футболку, оголяя тело и касаясь ею раны.       — Салфетки. Быстро, Атрей!       Атрей тут же кинулся в гостиную. А Леонид держал футболку у носа, вытирая кровь, чтобы она не попала сыну на руки. Постепенно Богдан затихал, и президент осторожно убрал одежду от его лица.       — Сынок?       Взгляд прояснился, но слабо.       — Папа, спаси меня. Я не могу… больше… так… Спаси…       Леонид приобнял его.       — Тише, маленький мой. Я здесь. С тобой. Я буду рядом…       Он снова начал плакать. А Леонид плакать не мог. Хотя ему хотелось бы…       Их личный врач, Костас, приехал быстро. Он осмотрел уснувшего Богдана. Покачал головой.       — Так-так-так, — сказал он, поправив очки. — Вы говорите, что он задыхался и с кем-то разговаривал?       — Всё так, доктор, — Леонид сидел рядом с сыном. — Мы сняли медальон, чтобы он не сдавливал шею, но он всё равно продолжал.       — Отбиваться?       — Да. А ещё он говорил, чтобы они перестали.       — Возможно, он видит тех друзей, которые погибли. Соболезную родным и близким, — врач тяжело вздохнул. — Господин президент, я понимаю, что для вас это будет сложно, но вы держитесь. Не отходите от него, у мальчика сейчас крайне тяжёлый, опасный и нестабильный период. Его психика в дичайшем стрессе и шоке. Вы должны быть рядом, чтобы он не ощущал себя одиноким.       — Док, я не могу. У меня работа, я должен спасать страну.       — Задайте себе вопрос, господин президент, ваша жизнь или жизнь вашего сына? И исходя из ответа, действуйте. Если вы сейчас отвернётесь, то потеряете его навсегда.       — Глупости, — сказал Леонид. — Ничего страшного не случится, если я не буду всё время находиться рядом. Но я должен буду изолировать его от школы. Директор не хочет, чтобы Богдан учился с остальными ребятами. Он будет переведён на домашнее обучение, завтра я ему об этом сообщу.       — Но общение со сверстниками… — начал доктор, но Леонид возразил:       — Это мой ребёнок. Спасибо за осмотр, доктор, но вам, кажется, пора. Выход найдёте.       Доктор Костас тяжело вздохнул, затем молча вышел из комнаты.       — Так ты хочешь оставить его на дом? — в комнату зашел Атрей, который всё это время стоял в коридоре.       — Так будет лучше. Мне рассказали, что ему сломали нос. А уборщица его спасла. Я благодарен ей, но это мой ребёнок. Она не обязана была ухаживать за ним.       — Но она хотела как лучше…       — У неё нет детей, Атрей. Она не понимает, каково растить ребёнка одному. Его жизнь под моей защитой.       Сквозь сон Богдан подумал: «она за сутки стала ко мне ближе, чем ты за всё время…».       — Ты хотел сказать «тюрьмой»? — Атрей не сдержал смешка.       Леонид бросил на него недовольный взгляд.       — Это ради его же блага, почему я тебе, как маленькому, должен это говорить? Оставь меня с ним. Лучше принеси первый том «Тихого Дона».       — Ты уже сто раз его читал.       — Мне всё равно. Ценность этой книги не в этом.       Когда Атрей принёс книгу, Леонид открыл её и погрузился в этот казачий мир. Он прекрасно понимал этих героев, ведь сам застал то время.       «Травой зарастают могилы, давностью зарастает боль», — мелькнувшая перед глазами цитата заставила его задуматься.       А ведь правда. Всё имеет начало и конец, вечен лишь тот путь, что идёт в никуда. Откуда он знает это? Книга навеяла мысли?       В ту ночь ему снился небольшой домик близ реки Дон, окружённый зелёной травой, и белая лошадь, которая паслась у воды. А на стуле в комнате Богдана всё ещё висел жёлтый свитер Маттиаса, едва заметно покачиваясь от ветра из открытого окна.